Little Bastard

***

Рев Порше самый родной и понятный. Первая машина, на которой удалось проехать моногонки и занять призовое место. Машина, абсолютная и недостижимая мечта. Помнится, отец говорил, что без целей и желаний невозможно быть человеком. Но что, если они безумны и глупы? Порше 550 Спайдер, тот самый, прозванный Джеймсом Дином «Little bastard», имеет длинную и печальную историю. Во время гонок случаются аварии и травмы, но все реже со смертельным исходом. Дину не повезло. И в этом Чанбин чувствует себя еще более похожим на него — удача закончилась, подразнила и бросила. Конечно, в отличии от Дина, он жив. Пережил аварию и пытается встать на ноги буквально. Перед носом приземляется пакет документов. Чанбин срочно откладывает телефон, где и разглядывал черно-белое изображение Порше 550. Минхо хмыкает над ухом, замечая. Насмехается над чанбиновым постоянством? Или восхищается им же? Двигатель, подвес, каждый чертов винтик — все это Чанбин знает лучше, чем анатомию собственного тела. А тем более чужих чувств. Где-то слева заходится сердце, а еще немного побаливает колено. Усмехнувшись, Чанбин отмечает, что причиной и одного, и другого остается Минхо. Тот гордо расхаживает по кабинету, раздает отпечатанные экземпляры договора юристам, один лично в руки Чану, еще один оставляет себе. — Можем начинать, Чан? Минхо вышколено становится за плечом директора. Настроение у него ни к черту. А такая холодная отрешенность отлично демонстрирует, как сильно он хочет покончить с процедурой переоформления. Забавно, припоминает Чанбин, Минхо нравится точность и расчеты, но он на дух не переносит сделки и договора. Слишком много приходится полагаться на людей. Для него механизм, машина вернее будет. Чем-то подобным Минхо оправдывал свою нелюбовь к людям. — А где наш младший помощник? — беспечно интересуется Чан. Ему как будто настроение Минхо по барабану. Оно-то и ясно, он здесь главный, остальные должны подчиняться. Эмоциональные перепады в бизнесе никого не волнуют. — Стажируется у техников по проекту с Мерседес. Опаздывает. На часах Чанбина только без пяти десять, а значит у «стажера» еще в запасе законные несколько минут. Другое дело личные договоренности: вдруг тот уже полчаса как должен скакать перед боссами и ждать новых распоряжений? Чан просит принести всем напитки, и чья-то минутная задержка его ничуть не тревожит. Чаново хорошее настроение задает общий тон беседы. Чанбин усмехается, наблюдая нерадостное постукивание по экрану телефона. Минхо вызывает не то стажера, не то уже помощника, но кем бы тот ни был, отчитывают его по полной программе. Это очевидно, ведь когда Минхо командовал телеметриками, все ходили на цыпочках. Приборы работали с высочайшей точностью и синхронизацией. Команда побаивались придирчивости и строгости, но каждый из техников, механиков и медиков понимал причины. — Я немножко, совсем чуть-чуть умираю каждый раз, когда ты садишься за руль. Наверно, именно признание Минхо заставляло Чанбина перед началом любой гонки, даже дурацкого картинга, самого черт его дери безобидного соревнования, напоминать самому себе о том, что это работа, и она помогает осуществить их общие планы. Шептать в аккуратное ушко и, ощущая жар самого желанного человека, обещать Минхо, что вернется победителем. — Ты и без того для меня на первом месте. В Минхо никогда не было страха за свою жизнь или свое будущее, казалось, все эмоции, которые жили в его теле, раз и навсегда были отданы Чанбину. Воспоминания так глубоко уводят внутрь себя, что Чанбин и не сразу слышит оклик Чана, а после замечает мягкий взгляд Минхо. Который тут же меняется. Словно пугливый зверек, застигнутый врасплох, он щетинится и едва ли не фыркает. Что за человек! К чему холодность и скрытность, и абсолютное нежелание дружелюбно прояснить прошлое? Чанбин пытается перехватить зрительный контакт хотя бы на секунду. Часы бьют десять, и робкий стук в двери дополняет его еще двумя ударами. Хенджин входит с пачкой документов и проходится по кабинету в полупоклоне. — Ты опоздал, Хенджин. Садись и начинаем, — Минхо не стесняется вычитывать при всех. Он забирает документы и, переглянувшись с Чаном, кивает собравшимся. — Так. Значит, согласно договору, первый взнос нужно внести до конца недели. Мы просчитали доход твоего предприятия, Чанбин, и процент, который тебе нужно выплатить. Есть два варианта, годовой или полугодовой. Пожалуйста, коллеги, откройте третью страницу. Там можно познакомиться с цифрами и обсудить, что нам подходит больше. Обсуждение передачи прав собственности и установление ролей, уплаты налогов и всей сопутствующей рутины длится еще около часа. И ничего, кроме чувства недоумения, не вызывает. — Цирк какой-то, — шепчет Чанбин, в десятый раз перечитывая пункты договора. Его слышит только сидящий рядом Хенджин. Он также шепотом отвечает, прикрыв рот ладонью: — Знаю. Могли попросить в два раза больше. Но мне лично Минхо поручил подогнать под эту сумму. Сказал, распоряжение свыше, и чтобы я не задавал вопросов. Ну я-то чего, так как денежки мои, то и хорошо. А ты чего думаешь? Ставь уже подпись. Чан не киданет! Беспечность Хенджина аукнется, уверен Чанбин. Но логику в поступках своих пока еще боссов ему понять не под силу. Чан покупал задорого, а продает задешево. Веди он так всегда дела, предприятие прогорело бы. Но на этот раз юристам не к чему прикопаться. Перед законом все составлено верно. Остается только догадываться, с чего сыплются такие подарки. — Мне нужно подумать. Вряд ли кто-то ожидал такого заявления от человека, первым предложившего сделку и выкуп всего бизнеса. Чан не пытается скрыть удивления, его юрист едва ли не опрокидывает на себя стакан