Историческая важность рунических охранных чар на Британских островах

Волдеморт был доволен. На следующий вечер после общего собрания он вызвал Северуса, чтобы узнать о реакции Дамблдора на его последний ход в их шахматной партии. И Волдеморт не был разочарован. Совершенно очевидно (только если Дамблдор не нашел какой-то клочок информации, который даже Волдеморт не смог обнаружить), что старик не сомневался: девочка была крестражем. А это в свою очередь означало, что Дамблдор полностью отдавал себе отчет: единственный способ победить Волдеморта предполагал, что Поттер должна умереть первой. Гарри не обрадуется этой новости, ой как не обрадуется. Волдеморт в который раз порадовался, что обосновал новую политику "Руки-прочь-от-Поттер" необходимостью провести таинственный ритуал с ее помощью. На данном этапе не было никакой возможности предсказать, что выкинет Дамблдор, заподозри он, что Волдеморт узнал правду намного раньше запланированного стариком. Между делом, уже активно разрабатывался план по проверке всех доступных крестражей и их возможному перемещению. Сегодняшние тайники были надежными только при условии, что никто не догадывался о крестражах, но раз Дамблдор пошел по его следу, то существовала большая вероятность, что он в итоге найдет их. Волдеморт был слишком сентиментален, когда прятал крестражи в первый раз. В свою защиту он мог сказать, что был слишком молод и слишком опьянен собственным могуществом и гениальностью. В идеале, все его сокровища должны быть в целости и сохранности у него в руках, не считая, конечно, безвременно почившего дневника, которого идиот-Люциус умудрился упустить из поля зрения. Волдеморту еще предстояло придумать соответствующее наказание за такой проступок. Также делу совсем не помогало, что он не знал, где каждое лето прячут Гарри Поттер, самый своенравный его крестраж. Дамблдор не спешил оказать Северусу сомнительную честь быть охранником девочки; по-видимому, старик сомневался в способности своего шпиона сохранить информацию втайне от Темного Лорда, если вдруг тот проявит настойчивость, вытряхивая сведения из головы своего слуги. Как бы ни была обширна сеть информаторов Волдеморта, а в Ордене Феникса, к сожалению, все еще не было никого, кроме Мастера Зелий. Волдеморт вовсе не был глупцом. Он предполагал высокую вероятность того, что Северус искренне шпионил в его пользу, но одновременно с этим он был уверен, что зельевар занимался тем же самым в пользу Дамблдора. Так что Волдеморт позаботился, чтобы ничего жизненно важного до его ушей не доходило. Если говорить честно, ему даже было немного любопытно, чем все закончится: Северус не сможет вечно балансировать на острие ножа, в дело рано или поздно вмешаются непредвиденные обстоятельства. В конце концов, Снейп был слизеринцем. Причем самым что ни на есть настоящим слизеринцем, воинственным, с твердым намерением стать лучше того, что было уготовано ему при рождении. Он был совсем не похож на Люциуса и других избалованных засранцев из их поколения, которые искренне считали, что амбиции прилагались в качестве трофея к их удачливости родиться в знатной семье, а вовсе не были их намеренным выбором, образом жизни. Поэтому Волдеморт сделал любезность и позволил Снейпу прятать тайны на чердаке своего разума, делая вид, что не знает о них и не замечает, как тени в его памяти приобретают вид сожалений и маленькой девочки с огненно-рыжими волосами. Абраксас (один из первых чистокровных, присягнувших ему на верность, как только пролитая в общей гостиной Слизерина кровь высохла, а полукровка с рваной раной на плече и с ядом на зубах ожидаемо вышел из их поединка победителем) в гробу бы перевернулся, если бы узнал, как плохо кончил его единственный сын в серьезной политической игре. По крайней мере, Люциус женился на такой женщине, как Нарцисса, в надежде тем самым скомпенсировать собственные недостатки: в крови Блэков сумасшествие мешалось с гениальностью. Волдеморт по-настоящему наслаждался тем, как его Белла приносила с собой хаос и