Историческая важность рунических охранных чар на Британских островах

Ужины с Малфоями всегда представляли собой восхитительное сочетание развлечения и утомительного однообразия, и сегодняшний вечер не был исключением. Радость от заново обретенных вкусовых рецепторов много месяцев как выветрилась, но двенадцатилетнее существование в виде бестелесного духа отменно учит ценить простые радости жизни. Раньше Волдеморт относился ко всему мирскому с безмятежным равнодушием, исключая разве что магию и ее различные формы, как легальные, так и не очень. Трудоголик, привыкший работать в спартанских условиях, — вот, пожалуй, было самое точное его описание. Но теперь… Хотя он все еще не был готов легкомысленно баловать себя (исключения составляли либо акты завораживающей жестокости, либо по-настоящему редкие вещи — и его человеческий крестраж, само собой), все же после воскрешения Волдеморт открыл для себя новую приятную сторону гедонизма. Показательный пример: нет ничего лучше, чем сидеть во главе стола в со вкусом отделанной столовой поместья Малфоев, в дорогих, идеально сидящих одеждах, и наслаждаться лучшими образцами изысканной кухни. Ни у кого бы язык не повернулся назвать беседы, проходившие во время таких вечеров, приятными и расслабленными, а носить змеиное лицо и при этом делать обыденные вещи вроде принятия пищи всегда было фантастически смешно. По этим причинам Волдеморт чаще предпочитал завтракать и обедать в своих комнатах в одиночестве. Но по правилам приличия, если в доме жил важный гость, ужины должны быть официальными (и обязательными для всех); а Нарцисса скорее признается мужу в курении, чем допустит хотя бы малейшее проявление непристойности в своём доме, так что каждый вечер все трое сидели за обеденным столом, чередуя напряженное молчание с неловкими светскими разговорами и время от времени вежливо находя убежище в бокале терпкого вина. Наверное, не стоит и говорить, что Волдеморт веселился от души. У них было что-то вроде негласного соглашения не говорить о делах за столом, однако время от времени у Люциуса начинало играть шило в заднице, и он не мог удержаться. И сегодня причиной его беспокойства стала Гарри Поттер и приказ хозяина оставить ее в покое.  — Вы, конечно же, заблуждаетесь по поводу ее полезности, Милорд, — практически скулил Малфой, после того как его в очередной раз заставили прожить воспоминание об инциденте с дневником, исключительно развлечения его хозяина ради. — Ну какую пользу вам может принести эта несносная девчонка?  — Ты сомневаешься в моих суждениях, Люциус? — мягко спросил Волдеморт, получая неописуемое удовольствие при виде того, как волшебник умудрился сжаться в комок, не пошевелив при этом ни одним мускулом. — Учитывая положение вещей, ты уверен, что можешь позволить себе подобное? Как и следовало ожидать, его белокурый приспешник тут же отступил, немедленно вспомнив последний раз, когда он закатил сцену во время ужина и нарвался на парочку животворящих Круцио.  — Конечно нет, Милорд. — Нарцисса, до этого по большей части хранившая молчание и стоически разбиравшаяся с филе миньон в своей тарелке, выглядела так, будто сама вот-вот закруциатит Люциуса. — Пожалуйста, простите моего мужа за такие бездумные речи в вашем присутствии. К сожалению, он все ещё оправляется после временного отсутствия и не до конца вник в суть дела. Уверена, он всего лишь подразумевал, что хочет больше понять ваши мотивы, чтобы лучше служить вам. Про себя Волдеморт с удовлетворением отметил, что пребывание Люциуса в Азкабане не притупило ни на йоту ни его идиотизм, ни почти сверхъестественную способность его жены спасать его же от себя самого. — Все очень просто, мой дорогой Люциус. Девчонка не просто жизненно важна для нашей победы. Она принадлежит мне. И я не потерплю ничего, что встанет у меня на пути. Невооружённым глазом было видно, как сильно Люциусу хотелось продолжить спор, но он оказался в незавидном положении между обманчиво ласковой улыбкой Тёмного Лорда и немигающим взглядом сидящей напротив жены, которая вполне могла бы составить конкуренцию василиску. Даже Люциус был не настолько туп, чтобы пытаться дальше настаивать на своем. — Конечно, Милорд, спасибо, что просветили