Одно желание на двоих

      Не легко объяснить пятилетнему ребёнку, почему близкие для него люди в один миг становятся чужими. Джин сидел на краю дивана, сжимая в пальцах подол своей рубашки, пока часы неумолимо отсчитывали последние минуты до приезда Чонгука. Альфа позвонил и сказал, что они с Хосоком уже подъезжают. Пять минут. Пять минут, чтобы придумать, как объяснить малышу, что между ним и его отцом всё может быть не так, как прежде.       Он глубоко вдохнул и выдохнул, приговаривая себе, что должен быть честным, но мягким. Не напугать, не обидеть, не сломать.       Когда дверь распахнулась и Хосок, сияющий, влетел внутрь с криком "Джинииии!", Джин опустился на колени, распахнув руки для объятий. Мальчик прижался к нему крепко-крепко, так, словно боялся, что тот снова исчезнет. Джин гладил его по спине, вдыхая запах детства и дома.       — Хосок, послушай меня, малыш, — начал он мягко, отстранившись, чтобы смотреть в его глаза. — Ты же знаешь, как сильно я тебя люблю, правда?       — Угу, — кивнул мальчик и всхлипнул, пряча нос в его плечо.       — Это никогда не изменится, слышишь? Никогда. Что бы ни случилось между взрослыми, ты всегда будешь для меня самым любимым. Самым-самым важным человечком на всей планете. И даже если мы с твоим папой не сможем вернуться к тем отношениям, что были раньше… — голос Джина дрогнул, — ты всегда можешь сказать ему, что хочешь меня увидеть. И я приду. Я обязательно приду. В любой день. В любое время. Стоит только позвать.       Хосок кивнул, но уже не сдерживал слез. Он прижался к его щеке, прошептав:       — Я не хочу, чтобы ты уходил.       — Я тоже не хочу, милый, — Джин закрыл глаза, крепко обнимая его, вжимая в себя, будто пытаясь защитить от всех бурь этого мира.       — Ты больше не любишь моего отца? — такой простой, искренний, детский вопрос. И в то же время ужасно сложный. Ответ на него невозможно дать одной фразой. Джин на мгновение замер, чувствуя, как напряжение повисло в комнате. Он поднял взгляд и встретился с глазами Чонгука.       Альфа стоял у двери, не переступая порог, словно и сам не знал, имеет ли право войти. Его плечи были напряжены, губы плотно сжаты, взгляд вцепился в Джина, полный немой просьбы… и страха. Он ждал ответа. Не для сына. Для себя.       Джин чуть повернул голову, глядя теперь и на мальчика, и на его отца.       — Знаешь, Хо… иногда, когда взрослые ссорятся, это не потому, что они перестали любить. А потому что им становится больно, и они не знают, как эту боль друг другу объяснить. — Он проглотил ком в горле, сжимая детскую ладонь. — Я люблю тебя, и я никогда не перестану. А отца… — он бросил короткий взгляд на Чонгука. — Отца я всё ещё пытаюсь понять и возможно полюбить заново. Но уже немного по-другому.       Хосок, кажется, не до конца понял, но кивнул. Для его маленького сердца этого было достаточно. Он понял главное: Джин не уходит. Он здесь. Он рядом. Он всё ещё любит.       Чонгук заметно расслабился. Напряжение, сковывающее его плечи, отступило. Он медленно вошёл в квартиру и аккуратно прикрыл за собой дверь так тихо, будто боялся вспугнуть хрупкий покой, едва начавший зарождаться между ними.       Он не стал нарушать ту тонкую, тёплую связь, что в этот момент сплелась между его сыном и Джином. Не вмешался, не подошёл, просто прошёл на кухню. Туда, где мог позволить себе выдохнуть. Где мог не сдерживать эмоций, и, наконец, позволить себе настоящую, искреннюю улыбку. Улыбку облегчения. Улыбку надежды.       Джин не оттолкнул его. Он всё ещё злился, всё ещё сомневался. Но дал понять: шанс есть. Пусть крошечный. Пусть зыбкий, но он существует. И этого было достаточно, чтобы Чонгук поверил: они справятся. Не сразу. Не без усилий. Но смогут. Шаг за шагом. Вместе.       Джин ещё какое-то время остался с Хосоком, они досматривали мультик, делились нарезанными фруктами, а потом спорили, кто из героев больше заслуживает суперсилу. Чонгук сидел неподалёку, не вмешиваясь. Он просто смотрел. Запоминал. Каждый взгляд, каждую интонацию, каждую тень на лице Джина, когда тот смеялся или задумчиво поправлял волосы мальчику.       