разрушение, куда бы она ни пошла; но даже он вынужден был признать: Нарцисса с ее безупречной уравновешенностью превосходила обеих своих сестер. Она больше походила на свою тетю Фомальгауту и была невероятно умна, филигранно обходила острые углы, в отличие от другой своей тети, визгливой карги Вальбурги, которой Белла в печальном итоге уподобилась. Волдеморт подозревал, что все это благодаря их матери, милой, но никуда не годной Друэллы Блэк, в девичестве Розье. Та, будучи скромной тихоней, была совсем не готова к аду, которым обернулось ее замужество, и девочкам пришлось найти себе более удачные ролевые модели среди женщин семьи Блэк. Волдеморт не мог вспомнить имя третьей сестры, которая сбежала с грязнокровкой из Хаффлпаффа. Но он настолько презирал Сигнуса, что весть о том, что его старшая дочь опозорила его подобным образом, заставила Волдеморта биться в припадке истерического смеха, пока на глаза не навернулись слезы. Определенно следовало помнить об особенном виде безумия, к которому были предрасположены женщины семьи Блэк, учитывая, что Гарри, его маленький крестраж, была Блэк по крови, и не только потому что ее отошедший в мир иной крестный успел ее удочерить. Пусть она унаследовала смуглую кожу и непокорные темные волосы отца, а также поразительно изумрудные глаза матери и ее стальной характер. Но если знать, куда смотреть, то можно было заметить, что чертами лица она походила именно на Дорею Блэк времен их учебы в Хогвартсе, до того, как она вышла замуж за чертового Чарльза Поттера. Волдеморту и вправду было интересно: Гарри впадет в это безумие и выйдет из него ограненным бриллиантом, как Нарцисса, или же оно поглотит ее полностью, как Беллатрису.

***

Тем вечером, прежде чем лечь спать, Волдеморт долго медитировал, активируя подсознательную магию, чтобы видеть осознанные сны. Открыв глаза уже в библиотеке и на ходу поменяв пижамные штаны на более приличный костюм — раз уж в какой-то момент стоило рассчитывать на появление компании — он уселся за стол с очередной книгой в руках. Библиотека, несомненно, была лучшим его творением. Здесь хранились не только все его воспоминания (надежно спрятанные на закрытых полках в тенях у дальней стены), но и знания, которые он собирал на протяжении долгих десятилетий. Больше всего в этой жизни Волдеморт ценил именно книги, но он по собственному опыту знал, как легко можно отобрать любые вещи, и уже много лет хранил воспоминания о самых ценных книгах в чертогах разума, чтобы, даже если в реальности с ними что-то произойдет, вся необходимая информация всегда была у него под рукой. Да, он был развоплощен на долгие годы, а все его имущество — уничтожено или изъято Министерством, но, спасибо предвидению, у него все еще был доступ ко всем накопленным знаниям, хоть и получить этот доступ он мог только во сне.  — Прошлым вечером ты кидался Круциатусами направо и налево, словно это подарки на Рождество, так, уебистый ты мудила? — Такими были первые слова мрачно приветствовавшего его крестража, входившего в некогда мирное святилище библиотеки. — У моих бесполезных родственников нет запаса зелий против головной боли от шрамов, полученных в результате темных проклятий, так что благодаря тебе у меня весь блядский день раскалывалась голова. Волдеморт в ответ только выгнул бровь, отмечая ее сгорбленную осанку и хмурое выражение лица. И куда делась несносная нахалка, подначивавшая его весь прошлый сон? — Что ж, этим вечером ты в отличном настроении.  — Не сегодня, Волдеморт, — вздохнула Гарри, упав в кресло, которое она, судя по всему, теперь твердо считала своим, и свернулась в комок. Он продолжил читать, пытаясь игнорировать ее, раз уж она в кои-то веки была на удивление тиха; но, как оказалось, громче Гарри Поттер, ноющей и шныряющей вокруг, была только Гарри Поттер, не делающая вообще ничего.  — Что же вас так расстроило, мисс Поттер?  — Неважно, это все равно ерунда. Волдеморт подавил желание тяжело вздохнуть. — Очевидно, не ерунда, раз ты развела хандру посреди моей библиотеки, словно кто-то пнул твоего книззла.  — Ха-ха, — бесцветно ответила Гарри, повернувшись к нему, явно не впечатленная. — Просто у меня реально весь день жутко болела голова. Дядя капал на мозг и заставил красить сарай на ужасной жаре, и я не получила ни одного письма от друзей с тех пор, как мы попрощались на Кингс-Кросс. Я только что потеряла Сириуса, мою последнюю надежду на нормальную семью вдали от Дурслей, а их как будто это вообще не волнует. Волдеморт не знал, что сказать. Он всегда ненавидел, когда однокурсники писали ему во время летних каникул, потому что в лучшем случае это был акт снисходительности, а в худшем — проявление жалости. Для сравнения, несчастные идиоты из числа тех, кто писал ему из желания понасмехаться, служили ему развлечением — причинять им боль в ответ уже в Хогвартсе всегда было приятно. Но, отставив в сторону склонность к кровожадной мизантропии, Волдеморт понимал: для продвижения его планов ему нужно найти общий язык со своим крестражем, выстроить отношения, которые будут основываться не только на желании взаимного уничтожения. Так что он задавил на корню порыв высмеять ее за трату своего времени на беспокойство о мелких людишках и их желаниях, ведь она была частью его души и, следовательно, выше этого, — и попытался проявить дипломатичность. — Как-то не похоже на настоящих друзей. М-да, возможно, слишком уж явная манипуляция, подумал Волдеморт, поморщившись. Впрочем, гриффиндорцы не отличались наблюдательностью, так что, возможно, это пройдет мимо Гарри, тем более, когда она явно витает где-то в своих мыслях.  — Да нет, с ними как раз все хорошо, но они склонны слишком уж прислушиваться к авторитетам. — Так точно, слишком отвлечена, чтобы заметить. — Прошлым летом было то же самое. Дамблдор заставил их пообещать, что они не будут слать мне писем, "для моей же безопасности". — Волдеморт практически услышал кавычки вокруг последних слов. — Как будто совиная почта не безопасна. Если бы это было не так, ты мог бы просто послать мне письмо и последовать за совой на метле. Но разве суть чертовой кровной защиты не в том, чтобы защитить меня в случае, если ты меня найдешь? Волдеморт почувствовал себя круглым идиотом, что сам не додумался до такого, но он точно не собирался признаваться в этом девчонке-подростку в растянутой маггловской майке с рисунком из мультяшных котят.  — Может, он перестраховывался от утечки особо важной информации, — предположил Волдеморт, чтобы подтолкнуть ее продолжать говорить, а про себя подумал, какого Мерлина он тут пытается оправдать Дамблдора. Гарри вздохнула. — Им не нужно рассказывать мне подробности секретных миссий Ордена. Просто поинтересоваться, как у меня дела и начала ли я летние эссе, было бы вполне достаточно, и для меня бы это очень много значило.  — Я бы спросил тебя, почему ты не осталась на лето с ними, но, полагаю, в конце учебного года Дамблдор наплел тебе отборную чушь про то, что возвращение к людям, которые тебя ненавидят, пойдет тебе на пользу. — Ведь это так хорошо сработало с ним в прошлый раз. Мерлин и Моргана, неужели старик так ничему и не научился за последние пятьдесят лет?  — Я прошу об этом каждый год, и каждый раз ответ "нет". Как будто он нарочно хочет, чтобы я оставалась одна. — Гарри хлюпнула носом и подтянула колени к груди. — Мне очень одиноко. Волдеморт ничего не мог с этим поделать. Волдеморт прекрасно понимал, что ничего не мог с этим поделать. Да, он мог включить очарование, разыграть поддельное сочувствие, когда это необходимо, и он уже столько раз проворачивал подобное с людьми, когда не пытался просто напугать их до смерти, но тут был другой случай. Она была его крестражем, продолжением его "я", и она заслуживала больше, чем пару пустых фальшивых фраз от него.  — Великие всегда одиноки, — наконец тихо произнес он, говоря ей то, что он повторял самому себе много-много раз, долгие годы, до тех пор, пока боль не исчезла. — Именно это делает нас сильнее.  — Я не чувствую себя сильной, — прошептала Гарри. — Я чувствую себя брошенной. Словно они рады, что у них есть я в лице добродетельной Спасительницы, только когда нужно кого-то спасать, а потом они прогоняют меня в чертов Суррей на все лето, когда я им больше не нужна. Словно я для них всего лишь оружие. Оружие, которое плачет прямо напротив своего врага. И она действительно начала рыдать навзрыд, заметил Волдеморт с сильно возросшей тревогой. В отчаяньи он пытался вспомнить, что поднимало ему настроение в те редкие моменты, когда он был расстроен и не мог просто убить проблему. Если так подумать, в большинстве случаев проблемой оказывалась сама Гарри. Волдеморт начал копаться в себе, в огромном хранилище тщательно собранных за долгие годы знаний и исследований тонкостей человеческого поведения, и единственное, что сразу же пришло на ум, — пытки его непокорных слуг.  — Подбодрит ли тебя тот факт, что вчера я вполне обоснованно "швырялся Круциатусом направо и налево", потому что до смерти запугивал Пожирателей от твоего имени? Гарри оторвала голову от колен и посмотрела на него заплаканными глазами.  — …Правда? Десять очков Слизерину.  — Истинная правда. — Глупенький, ну конечно, пытки всегда были правильным ответом. — Я почти уверен, что Петтигрю обмочился от ужаса где-то в заднем ряду. Гарри фыркнула. — Ну еще бы, он же бесхребетный трус. Так что конкретно ты им сказал?  — Что, если ты получишь хотя бы царапину, они об этом сильно пожалеют. А если они серьезно ранят или даже убьют тебя, у них и всех их семей не останется времени на сожаления. После этого они были очень воодушевлены новым статусом твоих защитников, так что не удивляйся, если в этом году некоторые слизеринцы не будут отходить от тебя ни на шаг. Это вызвало у нее настоящий приступ смеха. — О, могу поспорить, их это взбесило. Вообще я удивлена, что они согласились на такое. Вряд ли это сильно отличается от твоих стандартных угроз? Волдеморт почувствовал неописуемое удовлетворение, что правильно угадал насчет позитивного эффекта от пыток, хоть пытки эти пока были чисто гипотетическими. Возможно, у него с его крестражем гораздо больше общего, чем он предполагал изначально.  — Я их Лорд, — пожал он плечами. — И, возможно, я также очень тонко намекнул, что, если они ослушаются, я выкопаю каждого члена их семьи вплоть до времен Мерлина, превращу их в инферналов, с их помощью сравняю с землей все их дома и развею по ветру остатки. У округлившей глаза Гарри было страннейшее выражение лица, которое, — будь она кем-то другим и будь он кем-то другим, то Волдеморт был готов поклясться, — выражало (хоть и с легкой примесью страха и трепета) самую настоящую нежность.  — Не думаю, что раньше кто-нибудь так жестоко угрожал такому количеству людей от моего имени, — сказала Гарри, и по ее лицу расползлась забавная кривоватая улыбка, словно она не могла от неё удержаться. Волдеморт, в свою очередь, был очень, просто невероятно доволен этой улыбкой. Возможно, он сможет наладить с Гарри отношения, исходя не только из практических соображений. Пусть для него подобное взаимодействие было не совсем привычно (ему не нравилось общаться с подростками, даже когда он сам был подростком), но ему точно не стоило волноваться — он отлично справлялся. Почувствовав себя приободренным, раз уж они добились такого прогресса, Волдеморт отложил книгу и сложил руки на столе, показывая Гарри, что она полностью завладела его вниманием.  — Гарри, — сказал он. — Как проходит твое лето? Ее улыбка слегка померкла, но она вытерла глаза краем футболки и начала медленно, нерешительно рассказывать о своих планах на каникулы. Очевидно, ее заранее тошнило от эссе по зельям, но в этот раз ей хотя бы не придется дожидаться поездки в Хогвартс-экспрессе, чтобы сделать домашнюю работу, и она хотела как можно скорее разобраться с неприятным заданием. Ее тетка бесилась, что Гарри опять торчит на Тисовой улице, занимает свободное место и доставляет неприятности, но в то же время в глубине души даже была немного рада, ведь приезд племянницы означал, что ее клумбы с розами будут цвести намного лучше