меня. Позже, уже в кабинете, на Волдеморта нашла странная меланхолия. Наблюдая за Малфоями и тем, как они дополняли и уравновешивали друг друга, он снова задумался о браке. Последний общий сон с его крестражем был таким судьбоносным, что отдельные его моменты Волдеморт продолжал переваривать и обдумывать даже несколько дней спустя. Он знал, что, не считая пары моментов, он был сосредоточием уверенности и в большинстве своём контролировал ситуацию. Но если быть с собой до конца честным, то можно смело сказать: это была одна из самых мучительных вещей, какие ему доводилось делать в жизни. И неважно, что он вынашивал этот план в течение пятидесяти с лишним лет, а отдельные моменты продумывал последние несколько месяцев — часть его все еще не могла поверить, что у него хватило смелости сделать предложение Гарри-мать-ее-Поттер. И более того: Волдеморт все еще не мог поверить, что она не сказала «нет». Конечно, впереди предстояло немало работы, прежде чем это будет полноценное «да». Ровно так все бы обстояло, даже будь они нормальной парой в нормальных условиях, а не бомбой замедленного действия. Волдеморт знал о своей склонности к преувеличениям, но в этот раз дело было даже не в его любви к драматическим монологам, и судьба всего магического мира действительно зависела от его обаятельности и способности испытывать чувства — способности, в наличии которой у себя он как раз сомневался. Так что да, никакого давления. Но обо всем по порядку. Быть обаятельным несложно, в этом практики у него предостаточно. Не в первый раз Волдеморт вспомнил, как Гарри объясняла ему, почему она добровольно соблюдает древние традиции чистокровных, как его восхитило и даже немного завело ее признание. Некоторые из его ранних последовательниц тоже делали так в юности, как и их дочери, но он точно знал, что никто из нынешнего поколения не придерживается таких обычаев. А если и придерживается, то совсем не с такой дотошностью, как Гарри. После этого открытия Волдеморт решил полностью пересмотреть свой подход к их отношениям, раз уж традиции и древние обряды играли для нее не последнюю роль. Держа в уме ее маггловское воспитание, изначально Волдеморт планировал действовать осторожно на случай, если Гарри смутят некоторые особо устаревшие моменты, присущие официальным помолвкам. Но тот разговор изменил все. Волдеморт посмотрел на только что созданный порт-ключ, лежащий в шкатулке для драгоценностей, оценивая и работу мастера, изготовившего такую красоту, и собственное волшебство. Он легко мог использовать любой старый предмет, но часть его (та самая, что подтолкнула проделать весь путь до Болгарии ради одного-единственного браслета и что продолжала напоминать обо всех сокровищах в его тайниках, которые изумительно смотрелись бы на Гарри) все еще хотела, чтобы Гарри оценила усилия, которые он прикладывал, чтобы ее добиться. И плевать, что она была так же богата, как он, если не богаче; то, что он мог щедро одаривать свою почти невесту драгоценностями и дорогими вещами, наполняло его чувством необычайного удовлетворения. Может, в нем говорил возраст или воспоминания о детстве, когда он рос без гроша за душой, но в любом случае мысль о том, чтобы совершенно избаловать Гарри, была чрезвычайно приятной. А затем Волдеморт начал гадать, насколько успели отрасти ее волосы, каково будет распустить многочисленные, тщательно заплетенные косы и смотреть, как они густыми волнами будут распадаться по голым плечам Гарри. Волдеморт никогда не считал волосы чем-то особенно эротичным, даже в юности, когда все с виду скромные и неприступные чистокровные девушки практически умоляли его затащить их в ближайшую кладовку для метел. Но теперь он не мог представить ничего более заманчивого, чем его молодой, красивый, невероятно одаренный и во всех отношениях дерзкий крестраж, на котором в их брачную ночь не будет ничего, кроме разве что длинных распущенных темных волос. Черт возьми, да он завелся от одной только мысли об этом. Волдеморт глубоко вздохнул, постарался увести мысли в другое русло, сделав в уме пометку побольше узнать о традициях Благороднейшего и Древнейшего семейства Блэков перед встречей с Гарри, и принялся перепроверять наложенные на порт-ключ чары.