Когда пришло время уходить, Хосок чуть насупился, но без капризов, Джин пообещал, что они ещё увидятся. Он помог Хосоку накинуть бомбер и застегнул молнию, пригладив ворот. Всё было по-домашнему спокойно, почти по-семейному.       Они уже стояли в дверях, когда Чонгук вдруг наклонился и поцеловал Джина в щеку. Не спросил, не предупредил, просто сделал. Тихо. Почти мимолётно. Джин не отстранился. И это было важнее любых слов.       Уже в машине, когда Хосок, уютно устроившись на заднем сидении, начал клевать носом, Чонгук позволил себе немного расслабиться. Он завёл двигатель, включил тихую музыку и собирался ехать, как вдруг сонный голос сына нарушил тишину:       — Мой Джини был сегодня такой грустный… — голос был серьёзным, совсем не детским. — Почему ты его обидел?       Слова ударили точно в цель. Чонгук на мгновение застыл, пальцы на руле побелели от напряжения. Он не знал, что ответить. Не ожидал, что именно от сына, так просто, без упрёка, но так в точку, прозвучит вопрос, от которого сжимается сердце. Он обидел Джина. Причинил боль. И даже ребёнок это почувствовал.       Чонгук сглотнул, посмотрел в зеркало заднего вида, Хосок смотрел прямо на него, серьёзно, не по-детски. И он не мог солгать.       — Потому что я был глупым, Хо. Очень глупым. — Голос сорвался на полуслове, но он продолжил. — Но я очень стараюсь всё исправить. Обещаю тебе.       Хосок кивнул и, не сказав больше ни слова. А Чонгук, сидя за рулём, смотрел перед собой и думал: если даже ребёнок это понял, значит, он обязан всё исправить. Во что бы то ни стало.

***

      Хосок ещё несколько раз приходил домой к Джину. Они проводили время вдвоём: играли, готовили, читали книжки и смотрели мультфильмы, свернувшись под пледом. Иногда с ними оставался и Чонгук, но его присутствие было скорее фоном: не навязчивым, тихим. Их с Джином общение не выходило за рамки вежливого "привет" и "до встречи". Всё остальное: взгляды, молчание, редкие жесты, оставалось между строк.       Иногда Чонгук завозил Хосока в кафе Джина. Там маленький альфа чувствовал себя как дома: с радостью помогал баристам, носился по залу, развлекая посетителей своими танцами под музыку из телевизора. Смех ребёнка наполнял помещение особым светом, и даже Джин, несмотря на внутреннюю неустойчивость, улыбался искренне. Он не мог не любить этого мальчика.       В такие моменты Чонгук сидел за дальним столиком с чашкой кофе в руках и наблюдал. Он не вмешивался, не подходил, не давил. Просто был рядом. Ждал. Надеялся. Молча, терпеливо, принимая любые крохи сближения, которые омега мог ему позволить.       В один из дней Чонгук позвонил неожиданно, посреди дневной суеты, прямо в разгар смены в кафе. Его голос звучал непривычно напряжённо, и Джин сразу насторожился.       — Можешь подъехать к детскому саду Хосока? Срочно.       — Что-то случилось? — спросил Джин, уже чувствуя, как внутри всё сжимается.       — Просто приедь. Пожалуйста. Я предупредил охрану, тебя пропустят.       Больше никаких объяснений. Джин даже не стал настаивать. Просто сказал, что будет через пятнадцать минут на такси.       Когда машина подъехала к воротам элитного детского сада, он только потянулся к кошельку, чтобы расплатиться, как дверь машины с резким щелчком открылась. Перед ним возник бледный, запыхавшийся молодой человек, а за его плечом, внушительный охранник в чёрной форме.       — Мистер Ким? — спросил парень. — Пожалуйста, выходите.       — Я ещё не расплатился, — начал было Джин, но его уже вежливо, но настойчиво потянули за рукав блейзера.       — Мистер Ку обо всём позаботится, — бросил паренек.       Джин оказался на территории, ещё не понимая, что происходит, но по нарастающему напряжению внутри уже чувствовал: что-то точно не так.       Сердце Джина стучало так, словно готово было вырваться из груди. Его торопливо, почти силой, провели мимо проходной и повели вверх по узким, витым лестницам, по длинным коридорам, где шаги гулко отдавались от стен. Он пытался задавать вопросы, но в ответ только слышал одно:       — Господин Чон сам всё объяснит. Пожалуйста, потерпите немного.       Это «пожалуйста» звучало слишком формально, слишком отстранённо, чтобы успокаивать. Оно скорее тревожило.       