Одно желание на двоих

      Чонгук мягко касается ладонью лица Джина, проводит большим пальцем по щеке, спускаясь к линии губ. Подушечкой пальца едва нажимает на нижнюю губу, борясь с острым желанием наклониться ближе, поцеловать медленно, с жадностью, провести языком, прикусить и смотреть, как медленно исчезает отпечаток от его зубов.       Джин, даже во сне, хмурится и поджимает губы. Чонгук сразу отдёргивает руку, не желая его разбудить. Он подлаживает ладони под щеку, устраиваясь ближе, и просто смотрит. Не отрываясь. Джин похудел. Скулы стали острее, кожа болезненно бледной, без привычного румянца. Под глазами тень усталости и боли. Следы бессонных ночей и слёз.       И всё это — его вина. Он, Чон Чонгук, сломал того, кого хотел оберегать. Одной жизни будет мало, чтобы всё исправить. Чтобы заслужить прощение. Чтобы снова увидеть в его глазах свет, а не боль. Если бы он только мог повернуть время назад…       Но теперь он здесь. И если Джин, даже не словами, даже не жестом, а просто одним дрожащим ресничным взмахом, еле заметным взглядом или полунамёком покажет, что готов дать ему шанс… Чонгук вцепится в этот шанс всеми силами. Он пройдёт через любые испытания, чтобы вернуть его. Снова влюбить в себя. Стать для него не болью, а домом.       Это утром может стать последним для них. Джин может выгнать его, даже не дослушав. Может не поверить, и будет прав. Но Чонгук всё равно останется. Будет доказывать. До тех пор, пока не услышит главное: «Останься».       Даже сейчас, несмотря ни на что, всё внутри зовёт его к одному, притянуть Джина к груди, обнять хрупкие плечи и уткнуться носом в его смольную макушку. Он изголодался по этому запаху. По теплу. По уюту, который исходил от Джина, как от чего-то родного, неотъемлемого.       Чонгук пододвигается чуть ближе, сдерживая себя, словно на грани, и всё-таки касается губами его лба. Коротко. Почти невесомо. Прикрывает глаза, позволяя себе один-единственный вдох: глубокий, полный. Родной аромат наполняет лёгкие, захватывает дыхание, вызывает болезненное, почти мучительное облегчение.       Но Джин шевелится. Он ворочается, отворачивается к нему спиной, словно инстинктивно хочет сбежать из этого сна или от него. Чонгук не даёт. Осторожно, деликатно, но решительно тянет его за плечо, разворачивая обратно. Джин недовольно сопит, чуть морщит нос, но поддаётся. Укладывает голову на его плечо, прячет нос в изгиб шеи и с первым тёплым дыханием, скользнувшим по коже, по телу Чонгука пробегает дрожь.       Омега ещё немного ворочается, устраиваясь удобнее, и наконец затихает. Его нога ложится на бедро, а ладонь, тёплая, беззащитная, останавливается у Чонгука на груди, прямо над сердцем, оно замирает. Сладкая нега растекается по жилам. Альфа выдыхает с усилием и накрывает пальцы на его груди, будто клянётся, что никогда больше не отпустить. Второй рукой обнимает его за талию, прижимая ближе.       Ближе. Теснее. Навсегда, если бы это было возможно. И в этот момент, среди тишины, Чонгук клянётся: Джин больше никогда не будет плакать из-за него. Если и будут слёзы, то только от счастья.       Слова Тэхена продолжали гудеть в голове, словно набат, не давая покоя. Они толкали его к действию, срывали с места, вырывали из привычной нерешительности. Потерянное время, вот что глодало его изнутри. Он хотел его вернуть. Исправить. Забрать у тишины те дни, что сам бездумно отдал в руки обиде и гордости. Всё это время он будто гнался за призраком, за тенью Джина, когда нужно было всего лишь протянуть руку, ухватить и больше не отпускать.       