Глава 15
23 июня 2025 г., 19:55
— Секретарь Но, господин Мун прислал список? — устало потирая переносицу, спросил Чонгук, вглядываясь в экран. Ответа не последовало. Только шелест бумаги и неловкая тишина. Новый секретарь оказался нерасторопным, рассеянным и требующим постоянных напоминаний. И вот результат: Чонгук, перебрав весь стол, так и не нашёл нужного документа.
Сейчас, с холодной головой, он понимал: уволить прежнего, проверенного годами помощника, было глупо. Просто тогда, ослеплённый болью, гневом и разочарованием, он искал крайнего. И нашёл. Потому что гораздо легче обвинить другого в своей слепоте, чем признать, что верил слишком сильно.
Намджун шутит, что Чонгук стал личным секретарём своего секретаря. Он смеётся, а Чонгуку не до смеха, особенно когда приходится самому варить кофе, секретарь Но до сих пор не разобрался, как работает кофемашина. Отдел кадров, по мнению альфы, давно пора разогнать, с их подходом в следующий раз ему подберут в помощники студента на стажировке.
— Нашёл! — раздался радостный голос в селекторе. — Да, господин Чон, список у меня!
— Почему он до сих пор у тебя?! — рявкнул Чонгук и выключил связь.
Через минуту дверь приоткрылась. Показалось испуганное лицо, за ним, виноватая фигура. Под «извините» листок лег на стол, и дверь с хлопком захлопнулась. Из-за неё тут же донеслось: «Это сквозняк». Карандаш в руке Чонгука треснул, когда он сдержался, чтобы не заорать в ответ. Сегодня он пообещал себе никого не убивать.
На листе ровными строчками разместились более пятидесяти имён, те, кто когда-то знал его мужа, творил с ним. Сердце болезненно сжалось. Чонгук не обрадовался, когда господин Мун от гильдии художников предложил представить работы покойного супруга на мемориальной выставке. Он так долго прятал эти воспоминания, запирая их в коробки, в шкаф, вглубь себя. От прошлого не убежишь, как ни пытайся.
Стоило только развязать верёвки и снять пыль с холстов, и всё вернулось. Аромат красок. Солнечные полоски на полу той самой квартиры. Пятна на одежде, на шторах, на коже. Тёплая неразбериха из сотен палитр, тюбиков и набросков. Ссоры из-за холстов, расставленных по всему дому, и бесконечные поиски «той самой кисточки». А потом поцелуи, смех и ночи, в которых было больше страсти, чем в любой картине.
Слеза скатилась по щеке, не замеченная. Упала на лист рядом с одной строчкой: Ким Тэхён +1
Чонгук даже не сомневался, кто этот «+1». Усмешка, горькая и болезненная, тронула его губы. Он сразу представил Джина в сопровождении Тэхёна, их руки скользящие друг к другу, их взгляды, их шёпоты у картин. Возможно, у работ, написанных его мужем. Возможно, у тех, что были посвящены ему самому.
Чонгук мог бы легко вычеркнуть их. Одним росчерком. И не видеть. Не чувствовать. Не разрываться от ревности. Но он мазохист, и честен с собой. Он скучает. До боли. До дрожи. И если не может быть рядом, то готов хотя бы смотреть со стороны. Пусть и зная, что это не для него.
Безумие.
Желание работать исчезло. Чонгук отменил встречи, попросил перенести всё на завтра. Он поехал домой. Но по пути свернул, сделал крюк. Мимо кафе Джина. Просто чтобы… увидеть. Слабость, которую он позволил себе только сегодня.
Он замедлил ход, вглядываясь в лица за стеклом. Сердце стучало громче, чем мотор. Он искал только одно лицо. Но не нашёл. Ни за стойкой, ни за любимым угловым столиком.
Чонгук припарковался, зашёл внутрь. Заказал кофе. Что-нибудь на десерт: «на ваш вкус». Уселся у окна, всё ещё надеясь. Дверь для персонала хлопала. Трижды. И каждый раз сердце в груди замирало, вдруг сейчас. Вдруг он. Но его не было.
Чонгук встал. Расплатился. Вышел, сжимая стакан и бумажный пакет.