Наконец они остановились у тяжёлой двери из тёмного дуба, с табличкой, на которой значилось: «Администрация». Молодой сопровождающий, на вид не старше двадцати пяти, глубоко вдохнул, разжал пальцы, отпуская Джина, и натянуто улыбнулся. В его взгляде скользнуло что-то… сочувственное? Джин не успел разглядеть, дверь уже открылась.       — Проходите, — мягко, но настойчиво сказал он и слегка подтолкнул Джина внутрь.       Помещение оказалось неожиданно строгим: большое окно пропускало серый дневной свет, в центре стоял строгий письменный стол, шкаф с папками, пара кресел и ещё одна дверь, ведущая куда-то дальше.       Но вовсе не интерьер заставил Джина напрячься. В комнате уже были люди. И стоило ему переступить порог, как все разговоры моментально стихли. Полдюжины пар глаз уставились на него.       Некоторые взгляды были равнодушны, но кто-то с явным неодобрением сморщил нос, поспешно отвернулся. Другие же, наоборот, не стеснялись: один из мужчин медленно оглядел его с головы до ног, взгляд был тяжёлым, липким. Джину стало не по себе. Он поёжился, невольно сжавшись, будто голыми пятками встал на холодный камень.       Холодок пробежал по позвоночнику. Он не знал, что происходит, но всё внутри подсказывало: впереди его ждёт что-то очень непростое.       Когда Джин обернулся, спросить, зачем его сюда привели, его взгляд с удивлением отметил: за его спиной никого не осталось. Тот самый молодой человек, что тащил его сюда, теперь стоял возле стола, полубоком, прижимая к уху телефон и прикрывая динамик рукой. Он что-то торопливо шептал, время от времени бросая косые взгляды на Джина.       Неожиданно дверь напротив распахнулась с такой силой, что ручка ударилась о стену, издав резкий металлический звук. Джин вздрогнул. В проёме появился невысокий, плотный мужчина с залысиной, на лбу капли пота. Его глаза метались по лицам в комнате, пока не остановились на Джине. И тут же, с облегчением в голосе, он выдохнул:       — Он тут!       В следующую секунду мужчина отступил в сторону, и из-за его спины, словно ураган, выбежал Хосок. Заплаканный, с взъерошенными волосами, он буквально локтями разгонял окружающих, не обращая внимания на возмущённые восклицания.       — Джини! — вскрикнул малыш.       Джин опустился на колени в ту же секунду, протягивая руки. Хосок влетел в его объятия с такой силой, что тот едва не пошатнулся. Мальчик дрожал, прижимаясь к нему, уткнувшись лицом в шею, и тут же начал плакать тихо всхлипывая, будто сдерживался до последнего. Джин прижал ребёнка крепче, гладя по спине, не понимая, что происходит, но ощущая, как сердце бешено колотится. Он медленно поднял взгляд и замер.       В дверях стоял Чонгук. Его лицо было искажено яростью. Челюсть сжата, глаза пылали гневом. Атмосфера в комнате тут же переменилась: мужчина с залысиной заметно сжался, будто стал вдвое меньше, а остальные, кто ещё несколько минут назад нагло разглядывали Джина, отвели глаза и потупились, притихнув.       Шаги Чонгука звучали гулко. Он медленно шёл вперёд, с каждым шагом заставляя воздух сгущаться от напряжения. И, впервые за долгое время, Джину стало по-настоящему страшно. Он никогда не видел Чонгука таким. Холодным. Яростным. Непоколебимым.       Инстинктивно Джин обнял Хосока крепче, словно пытаясь прикрыть собой. Он чувствовал, как напряглись его плечи, как дрожат пальцы. И всё же он не отводил взгляда, не прятался.       Чонгук подошёл вплотную, и Джин увидел всё: дрожащие от сдерживаемого гнева пальцы, плотно сжатые губы, как ходят желваки на скулах. Его глаза блестели лихорадочно, дыхание сбивалось, и казалось, ещё чуть-чуть, и он сорвётся.       Но он не сорвался. Вместо этого Чонгук осторожно обнял его за талию, будто боялся сломать, и мягко потянул за собой в ту самую комнату, откуда ранее вышел Хосок. Едва за ними захлопнулась дверь, снаружи вспыхнули негодующие возгласы: глухие, приглушённые стенами, но всё равно ощутимые, как нарастающий гул улья.       Чонгук ничего не сказал. Он усадил Джина с Хосоком на кожаный диван и сам опустился перед ними на корточки. Его ладонь легла на затылок сына, нежно поглаживая мягкие волосы, убаюкивая. Взгляд был уже не яростным, а полным боли и вины. Глубокой, выжигающей.       