с водой, а Хенджин больно пинает по колену. — О чем ты собираешься думать? Любопытно, каких усилий стоит Минхо сохранять невозмутимое выражение лица. Он и правда растерял все эмоции. Отдал их Чанбину, или это последствия аварии? Чанбин качает головой. Объясняться перед всеми мерзкая идея. Да и не нужно оно никому. Может, потом с Хенджином выпьет пару бокалов виски и попытается выплеснуть подозрения, но не здесь. Чан пожимает плечами: — Я уезжаю сегодня. Если тебе нужно время, предлагаю перенести на следующий вторник. Либо ты приходишь с подписанным договором и деньгами, либо… Извини, Чанбин, второй раз такие выгодные условия я предлагать не буду. Это твой единственный шанс. — Значит, следующий вторник. С такой хваткой, как у Чана, любой бы уже поставил подпись. Но неделя достаточный срок, чтобы упорядочить сомнения. Правильность решения разливается отчетливым спокойствием. Бумаги ложатся в папку аккуратно, одна к одной. Юристы начинают прощаться, отказываются от любезной чашки кофе. — Мы не закончили! Не то поганое настроение Минхо дает о себе знать, не то его внезапный порыв, но стоит ему скомандовать не расходиться, как все послушно падают в кресло. Даже Чан немного съезжает в своем — директорском. Хенджин и вовсе едва не сползает под стол. — Чанбин, — милая улыбка отдает еще большей опасностью, чем ровная холодность. — Возможно, ты хочешь что-то уточнить? Я готов прояснить волнующие тебя вопросы сейчас, пока мы здесь. В личном порядке. Если это так необходимо. Последние слова даются Минхо с трудом. Маска невозмутимости дает трещину. Что же с тобой не так, Ли Минхо? Чего ради ломаешь тщательно выстроенную стену? Шальная мысль кружит голову: воспользоваться предложением и выйти хотя бы на несколько минут в кабинет великолепного помощника директора Бана. Спустя долгое время остаться наедине. Только Чанбин уверен, что, оставшись вместе, он не станет задавать вопросы. И скорее всего не позволит говорить Минхо, если только тот не станет умолять его о встрече в другое время. Стряхнув фантазии и прерывая мучительное ожидание, Чанбин уверенно поднимается: — Никаких вопросов. Увидимся в следующий вторник. Он лениво идет к лифту и, полный спокойствия, дожидается, пока тот поднимется с третьего этажа. Рядом становятся юристы, по коридору за новыми поручениями бежит секретарь. В отдалении слышится испуганное согласие Хенджина подготовить все: «через час и ни минутой позже, иначе вылетишь отсюда быстрее, чем попал». Минхо исчезает из виду, и Хенджин сползает по стенке и слабо машет рукой на прощание, прежде чем двери лифта закрываются. Забавно, как только работает, если обделаться готов от каждой команды непосредственного начальства? Стоит отдать Хенджину должное, он продержался весь испытательный срок. А ведь еще несколько недель назад жаловался, что едва прошел все мучительные экзамены, которые лично назначил Минхо. Издевался тот специально и мастерски, так что даже Рози пожаловалась Чанбину, какой бледный и замученный ходит их «новенький». — Чан нам столько задач на один день не назначает и за косяки прилюдно не выговаривает. Новенькому не повезло, что его назначили обучаться у Минхо. Хенджин всегда последний выходит из офиса, и первый приходит. Знаешь, — Рози наклоняется и доверяет главную сплетню. — Он даже ночевать тут оставался однажды! Старается выслужиться! Но Минхо все равно вычитал его за мятый костюм тогда. Бедный ребенок. Раскрывать Рози, на каких условиях этот «бедный ребенок» попал в компанию, чьими стараниями и чего ради он выслуживается, означало бы и собственный позор. Но, определенно, занятия с Минхо и работа на Чана дали свои плоды. Из беззаботного наглеца, разбрасывающего деньги, Хенджин занял должность среди управленцев. Значит, не такой уж дебил, констатировал Чанбин. Хоть и удачно это скрывал. — Чан сказал, что в автомобилях я как овца на поле — все зеленое вижу. Но они еще научат. Зато у меня по таймингу нормально, с договорами на соточку, и нужных людей ему нахожу. Правда, все итоговые переговоры на Минхо. Кстати, он меня начал брать на встречи. Минхо хоть и гадина, но ты бы только знал, какой он, блядь, красивый. И сексуальный. Честно говоря, я обожаю, когда он злится. Это еще больше заводит! Хенджин получает то, что хотел. Шаг за шагом он становится ближе к своему объекту обожания. И, хотя во всех общих делах пока не больше, чем «личный водитель адского высочества», по словам самого Хенджина, но сам бывает полезен. Когда Хенджину удается выбраться на обед с Минхо и купить ему кофе, Чанбин первым узнает новости. В какое кафе они ходили, как придирчиво Минхо изучал меню. Во что был одет. — У него длинные ресницы, как у девчонки. И губы такие… У, хочу его, сил нет! Чанбин сбрасывает звонок. Ему знакома и мягкость ресниц. И вкус чужих губ. Назвать бы себя самоубийцей, но, в конце концов, в происходящем виноват он сам. Прочитав в сотый раз договор, Чанбин не понимает, где скрывается подвох. Стоило ли идти на этот уговор, в котором его собственное счастье приравнивается к тем деньгам, которые одалживает Хенджин? Кажется, что он продает прошлое с Минхо в угоду мелкому сопляку. А тот еще и язвит, дразнит и отчитывается о каждом новом успехе. Измерять в деньгах счастье свойственно меркантильным типам, к которым Чанбин себя не причисляет. Разрешить загадку не помогает даже разумный и всезнающий Уджин. — Предположим, что Минхо выбрал беззаботное будущее. Хотя, признаюсь, все это выглядит очень не похоже на него. Не помню, чтобы хоть раз он заботился о собственной выручке. Из каждого заказчика, на чьих тачках ты ездил, он пытался выжать максимально, согласен. Но это все командное, а иногда и чисто твой гонорар. Минхо