— Зачем я вообще пошёл туда? — буркнул себе под нос. На что он надеялся? Что скажет «привет»? Подойдёт? Поздоровается, как будто между ними не было ни боли, ни поцелуев, ни планов? Нет. Хорошие знакомые так не целуются.
— Почему всё так сложно? Почему любовь — это так сложно? Или это я просто невезучий? — тихо спросил он отражение в зеркале заднего вида. Сердце болезненно сжалось. Разум молчал. Всё ещё побеждённый.
Он должен двигаться дальше. Вернуться туда, где Джин был просто случайной встречей. Воспоминанием. Невозможным миражом.
***
— Красиво, — неожиданно раздался за спиной голос, и Чонгук вздрогнул, едва не выронив стакан с недопитым виски. Хосок стоял позади кресла в своей розовой пижаме с мягкими зайцами, той самой, которую им подарил Джин. Подпрыгнув на носочках, малыш старался заглянуть через плечо отца на картину, что висела напротив. — Давно ты тут, мышонок? — мягко спросил Чонгук, отставив подальше стакан, и протянул руки. Хосок ловко взобрался к нему на колени, обвив руками за шею, а альфа крепко обнял его и поцеловал в растрёпанную макушку. — Мне приснился страшный сон. Я испугался. Хотел лечь с тобой, но в спальне тебя не было… — тараторил малыш, зарываясь носом в отцовскую шею. — Я пошёл тебя искать. Увидел свет и зашёл. Он немного отстранился, указал пальцем на картину. — Пап, это же ты? — Угу, — кивнул Чонгук, прижимая подбородок к его голове. — А этот малыш на руках, это я? — Да, ты. — А дядя, который держит тебя за руку? У него лица нет... — Хосок с интересом смотрел на фигуру в тени. — Почему так? Простой вопрос, заданный детским голосом, вонзился в сердце. Действительно, почему? Почему на всех картинах, где они с ним вдвоём, у омеги не было лица? Тогда, много лет назад, Чонгук спрашивал об этом. А муж лишь пожимал плечами и с ленцой отвечал: «Так вижу». Тогда это все казалось ерундой. Художественный приём. Но теперь, спустя время, всё казалось другим. И ответов не было. И уже не будет. — Просто так, малыш. — Чонгук осторожно гладил Хосока по спине. — Он не любил рисовать лица. Иногда художники так делают. Хосок на секунду задумался, но быстро потерял интерес. Заворочался у отца на коленях, стараясь повернуться лицом. В процессе больно ткнул его коленкой в живот, но Чонгук только охнул и подхватил сына, чтобы тот не свалился. Наконец устроившись поудобнее, Хосок уставился на него в упор. Лицо было серьёзным, взгляд тяжёлый. Чонгук сразу понял, что сейчас будет непросто, потому что смотрел он точно как Джин, в те моменты, когда тот что-то подозревал. Хмуро, упрямо, колюче. — Ну? — вздохнул Чонгук. — Что на этот раз, мышонок? Он мысленно приготовился к новым переговорам по поводу дорогого гаджета «как у дяди Намджуна». Уже не злился, просто устал. Намджун, взрослый дядя, который хвастается перед ребёнком техникой. Надо будет поговорить с ним, пока он с Юнги не обзавёлся своими детьми. Иначе те вырастут такими же троллями. Но вместо привычного: Купи... Прозвучало: — Пап... когда Джин хён придёт? Чонгук не сразу нашёл, что сказать. Хосок продолжил сам, запинаясь, захлёбываясь в словах. — Ты говорил, он занят, но уже десять дней прошло! Он... должен был освободиться, да? Или... он... он меня больше не любит? — губы задрожали. — Он не придёт больше? Я же ничего плохого не делал! Я всегда вёл себя хорошо... Слёзы медленно потекли по щёчкам. У Чонгука внутри всё сжалось в точку. Это был тот страх, который он гнал прочь. Та боль, которой он боялся сильнее собственной. Слёзы сына. Он не знал, как сказать, что Джина не будет. Что не будет утренних объятий на кухне, каши с фруктами, за которые Джин всегда ворчал. Что не будет тёплой руки, что накрывает его, когда он засыпает