Он был полон решимости, пока не оказался у его двери. Стоило приблизиться, как уверенность растаяла. Рука, занесённая для стука, повисла в воздухе, а потом опустилась. Чонгук прислонился спиной к холодной стене и закрыл глаза. Все фразы, что он мысленно повторял по дороге, теперь казались бессмысленными. Что он скажет? Что может оправдать его молчание, его недоверие, его бегство? Всё, что ему сейчас оставалось, это надеяться, что Джин хотя бы откроет дверь.       Чонгук ещё какое-то время стоял, уговаривая себя, прокручивая в голове возможные сценарии. Потом взъерошил волосы, будто пытаясь стряхнуть с себя сомнения, и решительно постучал. Один раз. Тихо. Прислушался. Тишина.       Прошла минута, может две. Казалось, каждая секунда длилась вечность. Он постучал снова, громче, настойчивее. И снова в ответ ничего. Только вязкое, предательское молчание.       Нервы начали сдавать. Он зашагал из стороны в сторону, отмеряя шагами узкий коридор. Что, если Джин просто спит? Или… что, если он слышит, но не хочет открывать? Выходя из машины, он успел заметить: в окнах квартиры горел слабый свет. Джин дома. Он чувствовал это. Даже если омега заснул перед телевизором, второй стук должен был его разбудить.       Чонгук задержал дыхание, глядя на дверь. С той стороны человек, которого он предал. Которого любит. С этой он сам. Уставший, виноватый, полный боли. И между ними всего лишь тонкий деревянный барьер. Или целая пропасть.       Он поднял руку, чтобы постучать в третий раз. Постучав ещё несколько раз, настойчиво, почти с мольбой, и снова не получив никакого ответа, Чонгук начал по-настоящему тревожиться. Он похлопал себя по карманам в поисках телефона, нашёл его во внутреннем кармане пиджака. Разблокировав экран, он сразу же открыл контакт, тот самый, который в порыве боли и ярости был отправлен в чёрный список.       Палец завис над экраном, словно сам решал, стоит ли. Чонгук колебался. Он уже стоял у двери, он уже дошёл до конца и всё, что оставалось, нажать «вызов».       Гудок. Один. Второй. Третий. Казалось, будто между ними пролегают вечности. Мир застыл в тревожном ожидании и вдруг дверь распахнулась.       На пороге стоял Джин. Лицо измученное, глаза воспалённые. Следы слёз всё ещё не высохли на щеках. В его взгляде была и растерянность. Чонгук остолбенел, он не был готов к такому. Его сердце сжалось от одного этого взгляда. А потом, как будто прорвало.       Омега расплакался, ударил его кулаками в грудь, пробормотал сквозь всхлипы "уходи", "ненавижу", "не смей прикасаться". Пытался вырваться из его рук, царапался, дрожал всем телом. А Чонгук стоял и держал. Не отпускал. Обнимал крепко, как будто мог склеить всё обратно, только бы не позволить ему снова разбиться.       Слова утешения не имели значения. Он повторял их шёпотом, бессвязно, сбивчиво, как мантру: — Прости… пожалуйста… я дурак… я здесь… я с тобой…       А потом Джин вдруг замолк. Как будто выключился. Его тело стало вялым, голова упала на плечо альфы. Он больше не боролся. Не шептал. Даже не плакал. Просто замер.       Чонгук перепугался до дрожи. Он поднял его на руки и почти бегом отнёс в спальню, уложил на постель, поправил плед. Подумывал уже позвонить в скорую, руки тряслись, когда он пытался разблокировать телефон. Но тут Джин вдруг глубоко вздохнул, судорожно, но ровно, и в следующее мгновение из его носа донеслось тихое сопение.       Он спал. Организм сдался раньше, чем сердце. Перенапряжение, истерика, бессонные ночи, всё обрушилось разом. Сон стал единственным способом выжить.       Чонгук сел рядом и просто смотрел на него. А потом сгорбился, спрятал лицо в ладонях и выдохнул с дрожью:       — Прости меня. За всё. Я всё исправлю. Обещаю...