работал, чтобы ухватить выигрыш для тебя. И что же, ему надоело вкладываться в чужой успех? Или он испугался, что после аварии его не оставят в покое те кретины, да так и живет теперь. В дальнем углу грохочет цепь и слышится яростный мат: мастеру прижало пальцы дверью. — Поосторожней с кузовом, — отзывается Уджин на возню мастеров. — Ну и с собой тоже, парни. Все там целы? Ничего не поделать, бывает, что пошатнется лафет, слабо прикрученные дверцы шатаются, заваливаются, сложенные кучей, колеса. Нестройный хор выражает подобие согласия. Уджин хмыкает и ныряет в движок Астон Мартин Валькирия. Ограниченная серия в двадцать пять экземпляров. Нужно и самому заглянуть «под юбку» красотке. Работа возобновляется, а вместе с тем и начатый разговор. — Чего Минхо было бояться? Да, мы тогда много денег проебали. Не успели пригнать вовремя за товаром, а те ублюдки… Кстати, я был уверен еще тогда и готов поставить штуку баксов сейчас, что они работали на Чжинена! Так вот, партия тех автомобилей все равно была бракованной, ты видел их своими глазами, Уджин. Даже после годового ремонта в продажу можно было отдать половину. Машина стойко держится, подвергаясь пыткам Уджина. Движок рычит, и минут на пять приходится замолчать. Прислушиваясь к равномерному гудению и слаженной работе деталей, Уджин удовлетворенно хрюкает и приговаривает: — Детка, подобная этой, должна прийти в первой тройке. — Не забывай, что в итоге все решает водитель. Как бы хорош ни был спорткар, за рулем сидит гонщик, — тут же вскипает профессиональная гордость. У Уджина чутье, иначе бы им с Чанбином не сойтись. А еще поддержка — друга, напарника, старшего товарища и наставника. Возможно, если бы они оба были чуть более склонны к яркому проявлению эмоций, то не стеснялись бы назваться семьей, братьями. Но вместо слов — доказывают на деле. Чутье работает, и Уджин со смехом принимает чанбинов выпад. Он подает ему перчатки и сдвигается, чтобы оставить место у раскрытого движка. Чанбин ныряет туда мгновенно — любопытство тянет с бешеной силой. А Уджин возвращается к волнующей теме. — Вы летаете не против машины, вы летаете против пилота. Все так, Чанбин. Да, я прекрасно помню эту партию бесполезного железа и то, как несколько месяцев мы пытались сделать коней ходячими. Заменили почти все, чтобы сбагрить и хоть бы работу мастеров и детали окупить. Он переводит дыхание, до сих пор взбешенный. У Чанбина все это вызывает не меньше злости. Забывшись, он и сам едва не получает тяжелым ключом по большому пальцу. Что ж, ремонт надо отложить. Капот скрипит под весом ста пятидесяти килограмм живой массы: они с Уджином усаживаются по краям. За шиворот ползет мерзкая капля пота, а Уджин вытирает лоб, только сильнее пачкая его пылью и маслом. — Знаешь, меня всегда терзало другое, — Чанбин удивленно оборачивается на внезапное признание друга. Уджин, уже не задумываясь о чистоте, трет подбородок. Взгляд его подозрительно сужается. — Ни ты, ни Минхо не приехали на встречу. Гнали на всех парах, а в итоге вас подрезали и промчались мимо. Ты не перепродал тачки, как должен был по договору. И ни разу не выплатил неустойку. Так, небольшие откупные. Мелкий штраф. Тебя не доставали с вопросами банки и юристы. Все исправились в один момент. Но в итоге, партия, хоть и бракованная, досталась тебе без всяких вопросов. Я в такое волшебство и сочувствие не верю. Бизнес так не делается. Забавно, фыркает Чанбин, спустя столько времени возвращаться к разговору о сделке, аварии, прочему дерьму двухгодичной давности. Как с разговора о выкупе его собственного дела, о Минхо, они вывернули к чертовой лаже со сделкой? Все-таки хорошо, что Уджин его друг. Любой другой уже получил бы под зад и не посмел заикаться. Постукивая по капоту, Чанбин принимается злобно оправдываться: — Что ты хочешь этим сказать? Парни Чжинена просто сдулись, когда увидели брак. А неустойка… честно говоря, у меня тогда было слишком много долгов, тут все прогнивало. Разве Чан, когда выкупил все, не оплатил и ее? — Оплатил, — Уджин отвечает резко и подхватывает за шиворот, ругаясь, как на непослушного ребенка, — Чанбин, ты правда ни черта не разбираешься в делах. Я еще понимаю, почему ты задумался обо всем так поздно. Восстановление после аварии, все эти попытки выбраться из дерьма, в котором мы тонули. Я даже твой затянувшийся алкоголизм понимаю. Но признай, твое гениальное предприятие загнило бы без Минхо уже через полгода. Даже сейчас я боюсь представить, какой бардак творился бы у нас в бумагах, веди ты дела самостоятельно. Гонщик ты превосходный, и железо тебя слушается. Но в остальном, уж извини, полный кретин. Пусть Хенджин и тупица, но и ты не лучше. Ты пришел ко мне услышать, что Минхо на такого, как он, не поведется? Напомню, с тем, чтобы отшить Хенджина, твой ненаглядный справился однажды. Захочет — пошлет его снова. Но скажу тебе так, — Уджин тычет грязным пальцем в рабочий жилет, — именно благодаря Минхо ты не проебал свой бизнес окончательно и получаешь сейчас шанс выкупить все задаром. Вместо того, чтобы подозревать и докапываться, с чего тебе выставили такой низкий счет, пошел бы и поблагодарил его! Вывести Уджина — надо обладать талантом. И, видимо, именно его у Чанбина в избытке. Пнув Уджина по колену и освободившись от захвата, Чанбин раскидывает инструменты, привлекая внимание всех мастеров. Что же за манера у всех — отчитывать, наставлять его? — Да кому нужна его помощь? Так хочет благодарностей? Что ж тогда не явился ко мне после аварии?! Какого черта все заново сводится к выбору Минхо, Чанбин уже не понимает. Окончательно запутавшись в собственных желаниях и мыслях, он еще разок смачно пинает инструменты и, прикрикнув, чтобы