Они молчали. Просто дышали вместе. Рядом. Пока Хосок, всхлипывая, не начал постепенно успокаиваться.       Спустя несколько минут Чонгук выпрямился и негромко сказал:       — Он никак не хотел успокаиваться, пока я не сказал, что ты приедешь. Прости, если отвлёк. Я… не знал, что ещё сделать.       — Ты не отвлёк, — тихо перебил Джин.       Он осторожно отстранил от себя Хосока, заглянул в его заплаканное личико и ласково прошептал:       — Всё, мышонок, тихо… Всё хорошо, я рядом. Ты в безопасности.       Мальчик мотнул головой и, не проронив ни слова, вновь крепко уткнулся в его грудь, будто боялся отпустить даже на секунду.       — Что случилось? — Джин наконец поднял взгляд на Чонгука, не переставая гладить мальчина по спине.       Тот сжал губы, отвёл глаза и после короткой паузы только кивнул:       — Потом. Побудь с ним немного?       Джин снова кивнул.       Чонгук задержался ещё на секунду, глядя на них двоих: его мальчиков, таких близких и таких далёких сейчас. Потом развернулся и вышел, тихо, почти беззвучно прикрыв за собой дверь.       Спустя несколько минут Джин уловил, как за стеной возобновился гул голосов, и один из них громкий, резкий, сердитый, безошибочно принадлежал Чонгуку. Альфа явно был в ярости, его голос возвышался над оста      льными, звучал властно и требовательно. Омега хотел прислушаться, понять, что происходит, но тихий, сбивчивый голос Хосока отвлёк всё его внимание. Ребёнок, уткнувшись в его грудь, захлёбываясь от оставшихся рыданий и икая, шептал:       — М-минхо… с-сказал… что у меня… нет папы… что я не нужен никому… даже отцу…       Джин сжал его крепче, вдавливая поцелуй в мокрую щёку:       — Не верь. Не слушай, мышонок. Это не правда. Ты самый любимый. Отец тебя очень любит. Я тебя люблю.       Хосок кивнул, но всхлипнул снова:       — Я знаю, но… у всех в группе есть папа. А у меня нет. Я хочу, чтобы у меня был, как у всех…       Джин замолчал. Он не знал, что ответить. Сердце сжалось. Он лишь гладил мальчика по спине, целовал в макушку, шептал что-то утешающее, даже если сам с трудом верил в это.       Прошло около получаса. За это время Хосок, устав от слёз и переживаний, уснул, устроившись на его плече. Только тогда Джин позволил себе слабость. Один короткий, сдавленный всхлип сорвался с его губ, пока он смотрел на оплывшее от усталости лицо ребёнка. Он вспомнил, как тот бежал к нему, испуганный и потерянный, и в ту же секунду в нём поднялась волна инстинктивного желания унести его прочь. Закрыть. Спрятать. Защитить. От всех.       Альфа появился в комнате бесшумно, и Джин вздрогнул, когда заметил его силуэт рядом.       — Уснул? — негромко спросил Чонгук, присаживаясь рядом.       Он наклонился, поцеловал сына в макушку и уже потянулся к Джину… но вовремя остановился. Отстранился, прокашлялся, будто возвращая себе контроль, и встал с дивана.       — Поедешь с нами? — мягко спросил он. — Он проснётся и сразу начнёт тебя искать.       — Поеду, — шепчет Джин, аккуратно поднимаясь. Под ним тихо скрипнул диван, и он замер, испугавшись, что разбудит ребёнка.       Но Хосок лишь нахмурился во сне, уткнувшись носом в его шею и крепче обняв его. Джин провёл рукой по его спине и, не оборачиваясь, добавил:       — Я не хочу, чтобы он снова плакал. Ни сегодня, ни завтра. Никогда.       Чонгук ничего не ответил. Но его взгляд, тёплый, серьёзный, полный решимости, говорил всё.       Хосок проспал всю дорогу до дома. Он даже не шелохнулся, когда Чонгук бережно перенёс его из машины на руки Джину. И только когда входная дверь с резким писком закрылась за ними, мальчик дернулся, просыпаясь. Его глаза, полные сна и растерянности, метались от лица Джина к Чонгуку и обратно, пока вдруг не осознали что-то важное. Он резко подтянулся повыше, обвивая Джина руками за шею почти удушающе, и горячо зашептал в ухо:       — Не уходи… пожалуйста! Ты же не уйдёшь?       — Конечно, нет, — хрипло, но уверенно отвечает Джин, обнимая его в ответ. Сердце болезненно сжимается. — Но давай я тебя отпущу на пол? Ты уже такой тяжёлый… у меня руки отваливаются. — Притворно надувает губы.       