Spellbound (Заворожённый)

      Мир вокруг исчез мгновенно, будто его никогда и не было. Не существовало ни света, ни звука, была только пустота, и медленно, шаг за шагом проступающая боль. Сначала было сложно определить, что именно болит, ведь не было даже простого понятия тела. Постепенно начинало проясняться.       Голова. Затылок. Сильно. Липкое, вязкое, тянущее, холодное ощущение на загривке и шее.       Запястья. Сильно. Руки, плечи наливаются свинцом, с каждой минутой всё тяжелее и невыносимее. Гомон. Неясный шум, всё громче и чётче. Полный боли взгляд пронзительных небесно-голубых глаз за мгновение до поднятия сухих отяжелевших век.       Центральная площадь. Позорный столб. Толпа.       Руки цепью прикованы к столбу над головой. Запёкшаяся на затылке кровь немного присохла к дереву позади и после простой попытки повернуть голову корочка треснула. Снова противно потекло по шее.       Толпа явно оживилась, когда увидела, что прорицатель пришёл в себя. Во главе угла стоял всё тот же чёртов турок, что разгромил его скромную обитель. Взгляд его пылал праведным гневом, он скандировал что-то на своём диалекте, разбирать который не было ни сил, ни желания. Абдул просто нечеловечески устал. Осталось всего одно желание: лишь бы это поскорее уже закончилось. И лёгкое, внезапное сожаление, тихонько тронувшее сердце. Сердце?.. Снова?..       Со всех сторон полетели камни. Толпа бушевала, ненавидела его, не до конца понимая, за что. Абдул мог бы догадаться, но думал он об Игги. Видимо, его стукнули по голове тогда, у развалин дома. Смог ли пёсик спастись? Если да, то жизнь уже прожита не зря. Пожалуйста, Небеса, пусть с ним всё будет хорошо!       Каждый новый удар заставлял мысли запинаться. Изо всех сил он стиснул зубы, стараясь не выдать ни единого звука. Это не помогло. Вскоре он начал тихонько выть. Почему они просто не убьют его? Зачем всё это? Зачем?       Пришлось крепко зажмурить глаза и хоть сколько-то отвернуть голову, когда один прицельный камень прилетел в лицо, оцарапав скулу. Щёку опалило резкой болью, и в этот момент поблизости раздался нетипичный неуверенный шепот:       - Абдул?...       От неожиданности распахнув глаза, он активно замотал головой. Он здесь? Действительно здесь? Сердце снова зашлось, обретя почву, стимул биться. Глаза не находили то, чего упорно желали.       Очередной камень рассек вторую щеку. Боль стала симметричной, что в какой-то иррациональной эйфории вдохновило. Захотелось дёрнуться, издав почти ликующий, животный крик, что он в тот же момент и сделал. Что-то, надежно поселившееся внутри, наконец расправило крылья и затрепетало, рассыпая пламенные искры, опаляя все вокруг. Один простой щелчок, одно интуитивное ощущение другого человека заставили вспомнить кто он, и зачем по-прежнему жив.       Толпа мгновенно стихла и шарахнулась чуть назад. Зрелище, представшее перед ними, воистину ужасало: две диагональных раны рассекали лицо чародея, в глазах плясали поистине демонические языки пламени. Рев его напоминал медвежий, и, казалось, цепи, сдерживающие его руки - лишь игрушки, блажь древнего бога, решившего притвориться укрощенным. От тела его расходились прозрачные языки пламени, с каждым всполохом становящиеся все более материальными. Тлело одеяние, пронзал небо столп пламени, что объял древко позорного столба.       Матери пятились, пряча за собой детей, мужчины застыли в нерешительности, опустив руки с камнями. А Мохаммед видел лишь удивительного крошечного мальчонку с пронзительными небесно-голубыми глазами, что заносил руку с камешком, держась вторым кулачком за подол мамкиного платья. Ручонка поднималась медленно, но верно. Парнишка совсем не боялся адских глаз, глядящих ему прямо в душу. Он еще не знал страха.       На какое-то время прорицатель абсолютно полностью потерял себя. Растворился в этом диком огне, желании раз и насовсем избавиться от боли и мучений. Избавиться от мучителей. Избавиться...       - Абдул?...       В этот раз голос звучал потрясенно, но вполне реально. Глупое сердце непроизвольно попустило удар. Очередной вдох дался тяжелее любого предыдущего. Взгляд по-прежнему пытался уцепиться за детские голубые, равнодушные глаза.       - Мохаммед! - прозвучало уже явно не подсознание.       На бегу Жан-Пьер выхватил у мальчонки из кулачка камень и бросил под ноги прорицателю. Стоя уже в паре шагов от пылающего столба, ему удалось поймать бесноватый взгляд пророка. В лицо ему вылетел оглушительный, душераздирающий крик, окутанный клубами раскаленного дыма, что мгновенно опалил светлые брови. Но это было ничто против физически ощутимой боли, рвущей на куски тело и душу скованного египтянина.       Растерянный французский генерал не нашел ничего лучше чем подойти как можно ближе, прижав руки к чужим плечам и, приближаясь почти вплотную, проскользить ладонями вверх по рукам до кровящих запястий. Пламя, пожирающее древко и тлеющее ткани не причиняло вреда, а, казалось, ласкалось, будто кошка. Расплавленные кандалы шелком скользнули по рукам Полнареффа, падая на песок восковыми каплями.       Прорицатель медленно прикрыл горящие глаза и без сил опустился в руки Жану. Тот и не думал отпускать: столь жуткая картина заставила прожженного солдата кусать губы и всячески пытаться сдерживать дикое биение глупого сердца. Еще никогда его так не пробирал вид стекающей по лицу крови. Еще никогда он никого не прижимал к себе столь крепко. Еще никогда он не видел столь спокойного лица после стольких мучений. Еще ни разу он не был настолько счастлив и зол одновременно.