Она - мой сад в песках пустыни.

Когда верные поданные Разие Султан и Шехзаде Мустафы покинули их, тем самым, оставив этих двоих наедине – сделали все, как и просила ранее златовласая дочь Султана Сулеймана, молодой мужчина в то же мгновение обратился к той, что была перед ним: — Прошу, присядь со мною рядом, моя красавица сестра. Ты же знаешь, как я люблю и как я ценю мгновение, проведенные с тобой, мгновения, когда ты приходишь ко мне, навещаешь меня. Я действительно рад тебя видеть всегда, – когда он произносил эти самые слова, его уст коснулась его мягкая, его добрая улыбка. Улыбка, которая была посвящена одной из его любимых младших сестер. Улыбка, которую он дарил этой прекрасной Султанше каждый раз, когда только видел ее, когда она оказывалась с ним рядом. Как и дарил ей всю свою безмерную заботу и теплоту, что хранил в сердце, – Ты хотела поговорить со мной о чем-то важном? Я тебя слушаю, Разие. — Ты знаешь, как ты дорог мне, Мустафа, мой любимый, мой дорогой старший брат, и твои слова, они полностью взаимны, – эти его слова действительно тронули сердце единственной дочери Махидевран Султан, которая с удовольствием присоединилась к своему старшему брату. Она готова была слушать эти прекрасные речи частички своей души, этого Шехзаде, все двадцать четыре часа в сутки, а то и больше. А его слова, что касались ее, были слаще даже рахата-лукума, – Я знаю, как ты ценишь безоговорочную преданность и безграничную верность. Я знаю, как бережно и как трепетно ты относишься к любви. К любви настоящей, чистой и, что, главное, взаимной. К любви, которая прошла через многое и которая, несмотря ни на что, не угасла и продолжает жить в сердцах тех, что однажды полюбили друг друга. Я знаю, что для тебя это чувство – не пустые слова, это гораздо больше, глубже. На некоторое время в просторных покоях старшего сына Султана семи континентов воцарилась тишина. Тишина, которую каждый из этих двоих воспринял по-своему. Эта дивная Султанша, Султанша от рождения, обдумывала, что же ей сказать дальше, как же ей подойти к тому вопросу, зачем она явилась сюда, в то время, как этот доблестный Шехзаде воспринял ее слова.. немного иначе, не так, как бы ей того хотелось. Ведь у этих ее слов был действительно тайный смысл. Смысл, который был известен, на данный момент, лишь ей одной, смысл, который она бы очень хотела донести до рядом сидящего с ней молодого человека, но как именно ей это сделать, как было бы лучше – она не знала. Но она знала, что это ей должно подсказать ее сердце. — Сестра моя, неужели я дождался того момента, когда и твоего чуткого сердца коснулось это хрупкое, трогательное, это невероятно чудесное чувство? Если это так, то почему же ты молчала об этом так долго? Почему не поделилась со мной этим раньше? – в ту же минуту он, в знак своей поддержки, в знак своей глубочайшей любви к той, что была рядом, коснулся ее хрупкой, холеной ручки и посмотрел ей прямо в глаза. Но она, лишь на какое-то мгновение, но отвела свой взгляд. Взгляд, в котором она спрятала саму себя и спрятала свои чувства. Потому что сейчас она хотела поговорить не о себе и, тем более, не о том, что у нее было на сердце, и кто именно у нее был в сердце. А о той, что верно, покорно служила ей же много лет; о той, что хранила все ее сокровенные тайны; о той, что была, как никто другой, неизменно предана своей Госпоже. Об Арлин хатун. Об этой ангелоподобной девушке, что однажды совершенно случайно, сама того не ведая, помогла дочери самой Махидевран Султан, и в награду за то эта Валиде Султан отправила ту на услужение к своей единственной красавице-дочери. С этого момента и началась трогательная, разнящаяся со всеми канонами, эта несколько «запретная» дружба между двумя девушками. — Нет, Мустафа, сейчас я говорю не о себе. Ты не должен был знать ни о чем, но.. – она собрала всю свою волю в кулак, она попросила у Аллаха смелости, чтобы произнести то, что же ее так волновало и то, зачем она посмела беспокоить брата. Потому что то, чем она собиралась поделиться с ним, вообще не должно было быть произнесено вслух и поэтому оно должно было остаться лишь только между этими двумя