Хосок усмехается сквозь остатки сна, быстро кивает и, в порыве нежности, целует надутые губы омеги. Джин мягко ставит его на пол, осторожно придерживая за талию, пока тот неуверенно становится на ноги.       — Пошли! Я тебе кое-что покажу! — возбуждённо говорит малыш, цепко хватая Джина за руку и потянув вверх по лестнице, в свою комнату. Пальцы ребёнка крепко сцепились с его ладонью, как будто он боялся снова потерять.       Джин лишь успевает бросить короткий взгляд через плечо. Внизу, в прихожей, Чонгук так и остался стоять. Один. Его взгляд был отрешённым, застывшим, будто он всё ещё находился там, в том душном кабинете, где сдерживал ярость, боль и страх.       Он был таким всё это время, с того момента, как они вышли из кабинета: молчаливый, тяжёлый, словно потерянный. Он не сказал ни слова. Джин пару раз порывался нарушить молчание, уже собирался заговорить, но что-то останавливало. Боялся сломать хрупкое равновесие. Боялся задеть то, что внутри Чонгука всё ещё болело. И пока в машине Хосок сопел у него на плече, они просто ехали. В тишине. Той самой тишине, в которой прячется слишком много несказанного.       Теперь он здесь, в этом доме. Но всё же между ними закрытая дверь. И пока Чонгук не решается её открыть, Джин позволяет себе раствориться в щебетании мальчика, в этом простом, живом звуке, который хоть на миг глушит собственные мысли.       — Вот, смотри! Это мне дедушка купил! — с гордостью сообщает Хосок, выкатывая из кладовки детский электромобиль. Он ловко устраивается за рулём, нажимает на клаксон, и по комнате разносится весёлый звук. Лицо мальчика светится от удовольствия.       — А водить тебе не рановато? — с наигранной серьёзностью интересуется Джин, устраиваясь с ногами на кровати, чтобы не мешать дорожному движению. — Права-то есть, Шумахер?       — Дедушка сказал, что для такой машины права не нужны, — хихикает альфа. — Когда папа тоже спросил, дедушка на него так посмотрел! — Он весело рассекает по комнате, изредка врезаясь в углы, но ничуть не расстраивается. — Я всё равно научусь! Буду водить, как папа. Он тогда отдаст мне свои права, и я каждый день буду забирать тебя с работы и привозить домой. Чтобы ты больше никогда не терялся.       — Вот оно как… — улыбается Джин, искоса наблюдая за малышом. — А что папа сказал на идею?       — Сказал, что сам с этим разберётся. А ещё добавил, что я слишком маленький, чтобы бегать за чужими омегами, — с заметной обидой бормочет Хосок, но тут же озаряется: — Но ты не чужой. Ты мой!       — Конечно, твой, — с нежной улыбкой отвечает Джин, и, воспользовавшись моментом, когда Хосок замедляется, осторожно задаёт вопрос, который не даёт ему покоя:       — Хо… а можно спросить, почему ты так сильно плакал в садике?       Хосок тормозит у кровати, молчит пару секунд, будто решая, стоит ли рассказывать. Потом тихо, с опущенной головой, начинает:       — Мальчики в группе хвастались своими папами. У кого папа сильный, у кого красивый… Я тоже сказал, что у меня самый красивый папа. Но они не поверили. Тогда я показал фотографию где мы втроём, ты, папа и я. А они начали смеяться… Сказали, что ты не мой папа, что мой настоящий умер, а ты просто хочешь отобрать у папы деньги. Что ты меня не любишь. И отец тоже…       Он запинается, шмыгает носом. Маленькие пальцы мнут край кофточки, глаза опускаются вниз.       — Подойди ко мне, милый, — Джин уже тянет к нему руки. Хосок бросается в объятия, с приглушённым всхлипом утыкаясь носом ему в шею. — Ты же знаешь, это неправда. Мы с папой любим тебя очень сильно. Больше всего на свете. Ты наш самый любимый мальчик.       — Знаю… — Хосок кивает, всхлипывая. — Но тогда мне было обидно, что никто не верил. И… можно я всем буду говорить, что ты мой папа? Правда-папа?       Джин закрывает глаза на секунду. Горло сжимается от нахлынувших чувств, голос предательски дрожит, когда он всё-таки отвечает:       — Мышонок… я знаю, как сильно тебе хочется, чтобы у тебя был папа. И он у тебя есть. — Джин мягко берет ладошку Хосока и прижимает её к его собственной груди. — Он вот тут. — Его ладонь накрывает руку малыша, прямо над сердцем. — Он живёт в тебе. В твоём сердце. И даже если ты не видишь его рядом, он всё равно с тобой. Всегда.       