все работали, убирается к себе. Смутное осознание, что Уджин прав, приходит двумя днями позже. Чанбин гонит в главный офис, запоздало решив воспользоваться предложением Минхо. Прояснить волнующие вопросы в личном порядке, как и было предложено. Но вместо готового к диалогу бывшего возлюбленного встречает удивленная Рози: — Минхо нет на месте. Они уехали… Директор Бан Минхо и новенького с собой взял. Я так переживаю за него. Носился тут, собирал документы все время. Надеюсь, Минхо не замучает его в поездке. И не оставит ночевать на улице, а то, господи, скажу по секрету, я страшно напутала и забронировала для директора отдельный номер, а для Минхо и Хенджина — общий. Думала, меня уволят, но обошлось. А Хенджину теперь отдуваться. Чанбин, так что, придешь теперь во вторник? У вас же встреча, придешь? Чанбин, ты слушаешь? С Хенджином удается поговорить в тот же вечер, он звонит жутко довольный собой и свалившимся на голову успехом. Трещит минут десять про дорогу, гостиницу, про представителей Мерседес. Хвастается, что ему досталась похвала и что, в перспективе, отдадут направление Ауди. Да, автомобили гражданские, но Чан сказал, что «у таких пиздюков, как ты, продавать выходит красиво». Чанбин ждет, когда мелкий наглец дойдет до ключевой точки, и ради этого даже не выдает свое бешенство. Он вслушивается в каждый звук по ту сторону телефона, ведь Минхо может быть близко, окликнуть или позвонить кому-то сам. Что сделать, чтобы услышать его голос? А если попросить дать ему трубку, чтобы закончить тот разговор? Но Хенджин, не то выговорившись о делах, не то выхватив удачную паузу, треплется сам: — Это все хрен на масле! Я остаюсь ночевать в комнате с Минхо. Мы будем здесь все время, до отъезда. И знаешь, что?! У нас постоянно эти встречи с партнерами и торжественные ужины, так он сам попросил сопровождать его и не отходить далеко! — Удивительно! Наверное, это потому что ты должен быть там по работе? Первые секунды хочется верить, что это так, но Хенджину удается быстро разочаровать: — Я тоже так подумал. Но сегодня, — он взволнованно выдыхает и понижает тон. — Мы были на свидании. Минхо такой… Он охуенно целуется! Ему-то палец в рот не клади, но черт, его язык и эти маленькие губы! Мы только начали целоваться, а у меня уже встал! Тупое создание, мысленно рычит Чанбин, мелкий кретин. Много ли надо, чтобы у какого-то пиздюка с недотрахом встал? От того, с каким упоением Хенджин описывает их поцелуи, у Чанбина самого начинается шевеление в штанах. Это чревато, поэтому прервать болезненно-сладкий диалог нужно как можно скорее. И вновь его опережают: — Все, пора завязывать. Сейчас Минхо вернется, мы будем пить вино и, я уверен, веселая ночка нам обеспечена. Не скучай, Чанбини! Телефон удачно приземляется на диван, хотя от силы, с которой его запустили в полет, едва ли не врезался в стену. Черт, думает Чанбин. Черт! — Какого хрена, Минхо! На дух не переносишь эту мелкую скотину, но едва оказались наедине, так сразу в постель! Черт! Почему ты с ним, а не со мной?! Что я тебе сделал? Что?! Непонимание вливается в горло с запасом горькой выпивки, а наутро голова трещит еще хуже. Чанбин заставляет себя подняться неимоверным усилием воли. Мрачной тенью он семенит между своих подчиненных. Упрямство, внезапное охватившее все тело, как когда-то в былое время, не позволяет проваляться в постели. Порывшись в ящиках, Чанбин выуживает документы. Старые счета, долговые расписки, квитанции и договора. Он торчит до поздней ночи, чем доводит Уджина до нервного любопытства, а Сынмин тащится за камерой. Ну да, босс в офисе, а не где-то под капотом очередной крошки, перемазанный мазутом с ног до головы, явление редкое. — Тебе что-то надо? — Уджин довольно лыбится, стоя в проеме. У него рабочий день закончился час назад, но то ли от любопытства, то ли от скуки, он остается дольше. — Тишина и время, — ворчливо бросает Чанбин, копаясь в очередной папке. Вряд ли он сам понимает, что должен найти. В конце концов, все последние счета оплачиваются именем предприятия. Но, возможно, в этом и кроется загвоздка. — А где документы на те тачки? И долговые по мастерской. Я точно помню, что они приходили на наш адрес. Мы должны были оплатить их раньше, чем Чан выкупил у меня все. — Помнишь. А то, что при пересчете с нас содрали только штрафные, а остальная сумма выплачена Чаном, ты не помнишь? Смешно, но Уджин достает бумаги из своего стола. И с особой радостью отдает нужную папку. Они переглядываются, и на немой вопрос Чанбина Уджин тоже отвечает, не скрывая радости: — Я рад, что ты наконец-то решил докопаться до правды. На самом деле. Уджин усмехается, скользя взглядом по педантично сложенной стопке. Легко узнается эта надменная чопорность. — По правде, я не должен был их хранить и показывать тебе. Боюсь, одна злобная кошка выцарапает мне глаза или задушит хвостом. Что собираешься делать, Чанбин? Как вернешь свое дело? Откровенная и грубая правда черными рядками сочится на свет. Стоило быть таким тупым, неблагодарным, стоило ввязаться в драку и ударить человека, который был и остался всем? Потерянный год горит в крови, отдается жуткой скручивающей болью. — Только не через Хенджина. Он его не получит. Наверное, если бы Чанбин точно знал, где искать, он помчался в тот отель, ворвался в номер и выгнал Хенджина взашей. Если бы нога позволяла, он бы поехал и гнал несколько часов. Дальние поездки ему не под силу, и остается только без перестану названивать Минхо. В ответ он получает только тишину, сильнее заводится и набирает заново. Ночь укутывает темнотой, и воображение рисует номер на двоих, узкую постель с раскиданными подушками, а там Минхо, который принадлежит не ему.