частичками одной души, – Но сегодня ночью наша матушка отправит к тебе на хальвет очередную хатун. И эта хатун – она очень дорога моему сердцу. — Сестра моя, очей моих свет, неужели ты боишься, что я могу хоть как-то, но обидеть ту твою хатун? Неужели ты действительно думаешь, что я могу причинить ей боль? – и, увидев, как в то же самое мгновение Разие в подтверждение его слов покачала головкой, молодой Шехзаде молвил дальше, – Что же тогда тебя беспокоит, скажи мне. И кто же та самая хатун, ради которой ты пришла ко мне? – но, спустя уже буквально пару каких-то секунд, к нему вдруг пришло понимание того, о ком же сейчас говорила его младшая сестра, – Неужели наша матушка решила отправить ко мне одну из твоих служанок.. Арлин хатун? Так, кажется, звали ту, что верой и правдой служит тебе уже давно? — Ты прав, я говорю именно об этой хатун. Об Арлин. Она действительно бескрайне важна для меня и безгранично дорога моему сердцу. Я всецело доверяю ей. Она верна, она предана, как мне, так и нашей семье. Эта хатун мне так же близка, как и тебе Ташлыджалы Яхья Бэй. Это двое прекрасных людей, которым мы с тобой многим обязаны. Именно поэтому я осмелилась прийти к тебе с просьбой. С просьбой, которую ты вправе счесть дерзостью. С просьбой, которую ты вправе и отклонить. — Чего же ты хочешь, сестра моя, моя великолепная Султанша? — Я хотела бы.. Еще раз, прости мне мою дерзость, Мустафа. Но я бы очень желала, чтобы ты принял эту хатун у себя во избежание того, что может произойти с ней в случае твоего отказа, но при этом – пусть ее душа останется такой же чистой и светлой, как и прежде. Какой и является эта хатун. — Я правильно тебя понимаю: ты пришла ко мне просить за эту хатун, потому что ее сердце, хоть и должно, но оно не может принадлежать мне, так как оно уже принадлежит.. другому? – ах, эта его проницательность и чуткость, о которой шла молва! Молчание же молодой Султанши было громче любых ее слов, поэтому этот проницательный санджак-бэй Амасьи продолжил дальше, – Я могу знать этого человека? — Ты не только знаешь этого человека, Мустафа, ты еще и доверяешь ему, как самому себе, – на этой самой ноте Разие Султан решила, что ею и так было сказано гораздо больше, чем нужно, она поднялась, не забыв при этом добавить еще кое-что. Кое-что очень важное, – Я прошу не за себя. Я знаю, что ты поступишь правильно, так, как будет велеть тебе твое сердце. Только прошу, брат мой, прояви к этим двоим все свое понимание. И, еще кое-что: если матушка узнает, что я была у тебя и рассказала тебе то, что говорить и вовсе не должна была.. — Наша Валиде Султан ничего не узнает, очей моих свет, так что будь спокойна. Разие, ты поступила правильно, что пришла ко мне и поделилась этим со мной. Я благодарен тебе за твое доверие. И, я всегда знал, что у тебя чуткая, нежная, заботливая душа. Стража, – обратился он уже к своим слугам, что были по ту сторону двери, – Приведите ко мне Ташлыджалы. Немедленно. Разие Султан невольно вздрогнула, когда услышала такое знакомое ей имя и этот невозмутимый тон старшего брата. Тон, который пробудил в ее добрейшей душе некоторые сомнения. Нет, до этой минуты она даже не сомневалась в своем решении о том, чтобы поведать этому прекрасному человеку обо всем, что тревожило ее, но теперь она задалась вопросом: а действительно ли правильно она поступила? Да, несомненно, златоволосая Султанша хотела, как лучше, она хотела поступить по совести, но... все же, она так и не смогла понять, как же воспринял этот верный своим принципам, верный своей совести Шехзаде, все то, что только что им было услышано. Как и не смогла она понять то, как он отреагировал на ее просьбу и, главное, то, как же он поступит, как с Арлин, так и с Ташлыджалы. Но у нее не было другого выхода, она не могла смолчать об этом, ведь тогда она бы стала невольным свидетелем того, как два любящих сердца будут разлучены,. А этого допустить она никак не могла. Но, ей оставалось лишь догадываться о том, что будет сказано верному поданному Яхье Бэю, ведь, когда она выходила из покоев брата, она у самых дверей встретилась с этим человеком. Она, пусть и мысленно, но