Хосок замирает, не мигая смотрит в глаза Джину, а потом тихо шепчет:       — А ты? Ты тоже навсегда?       — Я... — Джин сглатывает ком в горле и кивает, — Я тоже. Я буду рядом столько, сколько ты захочешь. Даже если однажды... — он делает паузу, тяжело выдыхает, — даже если вдруг я с твоим папой не смогу всё вернуть, ты для меня навсегда останешься самым любимым. Самым важным. И ты всегда можешь сказать папе, что хочешь увидеться со мной. В любое время. Я всегда приду.       Хосок прижимается к нему крепче, и Джин чувствует, как тихо, по-детски, тот шепчет:       — Обещай.       — Обещаю, — шепчет Джин, касаясь губами макушки мальчика. — Обещаю, мышонок.       Хосок обнимает его так сильно, как только может его маленькое тело, будто боится, что Джин снова исчезнет. И весь оставшийся вечер не отпускает его ни на шаг. Стоит омеге чуть отойти, хоть на метр, хоть на два, как малыш тут же хватает его за руку, за одежду, за пальцы, настойчиво притягивая обратно, требуя присутствия, тепла, уверенности, что Джин всё ещё рядом.       Когда приходит время ложиться спать, он наотрез отказывается отпускать Джина:       — Только с тобой, — упрямо тянет он, вцепившись в запястье омеги.       Джин лишь мягко улыбается и кивает. Он укладывается рядом, позволив малышу устроиться у него на плече. Хосок прижимается крепко, крепче, чем можно было бы ожидать от пятилетнего ребёнка. Его пальцы цепко держат ладонь Джина, не отпуская даже во сне. И вскоре тишину комнаты наполняет ровное дыхание: глубокое, спокойное, счастливое.       Джин долго ещё смотрит в потолок, чувствуя маленькую ладошку в своей. Его сердце сжимается и одновременно наполняется чем-то светлым.

***

      Чонгук стоял у окна в полумраке, будто сливаясь с ночным городом за стеклом. Его фигура напряжённая, почти застывшая. Руки глубоко спрятаны в карманы брюк, плечи чуть опущены, как у человека, который слишком долго держал на себе груз, и сейчас почти готов его сбросить… но не решается.       На кофейном столике рядом сиротливо поблёскивала наполовину пустая бутылка виски. Рядом бокал, в котором остатки янтарной жидкости лениво стекали по стенкам, отражая мягкий свет из окна. Тонкие капли виски скользили, как минуты, что он провёл в одиночестве, заглушая тишину редкими глотками.       Сквозь полупрозрачную ткань белой рубашки были отчётливо видны напряжённые мышцы спины. Закатанные до локтя рукава открывали предплечья с чётко проступающими венами, те самые руки, в которые Джин когда-то с лёгкостью прятался. Сейчас эти руки были сжаты, будто Чонгук пытался удержать в себе всё: гнев, страх, надежду.       Он не оглянулся, когда услышал шаги. Не сделал ни движения, но дыхание стало чуть глубже, чуть медленнее. Он знал, Джин рядом. И это ощущение само по себе было мучительно-сладким.       — Останься на ночь, — просит Чонгук, голос его мягкий, почти неуверенный. Он оборачивается, встречаясь взглядом с Джином. — Обещаю, приставать не буду, — добавляет с попыткой пошутить, но на его губах шевелится лишь тень улыбки. Даже он сам понимает, вышло плохо. Слишком неуместно. Слишком рано.       Джин смотрит на него долго, молча. В его глазах читается усталость, сомнение и что-то ещё, что-то невыносимо хрупкое.       — Я не могу, — наконец отвечает он. Голос чуть дрожит, но слова звучат твёрдо. — Если я останусь, мне захочется снова в это поверить. В уют. В "нас". В то, что всё будет, как раньше. А я не знаю, выдержу ли, если завтра всё снова рухнет.       Он делает шаг назад, подальше от света, от взгляда Чонгука, от соблазна остаться. — Прости. Это не "нет". Просто… не сегодня.       Чонгук кивает. Он не держит. Он не настаивает. Но в его глазах боль как у человека, который держал в руках что-то бесценное, а теперь боится даже прикоснуться, чтобы не разрушить окончательно.       — Тогда… свидание, — предлагает Чонгук, делая шаг ближе. — У меня есть два приглашения на благотворительный вечер.       Джин смотрит на него с лёгкой улыбкой, усталой и осторожной, словно не решаясь довериться снова.       — Там наверняка будет пресса. Камеры. Публика, — он медленно качает головой. — А на данный момент мы с тобой… никто друг другу. Просто два человека, которых связывает любовь к одному маленькому комочку счастья.       Чонгук опускает глаза, пальцы сжимаются в кулаки, но он сдерживается. Не давит, не спорит. Только тихо отвечает:       — Но мы же были кем-то. И если осталась хоть тень того, кем мы были… я хочу дать ей шанс. Даже если всё начнётся с нуля. — Он поднимает взгляд, прямой, честный. — Я не прошу тебя сказать "да". Просто подумай. Ты заслуживаешь быть не "никем", Джин. Ты тот, кого я люблю.       Джин молчит. Его взгляд устремлён прямо на Чонгука — пристальный, почти изучающий. Он будто взвешивает, решает, стоит ли говорить. Но если они действительно хотят начать всё сначала… нужно быть честными. До конца.       — Тэхен попросил о встрече, — тихо говорит он, почти безэмоционально. — Я… согласился.       Мышцы на лице Чонгука резко напрягаются, взгляд становится острым.       — Что он хочет? — голос глухой. — Мне стоит пойти с тобой?       — Не думаю, что в этом есть необходимость, — мягко, но уверенно отвечает Джин. — Я не боюсь его. Просто... хочу, чтобы ты знал. На случай, если он снова что-нибудь выкинет.       Молчание повисает между ними — плотное, тягучее. Чонгук качает головой, опуская глаза.       — Он уже достаточно навредил. Если он попробует снова...       — Тогда я сам разберусь, — спокойно перебивает Джин. — Мне не нужно, чтобы ты спасал меня. Мне нужно, чтобы ты просто... верил. В меня. Сейчас это важнее всего.       Чонгук поднимает взгляд. Медленно, но твёрдо кивает.       — Так что насчёт свидания? — Чонгук всё же решается спросить ещё раз. Его голос звучит мягко, с надеждой, но в нём всё ещё слышна неуверенность.       Джин задерживает взгляд. В его глазах целое море эмоций. Сомнение, усталость… и что-то, что может быть надеждой.       Он отворачивается первым.       — Дай время, — спокойно произносит он. — Я отвечу через пару дней.       Чонгук кивает, не настаивает. И Джин уходит, оставляя за собой лёгкий шлейф аромата и ощущение чего-то ещё не оконченного. Дверь за ним закрывается тихо.       А Чонгук остаётся стоять в коридоре, глядя на ту самую дверь, будто надеется, что она снова откроется.

***

      На этот раз Тэхен выбрал место, не имеющее ничего общего с их прошлым. Ни намёка на былые свидания, ни знакомой музыки, ни запахов прошлого. Просто тихий бар в центре города, нейтральная территория, вычищенная от воспоминаний. В будний день здесь пусто, бармен лениво полирует стакан за стойкой, а в углу играет негромкая инструментальная музыка.       Тэхен сидит у окна, сутулый, чуть повернувшись боком. Он тянет коктейль через тонкую чёрную трубочку и, кажется, лениво рассматривает улицу. Вид у него расслабленный, будто это просто встреча старых знакомых. Но пальцы, сжимающие стакан, выдают напряжение.       Когда Джин подходит, Тэхен сразу поднимает взгляд. Усмехается.       — Ты пришёл. Всё-таки.       Омега останавливается рядом со столом, сдержанно кивает и опускается на стул напротив, не произнеся ни слова. Его спина прямая, руки лежат на коленях. Он излучает спокойствие, почти холодность, но внутри всё напряжено до предела.       — Я думал, ты скажешь «нет», — продолжает Тэхен и убирает стакан в сторону. — Хотя… ты всегда был слишком вежливым, чтобы просто проигнорировать.       — Не тяни, Тэхен, — спокойно, но твёрдо говорит Джин. — Зачем ты хотел этой встречи?       Воздух между ними словно сгущается. Их разговор только начинается.       — Сам не знаю, — выдыхает Тэхен, опуская взгляд и поникая всем телом, будто сдулся. — Я просто… хотел поговорить.       — Не знает он, — голос Джина звучит холодно, почти режуще. — Ты разрушил мои отношения. Думаю, как минимум стоит извиниться.       Тэхен криво усмехается, будто, не решаясь то ли оправдаться, то ли укусить в ответ. Но смотрит Джину в глаза и не отводит взгляда.       — Ты ведь и сам знаешь, что я не ожидал, что всё зайдёт так далеко. Я просто хотел…       — Что? — перебивает Джин. — Хотел развлечься? Поиграть в чужие чувства? Посмотреть, кто сильнее: ты или моя любовь к нему?       