под сказку. Не будет кино на троих, где Джин держал его на коленях, а Чонгук украдкой любовался обоими. Он солгал тогда. И солжёт сейчас. — Он придёт. — Голос дрогнул, но Чонгук стиснул зубы и продолжил. — Обязательно. Просто ещё немного занят. Завтра. Завтра я его сам привезу. Отругаю и привезу, честно. Только не плачь, мышонок. Он пообещал то, что не мог выполнить. — Обещаешь? — прошептал Хосок, вытирая слёзы. Глаза его снова засияли, как будто ничего не произошло. — На пальчиках. — Хосок протянул мизинец. Чонгук замер на долю секунды. А потом переплёл пальцы. Большие пальцы коснулись, как положено. Обещание принято. Обещание, которое он не сможет сдержать. И когда сын, уткнувшись ему в плечо, начал дремать, он прошептал одними губами туда, в темноту: — Прости меня, Джин… Я просто не знаю, как сказать ему, что тебя больше нет. Не потому что ты умер. А потому что… ушёл. И, возможно, навсегда. Он закрыл глаза, сжимая в объятиях Хосока, будто тот мог заглушить боль. Будто тёплое дыхание ребёнка могло залечить трещины на сердце. Но даже в этой тишине прощание звучало слишком громко. Слишком осязаемо. Он знал, ему нужно поставить точку. Хоть какую-нибудь. Убедиться, что всё действительно закончено.***
И вот он здесь. Стоит в стороне, почти сливаясь со стеной, будто лишний на этом празднике памяти и искусства. Быть незаметным. Стоять в стороне. Наблюдать. Уговаривать себя, что всё это, просто форма прощания. Последний раз увидеть и отпустить. Это был его план. Но всё рухнуло в одно мгновение. Стоило только увидеть его. Ким Тэхена. Тот стоял в центре группы людей, возле картин, и громко, слишком громко, восхищался живописью. Привлекал внимание, жестикулировал, раздавал фразы, будто со сцены читал монолог. Чонгуку стало противно. Слишком громкий. Слишком самодовольный. Слишком неподходящий для тихого, домашнего Джина. Альфа недовольно цокнул языком, отвёл взгляд, пытаясь рассмотреть в толпе того, ради кого вообще пришёл. Но Джина нигде не было. Это странно. Ведь приглашение пришло на двоих. А значит, Джин должен быть здесь. Он ведь не отпускает своего альфу ни на шаг, не так ли? С этой мыслью Чонгук выходит из тени и приближается к толпе. Встаёт чуть позади. Слушает. И с каждой секундой его злость нарастает. Тэхен несёт чушь. Пафосную, фальшивую, поданную под соусом "экспертного мнения". Разве это можно выносить? Разве можно стоять спокойно, когда этот клоун, кичась знаниями, позволяет себе трактовать смысл чужого труда: его смысла, его боли, его семьи? — …только посмотрите на эти брызги! — вещает Тэхен. — Художник явно хотел уничтожить своё творение. Здесь, вспышка ярости. Тут, след сомнений. Словно он борется с собой… Чонгук сжимает кулаки. Старается не сорваться. Глубоко вдохнув, берёт бокал вина у официанта и делает несколько больших глотков, смягчая дрожь в руках. Он не должен ударить. Пока. — Вы знакомы с художником? — его голос разрезает воздух, как острое лезвие. Он смотрит прямо в глаза Тэхену, и в его улыбке, вся злость мира. Альфа поворачивается. Публика замолкает. Они словно почуяли запах крови, будет шоу. — С чего такой вопрос? — осторожно отвечает Тэхен, быстро приходя в себя. — Потому что эта картина моего мужа. — Чонгук делает шаг ближе. Его голос спокоен. Леденящий. — А брызги? Наш сын. Тогда ещё совсем малыш. Решил "помочь папе". Ему понравилось, и он оставил. Память, знаете ли. Не экспрессия, не ярость. Детская шалость и любовь. Пауза. Идеальная. Тихий гул недовольства проносится по толпе. Люди начинают расходиться. Кто-то хмыкает. Кто-то уходит с кривой ухмылкой. Чонгук склоняет голову: — Не извиняйтесь. Вы же не знали. Тэхен на мгновение теряет лицо, но быстро