***

      Первые лучи предрассветного солнца, пробиваясь сквозь пелену серых облаков, осторожно заглядывали в незашторенное окно. Свет был мягким, едва тёплым, как дыхание нового дня, которое не решается разбудить спящих. Комната заливалась спокойствием, но внутри Чонгука всё было напряжено до предела.       Он не сомкнул глаз ни на минуту.       Всю ночь он просто лежал рядом, вдыхал знакомый запах, вслушивался в ровное дыхание Джина и боялся, до оцепенения, того момента, когда омега проснётся. Что он увидит в его глазах? Слёзы? Боль? Ту самую пустоту, которую Чонгук сам же оставил?       Он боялся, что услышит тишину, в которой будет жить только одно: "Я не прощу тебя". Осторожно, почти не дыша, Чонгук приподнялся и медленно высвободил себя из объятий спящего. Каждый миллиметр движения давался с усилием так, словно он опасался разрушить хрупкое равновесие. Его руки всё ещё помнили тепло тела, и, убирая их, он чувствовал, будто предаёт сам себя.       Джин заворочался, тревожно вздохнул, почувствовав внезапную пустоту рядом. Чонгук замер, стиснув челюсть, мысленно умоляя омегу не просыпаться… ещё немного. Ему нужно было хотя бы несколько секунд, чтобы собраться, чтобы не дрожать от страха перед этой встречей взглядов.       Солнце, поднявшееся выше, теперь заливало всю спальню тёплым золотым светом. Один луч лег прямо на лицо Джина, осветив его щеки, ресницы, запутанные волосы. Он сморщил нос, зажмурился от непривычного света, а потом, в попытке спрятаться, отвернулся на бок.       Футболка, в которой он спал, съехала с плеча, обнажив бледную кожу до дрожи знакомую, до боли родную. Линия ключицы хрупкая, будто вырезанная из тонкого фарфора; округлое плечо, то самое, на которое он когда-то клал ладонь, чтобы чувствовать: Джин рядом, Джин его.       Он выглядел беззащитно. Почти нелепо с растрёпанными волосами, в мятых шортах и с носом, спрятанным в подушку. Домашний. Тот самый. Его. И что-то внутри Чонгука болезненно сжалось. Так, будто сердце решило напомнить: это твоя слабость и твоя любовь. Он не имел права думать об этом. Не после того, что сделал. Но Джин всё ещё здесь. И, может быть, только может быть, у него есть шанс заслужить ещё один день рядом.       Чонгук осторожно коснулся губами оголённого плеча Джина, оставляя на коже лёгкий, почти невесомый поцелуй, и аккуратно укутал его одеялом. Ответом стало недовольное кряхтение и то, как одеяло вновь оказалось сброшено вниз, к ногам. Чонгук цокнул языком и тихо усмехнулся, Джин умудрялся капризничать даже во сне.       Он потянулся за одеялом снова и вздрогнул от резкой, пронзительной трели телефонного звонка, которая эхом разнеслась по всей квартире, словно взрыв в тишине. Альфа бросил взгляд на кровать и выдохнул с облегчением: Джин не проснулся, только глубже вдохнул, зарывшись носом в подушку.       На цыпочках Чонгук выбрался из спальни и, прикрыв за собой дверь, ответил на звонок, почти шепча:       — Пап…       — Отец, он придёт? — раздался в динамике бодрый и немного возбужденный голос Хосока. Чонгук не успел ответить, трубку тут же перехватили.       — Кто такой Джин? — голос его отца был строгим и настороженным. — Что происходит, Чонгук?       — Хосок… — простонал он, едва не хлопнув себя по лбу. Альфа прижал телефон к уху сильнее и зашёл на кухню, аккуратно притворив за собой дверь.       — Что Хосок? Что ты там ему наговорил, если ребёнок полночи не спал и всё твердил про какого-то Джина?! — в голосе отца закипало возмущение, подкреплённое искренней обеспокоенностью.       Чонгук прижал ладонь к лбу и сдержанно прошептал:       — Что он тебе ещё рассказал?       — Сказал, что это его папа. Что ты поехал за ним, чтобы освободить от важных дел и привезти домой, — голос отца стал строже. — Ты можешь объяснить мне, наконец, что происходит?       Чонгук молчал пару секунд. Слова застряли где-то в горле, зажатые тревогой и усталостью. Он собирался познакомить Джина с родителями после поездки в Пусан. Когда всё устаканится. Когда будет понятно, что между ними и есть ли у них вообще будущее. А сейчас он не знал. Джин всё ещё спал. Всё висело в воздухе. И любая сказанная фраза могла оказаться ложью.       — Пап, я расскажу. Обещаю. Но… не сейчас. Пожалуйста. Просто немного подожди. Мы поговорим, честно. Как только я сам пойму, на что ещё могу надеяться. Хорошо?       На том конце линии повисла долгая тишина. А потом вздох.       — Ты давно не говорил со мной так. Ладно, сын. Ждём. И надеемся, что это действительно что-то важное. Ради тебя… и ради Хосока.       Чонгук выдохнул и отключил звонок. Пальцы задрожали. Он провёл ладонью по лицу и медленно вернулся к двери спальни. Он ещё не знал, каким будет день. Но знал точно, всё будет зависеть от одного человека за этой дверью.       Чонгук только открыл рот, чтобы что-то сказать, как дверь спальни скрипнула и распахнулась, являя Джина: растрёпанного, с сонными глазами и заломленной на плече футболкой. Омега стоял на пороге, нахмурив брови, скрестив руки на груди. Глаза, припухшие от недавних слёз, голос хриплый и низкий:       — Ну ты и сволочь, Чон Чонгук, — прошипел Джин, не повышая голоса, но в его тоне звенело столько боли, что у альфы сжалось сердце. — Только и умеешь разбрасываться пустыми обещаниями.       Чонгук молчал. В горле пересохло. Омега слышал их разговор. И понял, что Джин не просто проснулся. Он слушал. И, возможно, слышал слишком многое.       — Я никогда не обещаю того, что не могу выполнить, — наконец тихо сказал он, не отрывая взгляда. Джин стоял в свете из окна, и при всей бледности, усталости и красноте глаз, был до боли красив. Настолько, что Чонгук не знал, как выносил это расстояние всё это время.       Но Джин только усмехнулся, холодно, горько, будто выплёвывая вкус обманутых надежд:       — Тогда ты облажался. По всем фронтам. — Он развёл руками, словно показывая: вот оно, поле боя, и ты проиграл. — Думаю, тебе пора.       Он отвернулся и сделал шаг прочь от Чонгука, и от этого разговора.       — Хосок скучает по тебе… — Чонгук не повысил голос, но в этих словах была такая нежность, что Джин застыл, как вкопанный. — Я скучаю. Мы... мы больше не можем без тебя.       Джин замирает, будто от этих слов его пронзило насквозь. Губы дрожат. Он медленно закрывает глаза, надеясь, что это поможет удержать подступающую волну, но под веками уже собирается влага. Слёзы щекочут ресницы, срываются, падают вниз, обжигая щеки. Он скучает. До боли, до удушья. Скучает так же сильно, как и они по нему.       — Это... грязный приём, — срывающимся голосом всхлипывает он, сдавленно, почти с обидой, но не отдаляется. В следующую секунду тёплые, знакомые руки обвивают его талию. Чонгук, не говоря ни слова, обнимает его со спины, медленно, бережно, словно боясь спугнуть. Его ладони скрещиваются у Джина на груди, прижимая к себе сильнее, впечатываясь всей поверхностью тела, всем собой, в омегу.       — Знаю, — шепчет альфа в затылок, целует в плечо. — Но ничего не могу с собой поделать. Пожалуйста… Дай мне шанс всё исправить. Тэхен… он всё рассказал.       Джин резко вздрагивает. Его тело будто напрягается в пружину. Он пытается разомкнуть объятия, но Чонгук держит крепче, прижимает его к себе, не позволяя выскользнуть.       — Всё? И ты ему поверил? — голос омеги срывается.       — Да, — выдыхает Чонгук, и его губы касаются тёплой кожи Джина в изгибе между шеей и плечом. Нос зарывается туда же, в это привычное, любимое место. Его дыхание прерывисто, а сердце бьётся слишком громко. Этот запах... он такой чистый. Настоящий. Без страха. Без фальши. Такой, как он запомнил.       — Значит, его ты выслушал. А меня нет? — голос Джина дрожит, но уже не от слёз. Он поднимается. В нём обида, боль, нарастающий гнев. — Его слова оказались для тебя важнее, чем мои?       Каждое слово будто пощёчина. И Чонгук принимает их, не защищаясь.       — Прости, — произносит он едва слышно. Словно сдувается, сдаётся. Сгибается в себе, опуская лоб на его плечо, пряча лицо.       — Я был зол… — выдыхает он уже куда-то в пространство, — слеп от ревности, глух от страха. Я не хотел слышать ничего, кроме своих домыслов. И в итоге убил всё, что было между нами.       Он делает паузу и выдыхает чуть сильнее, цепляясь пальцами за ткань футболки на груди Джина.       — Прости… Прости, что заставил тебя страдать. Прости, что разрушил.       Джин молчит. Долгую, щемящую секунду. А потом тихо, сдержанно, как приговор:       — Не могу.       Чонгук замирает. Его дыхание сбивается. Всё тело будто превращается в камень, он не дышит, не двигается. Слова Джина звучат, как хлесткая пощёчина: не громко, но с таким весом, что в груди всё обрывается.       Сердце срывается в бешеный ритм, стуча где-то в горле, в висках, в кончиках пальцев. Он хочет сказать хоть что-то, объяснить, задержать, умолять, но голос предательски отказывает, там только сухой ком. Джин аккуратно, почти бережно, но твёрдо высвобождается из его рук. Его взгляд уже не дрожит. Он снова собранный, как будто надел броню, под которой руины.       — Тебе пора, — тихо говорит он, опуская глаза. И эта тишина между ними становится последним подтверждением: всё, что они не договорили, уже не имеет значения. Сейчас не время.       Чонгук молча кивает. На прощение глупо было надеяться. Пиджак он цепляет по пути. Не надевает, просто сминает в руке и перекидывает через плечо. Обувается, опускает взгляд, уже почти на пороге.       — Хо по тебе скучает, — говорит он. Тихо. Почти шёпотом. — Он всё время о тебе только и говорит. Можно… можно я заеду за тобой сегодня вечером? Просто… просто чтобы ты его увидел. Пожалуйста.       Джин стоит, обняв себя за плечи. Он выглядит опустошённым, но не ломким. Просто уставшим. Он прикрывает глаза… и медленно кивает.       — Спасибо, — выдыхает Чонгук. — Я позвоню.       Он выходит, прикрывает за собой дверь, и в ту же секунду у него будто забирают воздух. Спина вжимается в холодную поверхность, пиджак соскальзывает с плеча. Он запрокидывает голову, прижимая затылок к дереву, как будто это поможет удержать себя на месте. Как будто это удержит всё внутри. Но слёзы всё равно идут.       Он не помнит, когда в последний раз плакал так. По-настоящему. Без злости, без агонии, просто от боли. Наверное, тогда, когда хоронил мужа. Тогда сердце остановилось. А сейчас оно снова оживает. Потому что Джин стал первым, кто после той потери заставил его чувствовать настоящею привязанность, близость, жизнь.

***

      — Меня не было всего две недели, — Юнги меряет комнату шагами, короткими и резкими, бросая тревожные взгляды на друга. — Две, Джин. Я уезжал, оставляя тебя счастливого, сияющего от предвкушения поездки с Чонгуком. А вернулся и вижу перед собой человека, которого будто раздавили. Даже после истории с Тэ ты не выглядел так… опустошённо.       Он останавливается, вжимает ладони в бока. Голос чуть дрожит.       — Почему ты мне раньше не позвонил?       — Не хотел портить вам отдых, — тихо отвечает Джин, опуская взгляд. — Вы с Намджуном и так нечасто бываете вместе. А я уже взрослый. Я должен уметь решать свои проблемы.       — Портить он не хотел! — Юнги почти взрывается. — Отлично, Джин. Просто великолепно! Ну и как, решил?! Справился?! — он с раздражением машет рукой. — А Чонгук? Он повёл себя как...       — Юнги, не надо, — Джин перебивает, устало. — Виноват не только он. Я тоже допустил ошибку. Надо было сразу всё рассказать.       — Нет, — Юнги резко присаживается рядом, бережно укладывает Джина к себе на колени и начинает поглаживать его по волосам. Голос становится мягким. — Он взрослый альфа. Он мог задать вопрос. Мог поинтересоваться.       — Может быть, — шепчет Джин. — Но теперь… он приедет за мной вечером. Хосок по мне скучает. Я по нему тоже. — Пауза. — И... я люблю его.       — Значит, простишь, — выдыхает Юнги и целует Джина в висок. — Хоть и не сразу, но простишь.       Они сидят в тишине, в какой-то странной и уютной грусти, пока нога Юнги не затекает. Джин хихикает, потирая бедро друга, и они решают заказать курицу, потому что в доме, как всегда, шаром покати.       Пока Джин расплачивается с доставщиком, Юнги ловко набирает сообщение Намджуну: «Чонгук, мудак. Ты, мудак. Все альфы мудаки.»       Намджун, прочитав, нервно смеётся, показывает экран Чону и хлопает его по плечу.       — Ну что, брат, — усмехается он, — готовься. Юнги теперь и близко тебя к Джину не подпустит. Тебя ждёт личный ад. Очень стильный, саркастичный и злопамятный.