Тишина. Где-то позади, у барной стойки, звякнул стакан, но в их мире звуков нет. Только их взгляды. Острые. Ранящие.       — Я правда… не думал, что это всё закончится вот так, — наконец произносит Тэхен. — Прости. Если бы мог вернуть всё назад… я бы не трогал вас.       — Если бы, — жестко отрезает Джин, — но ты тронул. И я теперь живу с этим.       Джин замолчал, рассматривая альфу.       — Это что у тебя? — Он кивнул на синяк, багровеющий на скуле Тэхена. — Неужели кто-то всё-таки набил тебе физиономию?       Тэхен ухмыльнулся, тронув синяк пальцами.       — Это Юнги, — пожал плечами, будто это было нечто обыденное.       Джин не сдержал смешок, короткий, почти удивлённый.       — Серьёзно? Мин Юнги? — он покачал головой, прищурившись. — Я думал, он скорее убьёт тебя, чем ударит.       — Я тоже так думал, — хмыкнул Тэхен. — До того момента, как маленький хрупкий омега едва не выключил мне свет. Его кулак прилетел так быстро, что я даже не понял, откуда. Удар, и всё, звёзды. А он ещё и напоследок шепнул что-то вроде «это за Джина, козёл».       Джин фыркает, едва сдерживая улыбку, но внутри тепло разливается по венам. Кто-то всё ещё защищает его. Кто-то не боится ударить даже такого, как Тэхен.       — Хорошо, что ты это запомнил, — спокойно говорит он, — может, в следующий раз дважды подумаешь, прежде чем снова лезть в чужую жизнь.       Тэхен опустил глаза, водя пальцем по краю стакана.       — Прости. Правда… Я не хотел, чтобы всё так вышло. Не думал, что зайду так далеко. Просто... — он выдохнул, словно сбрасывая груз с плеч. — Ты хороший, Джин. Замечательный. Может, даже лучший, кто у меня был. Но… я не умею задерживаться надолго. Всё время кажется, что за следующим поворотом что-то новое, яркое. Я как ветер, не умею быть чьим-то домом.       Джин смотрел на него спокойно, почти отрешённо. Он выслушал. Не перебивал. Но когда Тэхен замолчал, всё же тихо ответил:       — Я понимаю. Теперь понимаю. — Он медленно наклонился вперёд, щурясь, будто что-то вынюхивая, и с едва заметной усмешкой добавил, — особенно теперь, когда от тебя пахнет не парфюмом… а другим омегой.       Тэхен замер, опуская глаза.       — Это ничего не значит…       — Не трудись, — отрезал Джин, уже поднимаясь. — Ты ведь и сам только что всё сказал. Ты — ветер.       — Джин… — позвал он негромко.       Омега остановился, не оборачиваясь.       — Я правда желаю тебе счастья, — тихо, без бравады сказал Тэхен. — С Чонгуком. Ты заслуживаешь этого. Нам всем нужен кто-то, кто умеет оставаться, и я рад, что у тебя есть шанс. Я не стану мешать. Больше не побеспокою тебя. Обещаю.       Джин медленно обернулся. Их взгляды встретились на короткое мгновение, полное прошлого, сожалений и прощания.       — Спасибо, Тэхен, — ответил он просто. — За то, что сказал это. И за то, что наконец отпускаешь.       Он развернулся и ушёл, не оглядываясь. Тэхен остался сидеть за столиком, глядя в пустой бокал. Он не чувствовал вкуса напитка, не слышал фоновой музыки, не замечал, как за окном медленно гасло дневное небо.       Он не собирался делать больно. Не планировал разрушать чужое счастье. Но стоило ему тогда, в тот вечер, увидеть Джина… такого красивого, живого, смеющегося рядом с альфой, с которым у него была настоящая связь… что-то в нём сломалось. Отключило тормоза. Выключило разум.       И он пошёл наперекор всему: логике, здравому смыслу, этике, потому что был ослеплён. Не злостью. Желанием. Тем самым болезненным тянущим чувством, которое не умирало с их разрывом. Он не мог выносить мысли, что Джин счастлив с кем-то другим. Что его свет больше не для него.       Только теперь, когда всё сказано, когда слёзы были выплаканы, а удары получены буквально и фигурально, он понял: на всё это толкнула их связь. Их история. Их незавершённость.       Тэхен провёл рукой по лицу, усмехнулся горько, глядя на отблеск фиолетового синяка в стекле.       — Слишком красив, чтобы быть моим, Джин. Ты всегда был слишком настоящим… а я слишком временным.       Он встал, бросил на стол купюру, будто расплачивался не только за выпивку, но и за свои ошибки.       И ушёл.       Навсегда.