восстанавливается. — Приглашение мне досталось случайно… Я не хотел… — Не утруждайте себя оправданиями. — отрезает Чонгук. — Они больше не интересуют. Скажите лучше: вы здесь один? Слишком прямолинейно. Слишком быстро. Слишком волнительно. Но Джина он так и не увидел. — Нет, — отвечает Тэхен с улыбкой. — Он у шоколадного фонтана. Сладкоежка, что с него взять. Он достаёт телефон. Звонит. Через минуту рядом появляется невысокий омега, цепляется за рукав, целует Тэхена в щёку. — Котёнок, скажи привет. — мурлычет Тэхен, притягивая его за талию ближе и легко целуя в губы. Весь воздух вышибает из лёгких Чонгука. — Это… — он не может выговорить. Он ждал Джина. Он готовился увидеть Джина. Его мысли, голос, движения были только о нём. А теперь перед ним кто-то другой. И смех. И пощёчина. — Вы так смотрите, будто призрака увидели. — усмехается Тэхен. — Или ждали кого-то другого? — Джин. — выдыхает Чонгук, делая шаг вперёд. — Ким Сокджин. Почему это не он? Почему ты называл его своим парнем? Теперь Тэхен больше не улыбается вежливо. Лицо меняется. Улыбка становится ядовитой. Он аккуратно поправляет галстук Чонгука и склоняется к уху: — Ах, бедный Сокджини… снова один. Снова поверил. Снова раскрылся. Ты прогнал его, да? Без объяснений. Без права на оправдание. Просто вычеркнул. А ведь он так верил, что это "навсегда". Он любил тебя. До последнего. А теперь сломлен. Сломан тобой. Чонгук бьёт. Без слов. Прямо в челюсть. Жёстко. Звонко. До хруста, от которого скривились лица даже у тех, кто смотрел со стороны. Тэхен отлетает назад и падает, упираясь локтем в пол, морщась от боли. Омега, стоявший рядом, ахает и бросается к нему, тянет руки, чтобы помочь, но Тэхен резко отмахивается, хрипло рассмеявшись. На губах у него появляется усмешка: злая, искренняя, почти довольная. — Не дурно, — хрипло усмехнулся Тэхен, вытирая тыльной стороной ладони кровь с уголка губ. — Но, знаешь, Чон Чонгук… я даже должен сказать тебе спасибо. Ты сделал то, что я не смог, разжёг в нём что-то дикое. От него теперь сексуальностью пышет, чувствуется за версту. Ты разбудил в нём зверя. Он медленно поднимается на ноги, стряхивая с себя пыль и остатки уязвлённого достоинства. Пальцы шевелятся, взгляд становится острее, опаснее. — И, если мне снова удастся быть рядом с ним… это уже не будет тот наивный, добрый Джин. Это будет тот, кто научился ненавидеть. Особенно тебя. Чонгук молчит. Смотрит на него с такой тишиной в глазах, будто внутри бушует буря. Только дрожащий кулак выдаёт, он едва держится. Еще одна секунда, и, возможно, сдержаться не получится. — Ключевое слово здесь если, — холодно бросает Чонгук, выпрямляясь. — Я сделаю всё, чтобы этого не произошло. Ты к нему и на метр не подойдёшь. Тэхен усмехается, потирая разбитую челюсть, будто его это только развлекает. — Что, запрёшь его в башне и посадишь рядом на цепь дракона? — усмешка на его лице становится ядовитее. — Интересно, этот дракон сейчас рядом с ним… или ты всё еще здесь, вместо того, чтобы быть там? Он делает шаг ближе, почти нависая: — Я, между прочим, прямо отсюда собирался поехать к нему. Утешать. Помогать зализывать раны после твоего предательства. Такой он ранимый, хрупкий. Я знаю, как к нему подойти. Он наклоняется, будто хочет прошептать секрет, но голос звучит чётко: — Ты удивительно легко выходишь из себя. И знаешь, почему? Потому что ты слаб, Чон Чонгук. А слабым не место рядом с таким, как мой милый Сокджини. Чонгук усмехается тонко, безрадостно. Он выдыхает медленно, будто выдавливает из себя последние остатки ярости, не позволяя ей снова рвануть на волю. Он делает шаг навстречу, и говорит тихо, но в этом голосе сталь, обмотанная бархатом: — Ты ошибаешься, если