обычного. Гарри едва ли спала несколько часов каждую ночь, но теперь у нее хотя бы было окно, которое можно открыть, чтобы в спальне было не так душно, — разительное улучшение по сравнению с ее детством. Волдеморт слушал молча и внимательно, лишь изредка задавая вопросы. Ему даже не приходилось делать усилие или имитировать заинтересованность; в конце концов, знание — сила, а он совершенно искренне хотел знать о Гарри абсолютно все. Он понятия не имел, как частичка его холодной, мрачной и злобной души могла стать чем-то настолько теплым и заботливым, как она. Для него это была загадка. Загадка, на решение которой у него будет целая вечность, если все сложится так, как он запланировал. По мере того как Гарри продолжала рассказ, Волдеморту все сильнее хотелось кого-нибудь придушить. Потихоньку картина ее жизни становилась все яснее, и, хоть Гарри оставляла кое-где незаполненные пробелы, ее молчание о некоторых вещах говорило ему намного больше, чем Гарри того бы хотела. Волдеморту докладывали, что она была грубой девчонкой, избалованной чересчур мягкими дальними родственниками Поттеров. В реальности же ее детство до жути походило на его собственное. Вот только в ее случае ее же собственная кровь ненавидела ее за магию и плохо с ней обращалась, а не жалкие магглы в сиротском приюте. Волдеморт задумался, пытались ли священники провести и над ней обряд экзорцизма в попытке изгнать демонов, породивший немало ночных кошмаров. Испытывала ли она такой голод, при котором на законных основаниях задумываешься, а можно ли съесть следующего человека, который назовет тебя монстром, просто чтобы показать ему. Чувствовала ли она то же торжество, что и он, когда узнал, что он вовсе не сходит с ума, что он волшебник. Мерлин, ему точно нужно убить ее родственников. Может, он сможет держать их в подземельях до тех пор, пока не станет возможным убедить Гарри сделать это самой, — для нее это будет весьма полезно, учитывая обстоятельства. С ним это определенно сотворило чудеса. Не говоря уже о том, что не было лучшего способа утереть нос Дамблдору, чем взять его драгоценную Избранную, его будущего агнца на заклание и ключевую фигуру Света, и обратить ее во Тьму. По крайней мере, теперь он мог с уверенностью сказать, что она находилась в Великобритании, вероятно, где-то в графстве Суррей. С Сурреем Волдеморт вполне мог работать. Можно попробовать послать Гарри письмо, просто чтобы посмотреть, куда оно придет, сможет ли пройти сквозь защитные чары, прежде чем он появится сам и разверзнет землю голыми руками, если это будет нужно, чтобы добраться до нее. Но чем больше он об этом думал, тем больше понимал, что, возможно, стоило выбрать более терпеливый путь. Ему такой вариант совсем не нравился, но существование в образе полупризрака в течение двенадцати лет отменно учит терпению. Если он сделает так, как хочет, прямо сейчас, и вернет Гарри к себе кровавым и насильственным способом, то ему придется все время волноваться, что однажды она исчезнет. Но если она придет к нему сама, добровольно, то намного вероятнее, что она останется навсегда. Потерявшись в своих мыслях, Волдеморт пропустил момент, когда Гарри замолчала и просто уставилась на него.  — Зачем ты это делаешь? — внезапно спросила она. — Сидишь здесь и слушаешь, как я жалуюсь на свою дерьмовую жизнь. Темные Лорды не поступают так из вежливости. Волдеморт тщательно продумал слова, прежде чем ответить. — Я полностью отдаю себе отчет в том, кто я есть, маленький крестраж. Я не добр, уж точно не заботлив и ненавижу всех людей чисто из принципа. Но ты не все люди. Нравится нам обоим это или нет, но ты — часть моей души, а значит, ты важна для меня.  — Честно говоря, я все еще не знаю, как к этому относиться, — призналась Гарри. — То есть умом я осознаю, что это произошло, но вообще не представляю, как именно это произошло и что, собственно, чувствовать по поводу того, что часть тебя была во мне всю мою жизнь. Как ты вообще можешь знать наверняка? Волдеморт потер подушечки пальцев, вспоминая ощущения от дневника, кольца, чаши, медальона, диадемы и змеи, вспоминая, как он прикоснулся к ее покрытому грязью лицу на кладбище, когда его тело было возрастом всего в несколько минут, и почувствовал трепет. — Главное, следует помнить, что у человека нет души, — человек и есть душа. В тебе нет души, будь она твоя или моя, ты и есть эта душа. Тебе ведь не нужно смотреть на свои руки, чтобы ощущать их, знать, что они на месте. Тебе знакомо чувство, когда ты понимаешь, что найдешь свою палочку из тысяч других, просто потому что знаешь, как она ощущается, знаешь, что она твоя? Гарри кивнула, прикусив нижнюю губу.  — Вот это то же самое ощущение. Раньше я не знал, куда смотреть, не уделял этому должного внимания, но, мысленно возвращаясь назад, понимаю, что находиться рядом с тобой было все равно что находиться рядом с другими крестражами. Гарри задумалась. — И что это за чувство? Волдеморт тоже замолчал, раздумывая над ответом. — Ты знаешь это ощущение, когда в определенный момент ты взволнована чем-то, предвкушаешь что-то, чувствуешь, как быстро бьется сердце в груди, и все вокруг такое теплое, и живое, и правильное? — Гарри снова кивнула. — Вот что значит иметь душу, так она ощущается.  — Но разве ты не чувствуешь этого обычно? — спросила Гарри, нахмурившись. — Хотя бы иногда? Волдеморт пожал плечами. — Больше нет. По крайней мере, пока рядом не окажется крестраж. Гарри выглядела так, словно он ударил ее под дых. — Это ужасно.  — Это цена за бессмертие. И я заплатил бы ее снова, не моргнув и глазом, потому что нет ничего важнее, чем быть живым.  — Даже чувствовать себя живым? Волдеморт честно не знал, что на это ответить, так что не стал даже пытаться. Вместо этого он мысленно разорвал магию, удерживавшую их во сне, и проснулся, лежа в тишине на мягкой кровати в гостевом крыле поместья Малфоев. Нагини привычно обернулась вокруг него кольцами, впитывая тепло его тела, так же как он впитывал тепло от осколка души в ней. Их отношения были простыми, не осложненными странными вопросами, — просто два хладнокровных существа наслаждались симбиозом своего существования. Волдеморт уставился в потолок, поглаживая Нагини, и снова задумался, что, черт возьми, он мог ответить на подобный вопрос кому-то вроде Гарри.

***

В милях от поместья Малфоев (но вовсе не так далеко, как мог подумать каждый из них) Гарри тоже лежала в кровати, глядя в потолок. Она коснулась шрама, который сегодня смутно напоминал шершавую змеиную кожу, и подумала о жуткой пустоте, которую она иногда ощущала внутри. Словно она могла чувствовать нутром неровные края частички души, вырванной из Волдеморта, словно ребро Адама. Возможно, это и была причина, по которой она никуда не вписывалась. Она могла бы даже посочувствовать Волдеморту, если бы была способна сочувствовать тому, кого ненавидит. А возможно ли вообще ненавидеть такое существо, как он? Это было так же бессмысленно, как ненавидеть грозу или лесные пожары, словно он был скорее стихийным бедствием, чем человеком. Гарри вспомнила мальчика с зачёсанными набок темными волосами, в безупречной, хоть и слегка старомодной школьной форме, стоявшего перед ней в холодном каменном мавзолее Тайной комнаты. Ей было двенадцать, ему было почти шестнадцать, и он казался таким взрослым и улыбался так зловеще, но в действительности ему было столько, сколько сейчас Гарри. Ему было почти шестнадцать, как и ей, у него были тёмные волосы, как у неё, он был сиротой, как и она, с пером феникса в сердцевине палочки, как у неё, с даром змееуста, как у неё, и он уже был убийцей (как и она). Тогда он казался монстром, вышедшим из старинных страшных сказок, где не всегда герой побеждает зло. Но он не мог быть рождён таким, уже с острыми зубами и с тёмной глубокой дырой вместо души, которую он вырвал, разорвал на части и спрятал далеко-далеко даже от самого себя. Может, он был прав, и в какой-нибудь другой жизни она могла бы быть им, или он мог быть ею. Может, так и правда было. Гарри не знала, успокаивала ее эта мысль или пугала.