***

Поразительно, как все могло выглядеть таким обыденным и при этом фундаментально измениться. Хотя Гарри понимала, что мир остался прежним, — изменилось лишь ее восприятие. Гарри погрузилась в странную задумчивость, пока наблюдала, как остальные студенты и даже профессора используют магию — для них это так же легко и естественно, как дышать, — для любых дел, и серьезных, и не очень. Начиная макияжем и заканчивая медицинской помощью — каждый аспект в их жизнях полагался на магию в той или иной форме. И от мысли, что прямо сейчас эта самая магия ускользала, словно песок в стеклянных часах, у Гарри по коже побежали мурашки. По прошествии пары учебных дней Гарри вновь была ошарашена тем, как мало времени уделялось объяснениям, за счет чего работает магия. Во время разговора с Волдемортом Гарри ужаснулась собственному невежеству относительно истинной природы магии, но сейчас она ясно видела: проблема не в ней, проблема в системе. Никто из профессоров не рассказывал им об истоках магии, как она работала или даже почему она работала; лишь о том, что магия делала и что требовалось от самих волшебников, чтобы достичь желаемых результатов с ее помощью. Это напомнило Гарри о лете в начальной школе, когда на местной электростанции произошла авария, в результате чего половина Суррея осталась без электричества. Куча людей получила тепловой удар, потому что кондиционеры не работали, а ее кузен закатил истерику, потому что не мог посмотреть любимую телепередачу. Сначала Гарри думала, что он просто вредничал, но потом до нее дошло, что Дадли искренне не понимал, как работает электричество: он был абсолютно уверен, что телевизор включается только по нажатию кнопки на пульте. То, что Магическая Британия хоть в чем-то походила на Дадли Дурсля, вызывало у Гарри глубокое беспокойство. Такие невеселые мысли крутились у Гарри в голове утром среды, когда под конец завтрака прибыла почта. Внезапно из облака сов спикировала самая настоящая сорока, приземлилась перед Гарри, бросив маленький сверток рядом с ее чашкой, и принялась исследовать содержимое ее тарелки. Отвлекшись от мрачных мыслей о судьбе магии, Гарри с нежностью вспомнила, каких необычных тропических птиц использовал Сириус, когда слал ей письма, и улыбнулась сороке, от которой прямо веяло теплом и уютом. Хм-м-м. Возможно, теплом и уютом веяло даже слишком сильно. Гарри с растущим подозрением впивалась взглядом в сороку, пока та молча исследовала тарелки на столе. Ее подозрения подтвердились, когда птица посмотрела прямо на нее, и Гарри увидела яркие, огненно-красные глаза-бусинки.  — Чем-то похож на сороку, да? — пробормотала Гарри себе под нос, припоминая давний разговор о пороках и гадая, как правильно реагировать на то, что прямо сейчас, во время завтрака, Темный Лорд сидел в абсурдной, но удивительно подходящей ему анимагической форме за столом Гриффиндора, и никто этого даже не заметил. Почему-то смех до икоты казался не совсем верным ответом ввиду чрезмерной подозрительности. Волдеморт-сорока запрыгнул на ее запястье, чтобы Гарри было легче поднять его на уровень глаз. — Держу пари, ты считаешь себя жутким умником, да? — притворно нахмурилась Гарри, не обращая внимания на странные взгляды, которые на нее начали бросать, и изо всех сил стараясь не расхохотаться. — Нахал. Волдеморт издал забавную трель, которую издают сороки, и Гарри даже без прилива веселья (не ее собственного), потревожившего черную гладь океана, знала, что он смеялся вместе с ней.  — Гарри, почему ты разговариваешь с птицей? — спросил Рон с полным ртом, набитым тостом.  — Просто так, — ответила Гарри, окончательно смирившись с безумством ситуации, и погладила Темного Лорда по маленькой пернатой голове. Он принял ласку с царственным видом — ну а что еще от него ожидать? — затем спрыгнул на стол и клюнул принесенный сверток, после чего выжидающе уставился на Гарри. Было яснее ясного, что Волдеморт не собирался никуда улетать, пока она не откроет посылку.  — Ох, ну ладно, мистер я-тут-главный, — вздохнула Гарри, не в силах перестать улыбаться от того, какой властный у него был вид даже в форме чертовой птицы, и взяла в руки сверток. Это оказалась небольшая коробочка, завернутая в черную матовую бумагу, похожую на ту, в какую был завернут подарок на День рожденья. Внутри обнаружилась красивая серебряная сережка в виде уробороса, с крохотными рубинами вместо глаз.  — Она очень красивая, спасибо, — тихо сказала Гарри, улыбнувшись птице, затем сняла одно из простых колечек в правом ухе и заменила его уроборосом. Сорока залезла клювом в коробочку и достала оттуда небольшой, сложенный надвое кусок пергамента. Гарри забрала записку и развернула под столом. Пятница, полночь. Гарри кивнула и сунула листок во внутренний карман мантии, чтобы позже сжечь. — Я приду. Сорока в последний раз посмотрела на нее алыми глазами, кивнула и улетела из Большого зала в вихре сияющих черных и белых перьев. Что ж, ладушки, в пятницу у нее будет свидание с Темным Лордом. Неторопливо намазывая тост маслом, Гарри все еще смеялась про себя над дерзостью Волдеморта, одновременно продумывая, как ей ночью в пятницу незаметно выскользнуть из замка, когда до нее дошло, что, Цирцеевы сиськи, у нее буквально будет свидание с Темным Лордом. В пятницу. С Темным Лордом, который убил ее много лет назад. С Темным Лордом, который ждал свою будущую жену, ждал ее, больше пятидесяти лет. С Темным Лордом, который в течение последних четырех месяцев видел ее исключительно в пижамах. Гарри закрыла пылающее лицо руками, бросив тост. Забудьте о том, как ей выбраться из замка. Что, черт возьми, она должна надеть?!