***

Чанбин с трудом верит своим глазам, когда в начале десятого ночи на его пороге стоит Ли Минхо. Его волосы растрепаны, губы сухие, а щеки алые и запавшие. И все равно, даже в этой усталости скрывается красота. Очаровываясь и забывая о всяких словах, Чанбин пропускает момент, когда Минхо врывается к нему, диким животным перепрыгивая порог. Двери хлопают за спиной, и Чанбин слышит только яростное шипение: — Ты что задумал? Совсем чокнулся, если собираешься отменить сделку с Чаном? Тебе на башку грузовик упал, или ты только прикидывался умным? Какого хрена ты вытворяешь, Чанбин? Что за карусели устраиваешь? Названиваешь мне, Хенджину, Чану! Псих чокнутый, срываешь нам переговоры, даже не даешь спать! Что тебя не устраивает в договоре — деньги, сроки? Ах, бедный несчастный Чанбин, он всего лишь пытается вернуть свое дело. Давайте дружно поймем его и обговорим детали еще раз! Сумма слишком маленькая, да неужели? Что ты, мать твою, хочешь, что?! Вставить хоть слово в потоке ругани не выходит никак. Минут с десять Минхо кружит по комнате, пиная по ногам, стуча кулаками в грудь и дергая за ворот так, что рубашка трещит до дыр. Настолько злым и истеричным Минхо был только раз. Дурацкая была ситуация, вина даже не команды, а самого Чанбина, который задницей чуял, что спорткар не идеален, что где-то подвох. И все же беспечно заявил, что и на таком справится, что поедет. Рискуя разбиться, все равно сел за руль. Третий круг стал завершающим. Минхо оторвался тогда на всех: телеметриках, что поздно доложили полную картину, механиках, инженерах. Сынмин с Уджином официально лишились премиальных (пришлось додать из своего кошелька втихаря), а команда была наполовину заменена к следующим гонкам. Тогда все было просто и понятно: Минхо боялся. Испугался, как никогда в жизни. Машина съехала в овраг, накренилась и только чудом восстановила центр тяжести и вернулась на колеса. Ночью Чанбин впервые увидел чужие горькие слезы. Кажется, более сотни раз пришлось пообещать, что подобного больше не произойдет, что он будет разумным и осторожным. И вот, спустя столько лет, Минхо снова кричит на него. Со злостью отпихивая Чанбина на диван, он посылает еще с десяток бессвязных ругательств в воздух. Замахивается, и бьет кулаком по столу, сбрасывая рекламные буклеты, пульт от телевизора и остывший чай. Чанбин устало откидывается на спинку, а Минхо садится на пол, подбирая ноги и сжимая голову в руках. Глубокая насыщенная тишина затягивает. Тянется минуту, пять, может десять. Плотная и отчужденная, как в месяцы после аварии. И действительно, все так похоже: никаких звуков, сплошное одиночество и бесконечный поиск повода заговорить. Минхо качает головой, стряхивая одному ему понятные страхи и несказанные слова. Он поднимается, ощущая бесполезность ситуации. Его отчаянный вид срабатывает как красная кнопка, и Чанбин громко, даже слишком громко, выкрикивает: — А у тебя много вариантов, да? Или решил дурачком прикинуться, как весь этот год? Минхо останавливается, с недоумением хмурясь. — Ты спрашивал, чего я хочу. Так вот, я отвечаю. Можете подавиться своей сделкой, деньгами, контрактами и всем остальным. Мне нужен ты! Странно, что Минхо находит в этом что-то смешное, но его сиплое гоготание длится до тех пор, пока Чанбин не встряхивает Минхо несколько раз. Замолкает он резко, неожиданно. Смотрит из-под отросшей челки. Алые щеки, болезненный вид превращает в настоящего безумца. Он выглядит так устало, что Чанбин не справляется и прижимает к себе, тянет к груди, как ребенка, закрывая своими руками от жестоких взрослых. И заново все звенит, а после Минхо коротко вздрагивает несколько раз подряд. Забавно, что Чанбин может предложить, чтобы успокоить? Стакан виски, крепкий чай, собственные извинения? Все и сразу? Слова путаются в бессмысленных предложениях до тех пор, пока Минхо не набирает воздуха в грудь, первым остывая и возвращая себе самообладание. — Прекрати, Чанбин. Я не пришел ругаться или мириться. Ты сказал Чану и Хенджину, что не хочешь подписывать контракт. Это твоя мастерская и это отличная возможность все вернуть. Давай спокойно выясним, почему ты отказываешься. Что в Минхо изменилось за время работы на Чана так это выдержка. Скрепя зубы, некогда лучший телеметрик отбросил все личное, чтобы разобраться с делами. Поверить, что легко далось откинуть прошлое, что вот здесь стоит Ли Минхо — безразличный, настырный помощник удачливого бизнесмена, бездушный карьерист — нет. Чанбин видит испуганного, измотанного переживаниями, дрожащего от его прикосновений мальчика и… что, если еще между ними не все остыло? Минхо топчется на месте, затягивая браваду о выгодах и перспективах, а Чанбин кладет ладонь ему на шею, тянет за тонкую талию и трогает обветренные губы. — Два года. Два года, Чанбин, — Минхо шепчет, прикрывая глаза. И все в нем горит, кричит, поддается и летит с огромной скоростью по встречной. Жадный поцелуй беспощадно крадет время и силы. Усадив Минхо на диван, хочется продлить этот момент, но ему отвечают отказом. Хорошо, в конце концов, действительно стоит прояснить все. Глупо начать с того, что во всем виноват Хенджин, и получить заслуженную пощечину. Помолчав немного, Чанбин сыпет новые упреки: — Два года, говоришь? А кто виноват, что у нас не было этих двух лет, Минхо? Я приехал к тебе. После аварии. Когда выписался из больницы и смог самостоятельно передвигаться. Стоял и орал в твои окна. Приезжал и на следующий день, и через неделю. И знаешь, что в итоге? Я услышал, как твоя чокнутая соседка с всклокоченными волосами с нижнего этажа совершенно нормальным голосом сказала, что