думаешь, что моя злость — это слабость. Я зол, потому что люблю. Потому что потерял. Потому что был глуп. Но знаешь, Тэхен?.. Глупость лечится. А вот твоя болезнь нет. Он медленно наклоняется, теперь уже он у чужого уха: — Ты играешь чужими жизнями ради удовольствия. Но забыл одну вещь. Я не игрушка. И Джин не твой. Никогда не был. И не будет. Он отстраняется, чуть склонив голову: — Я не стану бить тебя снова. Это слишком легко для такого, как ты. Я просто верну его. Тэхен сжимает челюсти, но уже не улыбается. В его глазах раздражение и злость, как у охотника, у которого забрали добычу. — Он не простит тебя, — бросает он, но звучит уже не так уверенно. — Это его выбор, — отвечает Чонгук. — Но, если мне дадут хоть шанс… хоть один… я не отпущу его. Никогда. Он развернулся, не бросая прощаний. Оставляя за спиной гул голосов, напряжение в воздухе и разбитую улыбку Тэхена. Сейчас для него есть только один путь, обратно к Джину. Пока ещё не поздно. — Джин… — шепчет он. — Прости меня. Только прости, если сможешь.***
Джин хочет стать страусом. Спрятать голову в песок, исчезнуть из этого мира. Он не хочет думать. Не хочет решать. Он хочет только тишины: звенящей, гнетущей, пугающей своей пустотой. Ему нужно остаться один на один с собой. Услышать свои мысли сквозь шум боли, тревоги, хаоса. Понять, что теперь будет дальше. Как жить после Чонгука. Теперь он не едет после работы в ту квартиру, где пахнет кофе, гречишной подушкой и сильными руками. Он едет к себе. В пустоту. В одиночество. И эта тишина бьёт громче любого крика. Как снова привыкнуть к вечерам, где нет ни поцелуев, ни объятий, ни звука детского смеха? Где единственное тепло от старого пледа, а не от человека, рядом с которым было безопасно засыпать. Как перестать ощущать его прикосновения, когда пальцы всё ещё помнят его кожу? Как стереть воспоминания о поцелуях, которые разрывали внутри фейерверками, когда каждый вдох до сих пор с привкусом тоски? Но, он знает, он справится. Он уже пережил Тэ, справился с той всепоглощающей болью, которая разрывала его изнутри. Значит, справится и сейчас. Чонгук был надеждой, тихой, нежной, почти невозможной. Он стал тем, кто заставил поверить: и для него есть шанс. На любовь. На семью. На «долго и счастливо». Чёртово желание. И сумасшедший Мин Юнги. Именно он уговорил Джина поверить, что, если записать своё самое заветное, оно обязательно сбудется. Глупость, казалось тогда. Детская наивность. Но Джин всё-таки написал. И забыл. А потом появился Чонгук. И всё изменилось. Были тёплые вечера, уютные объятия, детский смех, совместные ужины. Было счастье. Настоящее. Живое. Его. И в эти дни Джин верил, желание исполнилось. Возможно, это и была та самая магия. А то, что всё закончилось… не чья-то вина. Ни его, ни Чонгука. Просто вселенная решила иначе. Теперь осталось лишь одно, научиться жить без этого. Забыть, как он был счастлив. Принять, что счастье было, но прошло. И больше не плакать по ночам. Не искать глазами в толпе знакомый силуэт. Просто жить. Дышать. И когда-нибудь снова проснуться утром, и не чувствовать пустоты. Он даже не звонит Юнги, хотя знает, тот бы пришёл. Без вопросов, без упрёков, просто бы обнял и остался рядом. Но сейчас у Юнги другая жизнь. Счастье. Намджун. И Джин не хочет отрывать их от этого. Не хочет снова быть чьей-то болью, грузом, раной. Юнги уже слишком много раз собирал его из осколков. Пусть хоть теперь эти осколки лежат в тишине. Молча. Без просьб о помощи. Он пробовал спастись работой. Уйти в неё с головой. Кафе всегда было его тихим прибежищем, местом, где он чувствовал себя нужным. Но теперь и оно не спасает. Не отвлекает. Не лечит. Не греет. Каждый день за столиками