***

 — Скажи, мой мальчик, в последнее время ты не замечал в мисс Поттер ничего странного? Северус оторвался от стопки того, что первокурсники называли приличными попытками в эссе и что не годилось даже на растопку камина, и про себя подумал, как такой невероятно дряхлый старик в таких невероятно пестрых, дико шуршащих мантиях умудрялся перемещаться по невероятно старому скрипучему замку, словно гребаный ниндзя. — Не считая беспокойства из-за того, что за ней охотится Темный Лорд, и стандартного подросткового хулиганства?  — Ну же, Северус, — отчитал Дамблдор тоном, полным неодобрения. — Это очень важно. Ну конечно, это очень важно. Прокрутив в уме последние встречи с невыносимой девчонкой, Северус нахмурился. — Теперь, когда вы об этом упомянули… Возможно, на последних уроках она была тупее обычного. Рассеяннее.  — Этого я и боялся, — вздохнул директор, поглаживая длинную белоснежную бороду и, кажется, погрузившись глубоко в свои мысли. Звучит, конечно, очень обнадеживающе. — К чему вы клоните? Альбус продолжал смотреть куда-то вперёд невидящим взглядом, словно ответы на все его вопросы можно найти на книжных полках Северуса, где-то между грибной энциклопедией восемнадцатого века и подшивкой ежемесячных изданий Записок Зельевара. — Пару недель назад я пригласил ее в свой кабинет, чтобы поговорить о Томе и поделиться некоторой информацией, которая пригодится ей в будущем. Мы погрузились в Омут памяти, чтобы просмотреть воспоминания о магической части семьи Тома, и вместо того, чтобы обеспокоиться агрессивным, жестоким и антимаггловским поведением его родственников, Гарри зациклилась на том, в каком тяжелом положении оказалась мать Тома, бедняжка Меропа Гонт. Как по-твоему, может ее реакция и последующее поведение указывать на то, что ее разум все ещё находится под влиянием Тома? Северус окончательно смирился с тем, что ему не дадут закончить с проверкой работ до ужина, раз уж старый волшебник решил пооколачиваться рядом и посваливать на других свои беспокойства, так что он неохотно отложил перо и сосредоточил внимание на своём работодателе. — Что именно там произошло? Пока Альбус пересказывал воспоминание, Северус тихо молился Мерлину и Моргане, чтобы это оказался вопрос с подвохом. Ну не мог же директор в самом деле быть таким толстокожим придурком.  — Альбус, а чего вы ожидали? — спросил Северус с крайней степенью неверия, что из всех людей именно он вынужден объяснять основы эмпатии, да к тому же человеку, который точно должен разбираться в этом намного лучше него. — Вы показали Поттер — юной девушке с комплексом героини, которая выросла в обстановке систематического насилия и которую жестоко эксплуатировали ее же родственники, — воспоминание о другой девушке, которая, очевидно, тоже выросла в обстановке систематического насилия и которую жестоко эксплуатировали ее же родственники. О девушке, которую Поттер даже не могла спасти, потому что эта самая девушка давно мертва вследствие того же самого насилия. Что, по-вашему, должно было последовать за чем-то подобным?  — Ох. — Старый волшебник сдулся, словно сморщенный бородатый шарик. — Возможно, я упустил из виду то, как это могло смотреться с определённой точки зрения. С определённой точки зрения?  — Честно говоря, Альбус, если бы она увидела это и никак не отреагировала, у вас был бы гораздо более серьёзный повод для беспокойства, нежели небольшой эмоциональный перенос. Мне физически больно говорить это, но то, что Поттер способна сопереживать другим, является явным доказательством того, что, хотя она и огромная заноза в моей заднице, все же в целом она хороший человек. Само собой, на этих словах Альбус сразу оживился, голубые глаза снова заискрились, а Северус немедленно пожалел, что вообще решил в это влезть.  — Ушам не верю, Северус, неужели это были добрые слова, да ещё сказанные в адрес юной Гарри? Дражайший Мерлин, ну зачем он вообще открыл рот. — Пожалуйста, прекратите мне досаждать, у меня полно работы.  — Мой мальчик, я даже не подозревал, что в тебе это есть, — жизнерадостно продолжил директор. — Но я должен был предвидеть, что рано или поздно даже ты проникнешься симпатией к нашей бесстрашной героине. Ох, да ради всего святого. — Уходите.  — Не желаешь лимонную дольку, Северус?  — Альбус.