попросила у этого мужчины прощения за то, что ей пришлось раскрыть его тайну, то, чем он делиться ни с кем не желал, как и не желала Арлин хатун, но ведь иначе та поступить не могла. И, если не она, то, кто тогда еще будет бороться за этих двоих чудесных людей, за счастье, которое они заслужили и, несомненно, за их, тронувшую даже ее сердце, любовь?.. — Вы звали меня, Шехзаде? – Ташлыджалы предстал перед тем, кому верно служил уже не один год и тот сразу понял, что с Шехзаде что-то, но произошло во время его отсутствия: местами изучающий, проницательный взгляд этого человека в это мгновение словно желал достать до глубины его души. Той глубины, где он бережно хранил свои чувства к той, с кем навряд ли им суждено быть вместе. — Да, звал, Ташлыджалы. Скажи, ты ни о чем не хочешь мне поведать? — Прошу прощения, но о чем Вы хотели бы услышать, Шехзаде? Вы же знаете, мне нечего скрывать от Вас. Эти слова абланца, по большей части, были истинной правдой: он безгранично дорожил доверием своего Шехзаде, поэтому не скрывал от него практически ничего. Ничего, кроме того, что у него было на сердце. Но этим он не мог поделиться с наследником Османского престола.. по крайней мере, не сейчас. — Хорошо, Ташлыджалы. Тогда я поведую тебе то, о чем мне только что стало известно: по воле и желанию моей матушки, сегодняшней ночью я должен буду разделить свое ложе с одной из наложниц, – и, выдержав минутную паузу, Мустафа прибавил, – С Арлин хатун. Это имя болью отразилось в сердце верного слуги старшего сына Султана Сулеймана. Это имя застыло на его безмолвных устах. А в серых, словно преддождевое небо, глазах Яхьи Бэя застыла безграничная грусть и горькое сожаление. И, без сомнения, все это было прочтено тем, кто только что произнес имя той самой хатун. Ему, как и в случае с Разие, не нужно были слова: взгляды этих людей говорили гораздо больше. — Твой взгляд сказал все за тебя, Ташлыджалы, поэтому даже не думай опровергать мои слова. Я только одного не понимаю, почему ты не мог поделиться со мной тем, кто завладел твоим сердцем, с самого начала? Неужели я был бы против вашего счастья, неужели я бы не благословил вас, не отпустил бы вас? – в последнем предложении, сказанным Мустафой, был еле скрываемый упрек, который тут же уловил его верный соратник. Как и почувствовал его изменившееся настроение. И не только. — Вот в этом и проблема, Шехзаде, – наконец, Яхья Бэй нашел в себе силы признаться в том, что и так уже стало очевидным. Только он все не мог понять, как же это могло произойти. Как же одному из сыновей Султана Сулеймана стало известно о том, что он скрывал ото всего мира? Неужели.. неужели он узнал о тайных встречах своего поданного в саду Амасьи с Арлин хатун?.. – Однажды Вы уже проявили по отношению ко мне все свое великодушие, взяв меня, просто воина и поэта в душе, к себе на службу: и я пообещал служить Вам, защищать Вас, быть с Вами рядом, всегда, и я не мог, и не могу нарушить обещания, данного Вам и данного самой Махидевран Султан. А со своим сердцем, со своими чувствами я.. как-нибудь разберусь. И я готов понести вину за то.. — За то, что ты познал это чувство? За свою любовь? За то, что ты просто полюбил, Яхья Бэй? — За то, что я полюбил ту, кого любить я совсем не должен был, Шехзаде. Только, прошу Вас, пусть эта вина не коснется Ее. Я один должен понести наказание за то, что осмелился на это запретное чувство, – эти слова Ташлыджалы только подтвердили то, насколько глубоки, насколько серьезны были его чувства к той самой хатун. И Шехзаде Мустафе, который в данное мгновение испытывал весьма противоречивые чувства – от безграничного восхищения до неутихающей обиды, не оставалось ничего, кроме как произнести следующее: — А с сердцем той хатун что тогда делать мне, не подскажешь? Как же теперь я могу принять у себя ту, что отдала свое сердце моему верному воину, моему преданному другу?.. Это был скорее риторический вопрос. Вопрос, ответ на который старшему сыну Султана Османской Империи теперь придется искать лишь только самому. Хотя, в тот миг он уже знал, как же он поступит, ведь ему так велело его безгранично доброе, доблестное сердце.