сидят влюблённые пары. Кто-то держит за руку, кто-то гладит щёку, кто-то смеётся, склонившись над чашкой капучино. Джин наблюдает за ними и чувствует, как внутри что-то снова трещит. Тонко, хрупко. Почти неслышно — но с каждым разом больнее. Сердце сжимается до рези. До пустоты. Возвращается тоска, та самая, липкая, парализующая. Она тихо шепчет в самое ухо: «Ты не нужен. Ты не достоин любви.» Но ведь он боролся. Боролся за своё, за их общее счастье. Нашёл в себе силы встать, выпрямиться, сказать "нет" прошлому. Он отстоял себя перед Тэхеном, вычеркнул его из своей жизни окончательно, бесповоротно. Сжёг мосты и захлопнул дверь. Джин был уверен, что наконец-то свободен. Он просто не думал, что Тэхен способен на такую подлость. Не ожидал, что тот зайдёт так далеко, что втянет в их личную историю Чонгука, человека, которому Джин доверился, раскрылся, отдал всего себя. И, возможно, именно в этом и была его ошибка. Он не поделился. Он молчал. Не рассказал Чонгуку, не предупредил, не объяснил. Надеялся справиться сам. Думал, защитит альфу молчанием. Видимо, только он один берёг ту хрупкую ниточку, что связывала их. Только он боялся спугнуть, разрушить, потерять. Только он боролся. А Чонгук… Чонгук просто отстранился. Без попыток разобраться. Без желания услышать. Он не задал ни одного вопроса, не посмотрел в глаза, не спросил: «Что происходит?» Просто решил для себя, что Джин предатель. И всё. Точка. Как будто всё, что было между ними, не стоило даже сомнения. А ведь стоило. Чёрт побери, стоило. Возможно, спроси он тогда, всё было бы иначе. Возможно, сейчас Джин стоял бы у плиты, помешивая суп и поглядывая на часы. А потом они втроём сидели бы на диване: Хосок устроился бы у него на коленях, возбуждённо пересказывая свой день, пока Чонгук нёс бы в гостиную бокалы и бутылку вина. Возможно, позже, когда экран телевизора засветился бы началом фильма, Чонгук притянул бы его ближе, поцеловал бы в висок и обнял за талию. И Джин, затаив дыхание, снова бы услышал безмолвное: — Ты дома. Но всё это только в голове. Только в сердце. И чем сильнее он в это верит, тем больнее понимать, что в реальности этого больше нет. Сейчас он один. В пижаме. На полу. В ворохе бумажных платочков. С залитыми слезами щеками. С включённой дорамой, которую он пересмотрел уже десятки раз. Он смотрит, как герой спасает умирающего под завалами. Как тот, держась из последних сил, не отпускает руку. Как за его спиной рушится мир, но он держится, до последнего. И Джин плачет. Потому что у них счастливый финал. А у него нет. Герой выживет. Найдёт любовь. Пройдёт все испытания, научится верить. А Джин… просто живёт. И тут стук в дверь. Сначала тихий, едва различимый, будто кто-то передумал в последний момент. Потом чёткий. Настойчивый. Ровный. Требовательный. Джин вздрагивает. Он не ждал никого. Но ноги сами несут его в сторону входа. Подходит, замирает перед дверью. И вдруг чувствует… запах. Едва уловимый, но такой родной. Не пряная корица. Не резкий парфюм. Это Чонгук. Стук повторяется. За дверью шаги. Нервные, неуверенные. Сзади, из глубины квартиры, раздаётся мелодия звонка. Джин машинально идёт за телефоном, глядит на экран. Имя, которое сердце запомнило лучше, чем разум: Чонгук. Пальцы сжимаются в кулак. Ответить? Прогнать? Или открыть, выслушать… а потом уже решать? Он делает выбор. Возвращается к двери. Поворачивает замок. И сразу руки. Те самые. Сильные. Теплые. Родные. Чонгук прижимает его к себе так, будто боится, что тот исчезнет, если ослабит хватку. Секунда, и Джин застывает в этом прикосновении. Оно прекрасно. Оно как дом, который давно разрушен, но ты всё ещё помнишь, как он пах. А потом рывок. Он отталкивает Чонгука