***

Тайная комната была темой, которую Гарри и Джинни не обсуждали ни разу после произошедшего. Если уж на то пошло, за прошедшие годы они едва ли сказали друг другу пару фраз, что было довольно странно, учитывая близкие отношения Гарри с семейством Уизли и то, сколько у них общего. Однако некоторые вещи могут стать помехой даже при идеальной социальной совместимости, и воспоминание о Томе Риддле незримо стояло между девушками — этакая нейтральная полоса в зоне военных действий, которую никто не хотел пересекать из опасения попасть под вражеский огонь. Они обе были слишком юны и наполовину (или даже больше чем наполовину) влюблены в идеального юношу из дневника, который предал их самым вероломным образом из всех возможных, и в то время никто даже не подозревал, как этот печальный опыт повлияет на обеих. И дело было не только в укоренившемся недоверии к говорящим магическим предметам; способность доверять другим людям также была серьезно подорвана Риддлом из дневника, особенно когда дело касалось романтических отношений в любом их проявлении. Гарри, и так бисексуалка до мозга костей, после случая с дневником отшивала всех мальчишек подряд, до тех пор, пока ей не сделал предложение более старший вариант Риддла. А Джинни, судя по всему, решила справляться с психологической травмой, крутя романы со всеми доступными парнями как своего курса, так и курса Гарри. Не стоит и говорить, что ни одной из них не удалось окончательно избавиться от довлеющего над ними воспоминания. Столь печальное положение дел беспокоило Гарри, потому что в четверг вечером она осталась допоздна в Общей гостиной, чтобы доделать кое-какую вышивку, и впервые за много лет Вселенная подстроила все так, что Гарри и Джинни остались в одной комнате, наедине и бодрствующими. Гарри порылась в воспоминаниях и обомлела, осознав, что это и правда первый такой случай со времен Тайной комнаты.  — Эм-м-м, Джинни, — позвала Гарри и тут же скривилась от того, как громко прозвучал ее голос в пустой и тихой Общей гостиной. Волшебница помладше оторвалась от домашней работы, на лице четко вырисовывалось недоумение, почему они нарушают негласное соглашение о вежливом взаимном игнорировании.  — Что такое, Гарри? Гарри сделала паузу, понимая, что вряд ли этот разговор будет легким, но в свете того, что она собиралась сделать завтра, она больше не могла держать в себе накопившиеся мысли.  — Ты все еще… — Гарри оборвала себя на полуслове, не зная, как бы потактичнее задать вопрос, — и бросилась в омут с головой. — Ты все еще думаешь о нем хоть иногда? Не о том, кто он сейчас, но о том, кем он был? Не было нужды уточнять, о ком шла речь. Выражение лица Джинни стало жутко пустым, веснушки совсем затерялись на молочно-бледной коже, а в глазах промелькнуло слишком много теней для девочки ее возраста. Уж Гарри знала. У нее самой их было слишком много.  — Да. — Ответ вышел отрывистым, словно у Джинни на языке вертелась полчища других, гораздо менее цензурных слов и выражений, которые она наотрез отказывалась произносить. — А ты? Это был справедливый вопрос, учитывая обстоятельства.  — Да, — так же тихо ответила Гарри. — Долгое время я изо всех сил старалась отогнать воспоминания подальше, но, когда нечто подобное гнездится глубоко внутри тебя… все меняется. В тебе навсегда остается дыра с его очертаниями, которая никак не затянется. Джинни Уизли, единственная девочка — единственный человек, оставшийся в живых и в точности знавший, каково чувствовать этот прекрасный ужас так глубоко внутри себя, что начинаешь ощущать себя оккупированной территорией, — медленно кивнула. — Иногда от этого становится одиноко, — прошептала она в темноту, и голос был полон вины, тоски и самобичевания. Вспомнив, с каким трудом она переносила всего несколько недель без встреч в библиотеке, Гарри почувствовала укол жалости к Джинни. Она попыталась представить, что бы чувствовала, если бы крестраж внутри нее уничтожили, а сама она каким-то чудом выжила. Теперь, когда Гарри более-менее понимала, что это такое, и перестала бороться с успокаивающим теплом от крестража (неважно, какие смешанные чувства она испытывала по этому поводу), для нее он перестал быть источником страха и вместо этого стал напоминанием, что она больше никогда не будет одинока, нравится ей это или нет. У Джинни ничего этого не было. Для нее переход от ощущения крестража внутри к тому, чтобы не чувствовать ничего, должен был быть за пределами кошмара.  — Иногда я задумываюсь, изменилось бы что-нибудь, если бы он не чувствовал себя таким одиноким, — призналась Гарри. — Дамблдор начал показывать мне воспоминания о его жизни, о том, откуда он пришел, и это все так грустно. У меня, конечно, тоже было дерьмовое детство, так что это совсем не повод для того, чтобы вырасти в идиота и устроить геноцид. Но я не могу избавиться от ощущения, что в его жизни было слишком много моментов, когда мир мог быть чуть добрее к нему, и тогда большей части кровопролития удалось бы избежать.  — Он был таким умным, — с горьким смешком сказала Джинни, и Гарри притворилась, что не заметила, как она утирает глаза рукавом свитера. — Он мог бы стать кем угодно, сделать что угодно, в этом я не сомневаюсь. Но он позволил холодности взять верх и никого к себе не подпускал, не по-настоящему. И я в некотором роде его понимаю. Знаешь, он всегда был таким самоуверенным, словно ничто на свете не могло обидеть или задеть его. Но до того, как он решил переиграть их всех в их же игре, все считали его магглокровкой, учащимся в Слизерине, и для него это были тяжелые годы. Наверное, ему нелегко приходилось, когда чистокровные слизеринцы презирали его за то, что он отличался от них, а остальные ученики не доверяли ему, потому что он учился в Слизерине. Дети могут быть ужасно жестокими.  — Вот уж точно, — пробормотала Гарри, вспоминая многочисленные разы, когда ученики Хогвартса пользовались любой возможностью, чтобы отравить ей жизнь. — Если бы у тебя был шанс поговорить с ним, зная, кем он был и кто он сейчас, и он бы прислушался к тебе и воспринял твои слова серьезно, что бы ты ему сказала? Джинни долго молчала, уставившись на пламя в камине, но мыслями она была очень далеко. Гарри не хотела ее торопить и терпеливо ждала, пока Джинни не заговорила, медленно, сбивчиво, словно говорила последние слова, стоя лицом перед расстрельной командой. — Я бы сказала ему… что если во всем мире найдется хоть один человек, способный пройти сквозь все его заслоны, то он должен впустить его, хотя бы ради себя самого, если не ради других. И если ему нужно поговорить с кем-то до тех пор, пока он не найдет этого человека, то я бы выслушала его и не осудила. Я могла бы не соглашаться со сказанным, мне бы это могло не нравиться, но я бы все равно выслушала. Неважно, кем является человек: всем нам нужно, чтобы нас выслушивали, даже Темным Лордам. Особенно Темным Лордам. Сидя у камина и чувствуя себя так, словно ее только что сбил Ночной рыцарь, Гарри подумала, что никто никогда не отдавал должное Джинни Уизли в достаточной мере. Пройти через то, через что прошла она, в таком юном возрасте, и все равно нести в мир не жестокость, ненависть или обиду, а доброту? К черту убийство василиска. Вот это было по-настоящему фантастическим достижением. Наверное, Гарри потерялась в собственных мыслях и слишком долго не отвечала, потому что рыжеволосая ведьма залилась смущением. — Мерлин, ты, должно быть, считаешь меня идиоткой, — выпалила Джинни, закрутив пузырек с чернилами и принявшись спешно смахивать свитки пергамента и писчие принадлежности в сумку. — Прости, ты точно последний человек на планете, кто захочет слушать про мою тупую влюбленность в чертового Миниморта, когда мне было одиннадцать.  — Нет-нет, все хорошо, — вздохнула Гарри, вернувшись в мир живых и печально улыбнувшись. — Не ты одна тогда влюбилась. Услышав ее тихое признание, Джинни замерла и уставилась на нее с круглыми глазами. — Правда?  — О да. — Гарри знала, что слегка покраснела, ведь она признавалась не просто в детской влюбленности, случившейся много лет назад. Но, учитывая болезненную искренность Джинни, со стороны Гарри будет справедливо ответить тем же. — Я знаю, все ждут от меня, что я буду этакой благородной героиней и одолею его в героической схватке, или типа того, чтобы все они могли со спокойной душой вернуться к каждодневному нытью, но, если честно… Гарри посмотрела вниз, на свои руки, на блики от огня на коже, на едва заметные мозоли от квиддича, и на мгновение на поверхность сознания выплыло воспоминание о том, как профессор Квиррелл сгорал заживо от ее прикосновения. Гарри передернуло, и она поспешно затолкала воспоминание обратно в глубины подсознания. — …Я не хочу никого убивать. — Только не снова. — Я не хочу, чтобы еще хоть кто-то умер, даже он. Как по мне, надвигающаяся война неизбежна, только потому что обе стороны убеждены в своей правоте и уверены, что другого пути не существует. Вот и все. Они даже не пытаются найти третий вариант.  — Мне кажется, ты права, — задумчиво сказала Джинни, чуть нахмурив брови, пока обдумывала последние слова Гарри, которые, если уж на то пошло, можно расценить как настоящую ересь. — Все как будто получили готовый сценарий и слепо играют свои роли, даже не задумываясь.  — Это не наша война, Джинни. Она никогда не была нашей. — Тяжесть от осознания того, в какой невозможный кошмар ее втянули, обрушилась на Гарри, подобно цунами. Мерлин, как же она от этого устала. — Мы просто те, кому придется либо жить с ней, либо умереть из-за нее. Это был очень странный момент молчаливой солидарности, но Гарри отчаянно нуждалась в нем уже некоторое время, и, по-видимому, Джинни тоже. Гарри в любом случае не могла никому рассказать, как ее жизнь резко развернулась на сто восемьдесят градусов в сторону полнейшего безумия, но она откуда-то знала, что если бы кто и мог ее понять, то это точно была бы Джинни.  — Кхм, было здорово поговорить с тобой, Гарри, — сказала Джинни, вставая и перекидывая сумку через плечо. Гарри улыбнулась. — Это взаимно. Не пропадай, ладно? Джинни уже подошла к лестнице, ведущей в спальни, но остановилась у самого подножия и обернулась к Гарри. — Эй, Гарри?  — Да?  — А ты знаешь, что бы ты сказала? — спросила Джинни очень тихо, но Гарри все равно расслышала каждое слово. — Если бы могла с ним поговорить и он бы по-настоящему тебя выслушал? По лицу Гарри медленно расползлась улыбка. — Знаешь что, Джинни? Теперь мне кажется, что да.