тебя уже давно забрал какой-то парень. Она не помнила марку машины, зато помнила номер. Минхо, мне эти цифры до сих пор в кошмарах снятся! А через несколько дней на той самой машине вы приехали с Чаном! Ничего не хочешь мне сказать, вместо того, чтобы упрекать? Выглядит так, будто Минхо хочет сбежать. Ему не удается найти себе подходящее место ни на диване, рядом. Ни на полу. Ни у противоположной стены. Дорогой пиджак он сбрасывает на журнальный столик и, кое-как усевшись напротив, ухмыляется: — Тебе Уджин рассказал уже? Потому что иначе ты бы не передумал. Чанбин, ты всегда отлично чувствуешь то, что находится в твоих руках. Любой грунт и резкие повороты. Но абсолютно не понимаешь, что у людей есть огромное отличие от машин — они боятся. Быть сломанными, разбитыми, заржаветь и застояться. Кулак попадает прямо в центр стола, выплескивая в звон непонимание. — К чему эти метафоры? Хочешь сказать, что сбежал из страха? Минхо, в жизни все просто, как и на дороге. Садишься за руль и едешь к цели… — Да, конечно! Проще простого! Какой же ты недогадливый и непробиваемый, Чанбин. Тебе только все на детали раскладывать и показывать, сам не разберешься! — Так возьми и объясни толком, раз уж я сам такой тупой, что не понимаю, чего ты боялся! Думаешь, я бы просто смотрел… — Ой, замолчи уже, сил нет тебя слушать! — …я бы не смотрел, как ты страдаешь! Я все ради тебя сделал бы! Между ними столик, а будто сплошная полоса препятствий. И нет такого способа, чтобы легко преодолеть ее. Проехать стометровку на выглаженном спорткаре и праздновать победу. Невозможно за один вечер высказать и все обиды, и всю нежность. Накричавшись вдоволь, Чанбин решается на еще один шаг. — Знаешь, как это выглядело со стороны? Ты сбежал. Бросил меня подыхать в придорожной больничке, оставил без денег. А потом выясняется, что ты работаешь с Чаном. У тебя неизвестно откуда появляются деньги, статус, ты приходишь и командуешь. Смотришь, каким жалким я стал, пьяница, постоянно на мели. Никаких гонок, никаких машин, дохлая мастерская. Я до сих пор помню, как вы заявились на встречу. Собрали всех этих юристов, финансистов. Да, возможно, я только железки тягать да гайки прикручивать могу. Я сидел взмыленный в едва высохшей свежей одежде. У меня даже на смену ничего не было, все деньги уходили на поддержание мастерской. А ты… Чан зашел первым, и он улыбался, черт подери, улыбался так, словно пришел жизни спасать. Святой, сука. А потом я увидел тебя. Какой же ты красивый, Минхо! — Замолчи! — Нет, слушай! Все слушай! Ты знал, как тебе идут рубашки, дорогая выглаженная ткань? Причесанные волосы, ровные ногти. От тебя пахло чем-то сумасшедше сладким и ужасным, абсолютно не тот запах, которым ты привык пользоваться. Но ты сел напротив и четыре душных часа, пока мы с Чаном орали друг на друга и подписывали эти чертовы документы, я дышал этой мерзостью. Дышал одним твоим присутствием. Смотрел на твои постоянно сложенные руки. Ты держал их на коленях, Дева Мария, тоже мне, ублюдок. А теперь ты приходишь и читаешь мне сказки о сложной жизни! Любопытно, был ли кто-то в жизни Минхо, к кому он прислушивался? Не такой, как Чан, потому что он босс и, видимо, отличный управленец, хотя и ему перепадет от скверного характера Минхо. А кто-то другой, близкий, на кого можно положиться? Чанбин такого не помнит. Момент сближения неожиданно быстрый. Откинув сомнения, Минхо садится рядом. Услышал. Тонкий ромб на рубашке отпечатывается на подушечках пальцев, а в складках тени разбегаются — Минхо мнет собственный рукав, пока Чанбин не забирает его ладони в свои. — Я хотел бы, чтобы все получилось иначе в тот день. Скорая… прибыла быстро, и я знал, что ты выкарабкаешься. Несмотря на переломы, не было угрозы для жизни. Поэтому я сразу же вышел на Чана. Я не хотел, чтобы после всего произошедшего тебя прессовали и забрали остатки бизнеса. Ну и разобраться с теми мудаками, из-за которых произошла авария тоже хотелось. — Минхо кривится, но без мук совести. Немного помолчав, договаривает. — Конечно, после такого любые отношения между нами должны были прекратиться. Ведь кто продолжил бы отношения с предателем? Впрочем, так или иначе в твоих глазах я им стал. А Чан предложил мне работу. Идти все равно было некуда. Я должен был ему слишком много вернуть. — Как хитро, Минхо, принять все долги на себя. Стать жертвой. И позволить мне заниматься мастерской, находясь под крылышком Чана. Отлично все придумал. — Не было времени искать другие варианты. Ты вложил все в сделку с этим чертовыми бракованными тачками… Занимать было негде, а Чану можно верить. Больше всего хотелось бы верить в самого Минхо. А в итоге с языка срывается еще с десяток ругательств и злых обвинений. Но и Минхо не остается в долгу, заново пиная несчастную мебель. Ну и кто еще более несдержанный и сошедший с ума? Ночь кажется сплошным штормящим морем — из спокойного берега кидает в ураган. Во время ралли, если гонщик съехал в овраг, его могут прилюдно освистать, могут пожалеть. Но на дорогу он не возвращается. Очевидно, что, если позволить Минхо, стоящему у двери, уйти, вернуть его будет невозможно. Какой еще искать способ, если слов уже сказано достаточно? Да и не станет этот упрямец слушать, снова покажет образцового делового человека и начнет унижать. Край пиджака трещит, а Минхо едва успевает обернуться, как Чанбин впечатывает его в твердую стену. От близости адреналин бьет в крови, не хуже финишной прямой, когда еще немного поднажать, и вот она — победа. Минхо не какой-то трофей, но, когда он отвечает на напористые поцелуи, кажется, Чанбин выиграл главную гонку.