от себя с силой, которую не ожидал от самого себя. — Отпусти! — хрипло, с надломом. — Не смей ко мне прикасаться. Альфа не сопротивляется. Только шепчет, не отводя взгляда: — Прости… Прости, малыш. Я пришёл. Я не отпущу тебя больше. Я всё исправлю. Только позволь… Позволь мне остаться. Джин сжимает зубы. Его губы дрожат, но он не плачет. Он смотрит прямо в глаза. Живые. Настоящие. И всё ещё… любящие? — Ты ушёл, Чонгук. Ты не спросил. Не поверил. — Я был дураком. — Ты был моим всем, — шепчет Джин. — И сам это разрушил. — Я всё соберу заново, — тихо, почти не слышно. — Нельзя собрать то, что разбито, — глухо говорит Джин. Он видит, как от этих слов Чонгук морщится, будто от физической боли. Но вместо того чтобы отступить, альфа делает шаг вперёд, снова притягивает его в объятия, осторожно, но решительно, и почти силой проталкивает вглубь квартиры, сам заходя следом, не давая омеге закрыть перед ним дверь. — Я дурак, — выдыхает он. — Самый большой дурак на свете. Я так виноват перед тобой, и знаю, ты вряд ли простишь… но я попытаюсь. Чонгук держит Джина за плечи, почти трясёт, срываясь на шёпот: — Я должен был спросить. Довериться. Поверить тебе, а не картинке. Не рубить сгоряча. Прости… умоляю. Я сделаю всё. Пойду на всё. Если ты только позволишь снова любить тебя. Позволишь быть рядом. Дышать тобой. Чувствовать тебя. Жить тобой. Джин смотрит на него и внутри словно хрустит лёд. Такого Чонгука он не видел никогда. Но этого мало. — Как же я тебя ненавижу, — едва слышно шепчет он, и обессиленно обмякает в его руках. Он ждал этих слов. Ждал две недели. Ждал ответа. Шанса. Надежды. Тогда. Когда всё ещё можно было спасти. А теперь… он не хочет ничего. Он хочет уснуть и проснуться в тот день, когда Юнги потащил его в тот проклятый клуб и просто не пойти. Остановить всё, прежде чем оно началось. Не влюбляться. Не надеяться. Не рушиться. Джину больше ничего из этого не нужно. Ни объятий, ни оправданий, ни обещаний. Всё слишком поздно. Внутри него всё опустело. Всё выгорело, как выцветшее письмо, слишком долго пролежавшее под солнцем. Там, где ещё недавно бушевал ураган чувств: надежды, желания, страхи, любовь, теперь только пепел. Едкий, липкий, оседающий на языке и в лёгких. Ему больно даже дышать. Голова наливается свинцом от бессонных ночей и сотен прокрученных в голове диалогов, которых никогда не было. Глаза предательски щиплет, а в ушах шумит, будто он находится под водой. Кажется, если сделать ещё один вдох, и он сломается. Просто треснет пополам. И исчезнет. Организм принимает решение за него. Медленно, но уверенно. Он больше не выдерживает. Он сдаётся. Не потому что слаб, а потому что всё, лимит исчерпан. В душе словно кто-то нажал на рубильник: выдох. Стоп. Довольно. И запах Чонгука, тот самый, родной, с тонкими пряными нотами, с которым ассоциировались дом, тепло, защита, срабатывает как мощнейшее успокоительное. Обволакивает. Туманит разум. Разрешает не думать. Не решать. Просто быть. Веки становятся тяжёлыми, будто засыпаны песком. Тело теряет очертания, оно больше не его, оно просто… есть. Мягкое. Ватное. Безвольное. Словно он растворяется в воздухе. Он не протестует, когда сильные руки осторожно подхватывают его под колени и под спину. Не делает попыток вырваться, когда Чонгук прижимает его к себе, крепко, как нечто бесконечно дорогое, что боится уронить. Не произносит ни слова, когда его несут куда-то вглубь квартиры, вглубь мягкой темноты, где не нужно быть сильным, не нужно держать лицо, не нужно ничего объяснять. Ему всё равно. Он устал. Так, как не устают даже после тяжелейших физических изнурений. Он устал душой. Потому что боролся изо всех сил. За них. И всё в одиночку.