***

До полуночи оставалось три минуты, и Волдеморт нетерпеливо расхаживал по комнате. Он никогда не упускал возможности лишний раз выпендриться или застать кого-нибудь врасплох, так что вместо того, чтобы устроить встречу в каком-нибудь старом полуразрушенном доме у черта на куличках, Волдеморт снял апартаменты в одном из элитнейших частных джентельменских клубов в Магическом Лондоне. Интерьер был роскошный, но сделан со вкусом: антикварная мебель, произведения современного искусства, свежие цветы, и все в таком духе. Но главное, этот клуб гарантировал самое полное уединение, какое вообще можно купить за деньги. Стоя рядом с круглым ковриком — местом прибытия, на которое был зачарован порт-ключ, — Волдеморт поправил манжеты, разгладил и так безупречно выглаженную мантию, и вдруг его охватило опасение, что Гарри все-таки не появится. Но вот часы пробили двенадцать, и в центре комнаты в вихре магии материализовался его крестраж. Гарри приземлилась на колени, чтобы самортизировать падение, палочка уже была зажата в руке и немедленно наведена прямо на него. Гарри с головы до ног была одета в черный траур, лицо скрыто глубоким капюшоном бархатной накидки, расшитой золотыми созвездиями. Но пусть он не видел ее лица, все равно, даже без знакомой волшебной палочки, зажатой в кулаке, не существовало ни малейшего шанса, что он мог ее не узнать, — только не теперь, когда он знал, кем она была, когда он знал, что именно нужно искать и на что смотреть. Волдеморт считал, что был готов к тому, чтобы увидеть ее своими глазами, ощутить ее физическое присутствие. Черт, да он самолично доставил ей порт-ключ в анимагической форме, чтобы почувствовать, каково это, и лучше подготовиться. Как выяснилось, он мог вообще не утруждаться, потому что за всю жизнь он еще никогда ни в чем так сильно не заблуждался. Сны в библиотеке были очень живыми и реалистичными, даже в сравнении с обычными снами, но им не хватало осязаемости реального мира. Теперь же, стоя всего в метре от нее, Волдеморт ощущал приветственный гул крестража, отдававшийся глубоко в костях, чувствовал его на вкус, слышал его запах, разлившийся в воздухе. Ее присутствие во снах всегда было успокаивающим, но по сравнению с тем, что он чувствовал сейчас… Это было все равно что сравнивать мягкое всеохватывающее тепло от Согревающих чар и жар от лесного пожарища, к которому стоишь вплотную. А затем Гарри сняла капюшон, и, какие бы слова Волдеморт ни собирался сказать, они умерли в зародыше, потому что она тоже не преминула разойтись по полной, создавая первое впечатление. Темные волосы были тщательно заплетены и уложены в сложную корону, щедро украшенную зачарованными украшениями. В одну косу, свободно висевшую за левым ухом, были вплетены девять крошечных белоснежных совиных перьев, а заканчивалось это хитросплетение небольшим, отполированным до блеска осколком кости. Вдоль ушных хрящей были продеты многочисленные металлические кольца разных форм, все для разных целей, в мочках ушей сверкали гвоздики с вырезанными рунами, серебряный уроборос горделиво обвивал правое ухо. Одежды тоже не избежали обильного украшательства. Черная мантия с открытым передом, на манер боевой аврорской, была покрыта вязью золотой и серебряной рунической вышивки, чередовавшейся с замысловатым рисунком декоративных элементов из кости, стекла и отполированного дерева — и тоже с вырезанными рунами. Под мантией виднелось длинное черное платье, под которым, в свою очередь, точно должен скрываться один из ее чертовых корсетов, если судить по тонкой талии и приподнятой груди. Платье идеально облегало фигуру, но все же было скроено специально для дуэлей, с длинными разрезами, обеспечивающими свободу движений. Когда Гарри сняла мантию одной рукой и бросила на ближайший стул, Волдеморт успел заметить мелькнувшее кружево на бедре и высокие, до колен, начищенные до блеска черные сапоги из драконьей кожи — разумеется, с рунами, тщательно вышитыми металлическими нитями. Весь наряд, столь обильно украшенный рунической вышивкой, которая точно требовала долгих часов работы настоящего