***

С того момента, как Чанбин встал на ноги с больничной койки, он впервые чувствует себя настолько сильным, решительным, храбрым. Как будто впервые прогнал трассу на стареньком одолженном Порше и добрался до финиша. Как будто впервые распахнул двери мастерской, выпуская Уджина, Сынмина, инженеров, мастеров, мойщиков. Его окрыляет позабытый вкус победы. Недолгое сопротивление Минхо, вызванное скорее удивлением, чем несогласием, ломается под бесконечным градом поцелуев. А сам Минхо практически теряет равновесие, поддавшись волнообразным колебаниям чувств. Все это напоминает об их жизни в прошлой квартире, куда Чанбин вваливался, пахнущий мазутом и бензином, а чистюля-телеметрик копался в своих приборах и хмуро ворчал, недовольный показателями и алгоритмами. Минхо не брезговал прижиматься к его испачканной одежде. Пыль и грязь, прочно въевшиеся и, кажется, сопровождающие любого гонщика, распространялись везде. Порядок в квартире поддерживался благодаря любви Минхо к определенному положению вещей и отсутствию пыли. Но поделать что-либо с самим Чанбином он не мог и, возможно, не сильно старался, позволяя валяться под капотом и часами торчать на щебневых или пыльных трассах. Лёгкость, с которой он принимал чужие привычки, так много говорила о бесконечной привязанности и уважении друг друга. Чанбин с радостью замечает, каким привычным и родным способом Минхо опускает руки ему на плечи, разыскивая опору. Он ничуть не пытается удержать свой необоснованно дорогой пиджак от падения на пол, мытый примерно месяц назад. Остается несколько иллюзорных преград, две-три секунды между громом и молнией. Слабая неуверенность, тень сомнения залегает между нахмуренных бровей. Минхо ещё пытается остановить себя.  — Ты чокнутый, Чанбин. Хочешь, чтобы мы просто взяли и потрахались, будто ничего не изменилось?!  Он щебечет в надежде, что кто-то другой, не он сам, найдет силы прекратить. Уж Чанбину ли не знать жалобное выражение лица и вредные интонации, когда Минхо отчаянно нужно быть ведомым. От последствий своих решений Минхо не откажется никогда. Но он смело передаёт право управления единственному в мире водителю, которому доверяет без всяких сомнений. Удивительно, что в Минхо осталось это до сих пор. Чанбин принимает условия и берет ответственность за происходящее: — А я разве делаю вид, что ничего не было? Или что-то в настоящем мешает тебе остаться со мной сейчас? Даже если у Минхо есть причина, он не называет ее. Вряд ли готов обсуждать и тем более прерываться на диалоги подобного толка. Дикая кошка жадно кусается, царапает насмешками и, изящно выгнувшись, позволяет поднять себя и отнести в комнату. Чанбин терзает шею, голодным зверем кидаясь к добыче. Тянет за аккуратные сережки в ушах и слышит шипение. Это ничего, он прекрасно помнит и различает момент, когда надо ослабить хватку. Но сейчас в этой ненасытной страсти горят два года. Дни, прожитые порознь, полыхают, устремляются ввысь искры так и не ослабевшего влечения. Прохладные и немного влажные ладони ложатся на поясницу, требуя прижаться сильнее, и Чанбин уверенно забирается, придавливая Минхо к кровати.  Выкрашенные волосы щекочут нос. Чанбин дышит. Его дурманит особенный, свойственный только Минхо запах, смешанный с терпким ароматом какого-то Том Форда или Армани. В дорогой парфюмерии Чанбин ни черта не разбирается, но какая разница, если самого Минхо это все украшает. Внизу живота тянет, член наливается и упирается, натягивая ткань домашних штанов. У Минхо такая же «проблема». Это как-то эгоистично радует, ведь ему хватило нескольких минут близости, чтобы завестись так же, как и во время их отношений. Память, бессердечная тварь, подкидывает картинки того, как буквально вчера Хенджин хвастался свиданием и его перспективами провести ночь «с самым сексуальным парнем планеты». Да к чёрту. Он сделает все, чтобы Минхо забыл не только имя Хенджина, но и своё собственное. И, судя по тому, как бесстыдно Минхо облизывается, как пытается проехаться по чанбиновому бедру и получить немного прикосновений, ему нравится происходящее.  Щедрость, особенно в отношении тех, кто занимает особое место в жизни Чанбина, всегда выливается с лихвой. Расстегнув ремень и молнию, Чанбин пробирается под слой одежды. Он даже не пытается стянуть с Минхо штаны полностью. Это чуть позже. Поначалу он лишь пробует, держит в кулаке и чувствует, как становится крепче минхов член.  — Ну ты долго ещё тормозить будешь? Чего застыл? Делай хоть что-то. Настырную вредину надо заткнуть немедленно. Раскомандовался. Они целуются долго и медленно, растягивая чудесные ленивые прикосновения, а после срываются в непонятной борьбе и ярости, копившейся и наконец находящей выход. Минхо сдается первым и, потершись носом о чанбинову щеку, аккуратно сыпет по лицу мелкой крошкой ласки. — Сколько? — Что сколько? Они перешептываются, делая долгие паузы. Никак не оторваться от сладости момента, от осознания того, что они снова рядом. — Сколько раз я должен тебя поцеловать, чтобы ты понял, как сильно я скучал? Минхо довольно урчит, толкаясь в чанбинов кулак. Много ему не достается, но достаточно, чтобы рубашка прилипла и мешала, как, впрочем, и остальная одежда.  Чанбин приподнимается, оглядывая результаты своих стараний. Минхо взмокший, распаленный, полный томного ожидания, раскинулся на его кровати. Кожа блестит, горчит на вкус. Зацелованный рот и горящие щеки делают его соблазнительным настолько, что Чанбин едва не сходит с ума — наброситься бы и скорее получить все, чего так долго хотел. Пуговицы не поддаются хаотичным попыткам протянуть их сквозь петли. Конечно, это вызывает смех.  — Бесишь, — признается Минхо, кое-как помогая и освободив доступ к груди с выпирающими рёбрами, животу. Подставляется и позволяет вылизывать себя всего. Чанбин только поэтому молчит и продолжает стягивать чужую рубашку. Его глазам показывается прелестное круглое плечо, которое он с наслаждением прикусывает. Немного смешно, и Чанбин отвечает с сарказмом:   — Да неужели так бесит? Поэтому ты здесь, малыш?  — Засунуть бы твой сарказм… Я не для того остался с тобой, чтобы выслушивать насмешки. Ночь становится безумным ураганом воспоминаний и новых открытий. Чанбин знает, как сделать хорошо. Обычно гонщик, которого выпускают на трассу, уверен в успехе меньше, чем наполовину. Он выжимает из себя и из машины все, но при этом жалеет доставшуюся ему детку. Самое верное правило, которое удалось усвоить за годы карьеры — решает не техника, а пилот. Обстоятельства, препятствия, поломки и способы починить неисправность — все это зависит от его способностей и внимательности. А Минхо… Телеметрия учитывает слишком многое, и наверняка в голове этого заумного чудака даже сейчас какие-то просчеты. Чанбин обожает в Минхо его странности. Способность связывать в одно причины и следствия. То, как он думает о многом, хотя кажется, что занят сущей ерундой. То, с каким мечтательным видом и сосредоточенностью раздевает, с какой нежностью и сожалением смотрит на оставшиеся после аварии шрамы. Об этом задумываться нельзя, и Чанбин не позволяет, отвлекая другими приятными ласками.  — Бини! Просьбы и слова звучат упоительно, искупленно, радостно и певуче. По-особому красиво Минхо раскрывается и просит взять его. И когда Чанбин делает попытку, то одеревенело застывает.  Неужели… — А что же Хенджин?  Вряд ли он мог задать худший вопрос в такой момент. За последний год Чанбину только и удавалось, что получать презрение и жалость. Беситься от невозможности сесть за руль, выиграть пару-тройку соревнований. Вернуться в большой спорт. Получить внимание девчонок-фанаток. Быть с Минхо. Заслуживать его любовь.  — Ах, вот что тебя волнует. Долго же ты продержался, чтобы не вспоминать о нем. О том, как сам променял меня на сделку с Чаном.  Это заслуженно. Минхо отбивает его же монетой. Но почему кажется, что между Минхо и Хенджином ничего не было? Все это время Минхо хотел только Чанбина?  — Хочешь меня, так бери. Не сожалей и не останавливайся, Чанбин. Все уже решено. Я здесь, с тобой. Тебе понравится, если я признаюсь в том, что не спал с Хенджином.  Господи, какой ужасный изворотливый человек. Окончательно запутавшись, где правда и ложь, Чанбин остервенело пытается проникнуть в Минхо, вдавливает в постель, зная, что ему неприятно. Кошмарное чувство страха и стыда выкручивает внутренности.  Да, все его знакомые правы — он соображает только в том, как вкручивать гайки и выжимать из движка все, полностью. В человеческих отношениях он полный кретин. Но разве не потому они были вместе, чтобы понимать друг друга? Тогда какого черта, падение, авария буквально перевернули их жизни? Злясь, что есть сил, Чанбин шипит:  — Я мечтал взять тебя. Поставить на колени и смотреть, как ты стонешь. Как просишь меня прекратить. Как хочешь скорее покончить с этим и выпрашиваешь больше и скорее.  Минхо кладет ладонь на щеку. Отрезвляюще молчит. Его улыбка насмешливая и горькая.  — Ты представлял обо мне все самое грязное.  — Я думал, как ты спишь с ним. Сначала с Чаном. Теперь с Хенджином. Он рассказывал мне о вашем свидании, общем номере. О том, как вы проводите вечер. И я сходил с ума, представляя, как ты раздвигаешь ноги, дрожишь, и кончаешь в одной и той же позе, закрыв глаза и думая только обо мне. Чанбин не пытается оправдаться, это было грязно и в отношении человека, которого любишь, нечестно. Он оскорблял Минхо, воображая подобное. Он заслуживает того, чтобы сейчас все прекратилось. Чтобы Минхо ушел и никогда больше не вспоминал о существовании такого человека, как Со Чанбин. Но Минхо не был бы собой, сделай все так, как от него ожидают. Он горько обнимает и говорит с таким сожалением, словно тащит исполинские камни собственных ошибок.  — А я никогда не мечтал и не фантазировал. Потому что даже если бы начал… это бесполезно. Никто не был бы так хорош, как ты. Мне ни с кем не стало бы так жарко, вот здесь, в груди. Я бы не чувствовал ничего, никакой волны, что цепляла бы низ живота и ползла по груди мягко, как твои пальцы, Чанбин. Всегда я так сильно хотел быть с тобой, что никогда не воображал и не пытался вспоминать об этом. Быть с Минхо приравнивается призу — нет, лучше, гораздо лучше любого приза на гонке. Но чтобы его получить, нужно пройти невыносимую полосу препятствий, дорогу, на которой так легко разбиться. И Чанбин кубарем летит, подхваченный их общими чувствами.  Остановив грубое желание, Чанбин нежно и долго проникает в Минхо. Хотя тот и просит забыть об этой осторожности.  — Нельзя сейчас быстро, ты ещё не готов. Потерпи, мой хороший, мое солнышко… Не спеши, любимый мой. Минхо закатывает глаза и кусается. Ему вскоре удается расслабиться и, когда он первый делает несколько движений навстречу, кажется, у них двоих срывает последние замки. — Господи, как я же соскучился за тобой.  — Я тоже, я тоже. Чанбин?.. Меня не хватит надолго.  В одно мгновение выливается жаркая тоска. А до рассвета ещё несколько часов, которые проходят без сна. Лениво спихнув испачканное и мокрое постельное, наскоро заменив на новое, Чанбин тянет сонного, вымотавшегося Минхо и, поцеловав в висок, желает спокойной ночи.