рунного мастера, должен стоить баснословную сумму, равную приданому наследницы Благородного семейства, — совсем уж немногие мастера обладали необходимыми знаниями и навыками, чтобы сотворить нечто хотя бы вполовину такое же сложное, что сотворила она. Потому что Волдеморт по одному виду и пульсации магии, пронизывающей руны, мог с уверенностью сказать, что это была полностью ее работа. Он припомнил, что в Министерстве ее волосы тоже были заплетены в сложную прическу из кос, а на школьной мантии были видны кое-какие руны — но все равно это даже близко не стояло с тем, что он видел сейчас, и он по глупости своей не обратил тогда должного внимания. А ведь должен был, пусть даже тогда он не знал о ее таланте; если она смогла сотворить такое, будучи шестикурсницей, значит, сказать, что она экстраординарна, все равно что не сказать ничего. И эту экстраординарность подтверждали не только ее выдающиеся навыки, но и то, что, несмотря на все логические доводы, почему ей не стоило этого делать, она все равно пришла к нему сегодня, как он и просил. Но пришла не так, как другие — как последователи или просители — о, нет. Она пришла, готовая к войне, демонстрируя свое мастерство, вплетенное в руны, и намерения, вплетенные в косы; требуя без слов, чтобы ее воспринимали всерьез. Как равную. Все еще держа его на прицеле палочки, Гарри протянула ему другую руку, которую Волдеморт взял в свою. Он услышал кратчайшую заминку в ее дыхании, когда их пальцы соприкоснулись, и лишь благодаря чистейшему упрямству удержался от почти звериного желания собственнически зарычать. Вместо этого он низко поклонился, элегантно держа руку с палочкой за спиной, и запечатлел долгий поцелуй на костяшках ее пальцев, в то время как она уперла кончик своей палочки ему в лоб — при этом они не разрывали зрительного контакта ни на секунду. — Добро пожаловать, наследница Блэк. Клянусь Богиней магии и Верховным жрецом, что вы будете под защитой моего семейства, моей крови и моей чести, как наследника Благороднейшего и Древнейшего семейства Слизерин. Она грациозно присела в реверансе, словно делала это всю свою жизнь, не отводя палочку и не выпуская своей руки из его. — Приветствую, наследник Слизерин. Я вверяю себя вам, под защиту вашей крови и чести. Прекраснее непосредственного контакта с ее кожей были только слова традиционного приветствия, так красиво срывавшиеся с ее губ, и зрелище было настолько завораживающим, что Волдеморт даже не мог сердиться на нее за зловредную ухмылку, как будто Гарри знала наверняка, какой эффект произвела на него своим видом и прямолинейностью, и находила это уморительным. Волдеморт выпрямился во весь рост и потянул ее за руку, притягивая ближе к себе, игнорируя резкий вздох, когда он смахнул со лба челку и увидел шрам в виде молнии, который так неразрывно переплел их судьбы. Он очертил его пальцем, прямо как в ночь на кладбище, когда он обрел новое тело, и в их первый общий сон, когда он только-только узнал, чем именно являлась Гарри. Нечто невидимое со щелчком встало на место, и сквозь них обоих потекла волна раскаленного жара, прошивая их насквозь и уходя в землю, до расплавленного ядра в центре планеты.  — Все еще не могу поверить, что я правда здесь, — рассеянно сказала Гарри, очевидно, не меньше его ошеломленная мощью жара от их слившихся душ, но старавшаяся не слишком явно это показывать.  — Если так подумать, дорогая, мы оба поступаем неправильно, но исключительно по правильным причинам. — Он ухмыльнулся ей сверху вниз, гадая, как она отреагирует, если он прямо сейчас ее поцелует. — Весьма подходяще, не находишь?  — Веди себя прилично, Волдеморт, — чопорно сказала Гарри, но палочку опустила. — А иначе единственной подходящей здесь вещью будет мой ботинок в твоей заднице. Волдеморт почувствовал, как по лицу расползается дьявольская усмешка, и встретил яростный взгляд изумрудных глаз с чувством бескрайнего удовлетворения. К черту титулы, завещания и крестражи — он не смог бы найти себе лучшей невесты, даже если бы попытался. Гарри Блэк-Поттер станет поистине великолепной королевой.