Любовь, похожая на сон

— Ну-с, господа! — оглядывая присутствующих, сурово начал Мадара под аккомпанемент вылетевшей с горла пробки. — Начнём. За перемирие. — Давай сначала за встречу! — инициативно встрял Хаширама, видимо, уже мечтая эти посиделки растянуть до глубокой ночи. — За встречу! — закончив разливать, подтвердил Учиха и поднял пиалу саке. Тобирама, за всё это время ни слова не сказавший, ненароком посмотрел на Изуну. И поймал в его взгляде эмоции, совершенно идентичные своим собственным. И волнение там было, и растерянность, и непонятный страх. Очевидно, младший Учиха сам не знал, чем и как эта встреча может кончиться. Изуна молча выпил, зажмурившись. И отчего-то так забавно было наблюдать, как он изо всех сил старается удержать лицо, чтобы не скривиться от жгучего, неприятного вкуса алкоголя. — Отото, закуси, — по-матерински покровительственно пододвинул Мадара к нему тарелку с суши, и Тобирама сделал вывод абсолютно правильный: Изуна выпить не любитель и не мастер. — Вот это вы, конечно, нас ждали, это видно! — довольный-предовольный, заключил Хаширама, закатывая рукава хаори и рассматривая стол, ломящийся от еды. — Ну так. Цени. Изуна, можно сказать, и не ложился совсем. Видишь сам, как расстарался. Душу вложил. Да, братишка? — перевёл тяжёлый, но в то же время добрый и ласковый взгляд в сторону младшего Учихи Мадара. — Ты чего за шейку держишься? — Жжётся, — нежно-нежно прошептал ему в ответ Изуна, улыбаясь неловко и смущённо. Хаширама расхохотался басовито, а Тобираме почему-то так тепло, так уютно сделалось на душе от этого разговора. Словно наяву, видел он, как Изуна хлопочет над кухонной утварью, всё это готовит, украшает, старается с видом высшей сосредоточенности, а сейчас держится за горлышко тонкой ладонью, потому что саке прохладное «жжётся». Он, сдержав улыбку (боясь, что та будет не к месту) положил себе в тарелку немного сашими. И вдруг Изуна, будто невзначай, будто всегда делал это, подлил ему в блюдце соевого соуса. И этот мимолётный немой жест гостеприимства окончательно Тобираму успокоил. Зла в этом доме ему не желают. Кровавые сражения позади, старые обиды забываются. Время уже узнать друг друга получше. — Ты, Изуна-кун, я вижу, выпить не шибко любишь? — разулыбался во все тридцать два Хаширама, тут же ойкнув (ибо Тобирама со всей возможной силой пнул его по голени, чтобы не задавал тупых вопросов). — Так и есть, Хаширама-доно, — повинно склонил голову младший брат Мадары. — Уж не осуждайте. — Было бы, за что! — эта кроткая деликатность старшего Сенджу явно забавляла. — Хотя дело это не грешное. Иногда можно и расслабиться. Но Изуна вдруг нескрываемо опечалился и опустил глаза, прикрыв их покрывалом пушистых чёрных ресниц. — Ото-сана любовь к саке сгубила, — чуть помолчав, тихонько поведал он. — Поэтому я… и не горю желанием. — А вот я, в отличие от отца, меру знаю, — деловито встрял Мадара, разливая всем, кроме Изуны, по новой. — Сочувствую, — неожиданно даже для себя, низко сказал Тобирама. — Видеть, как подобное происходит с родными — огромное испытание. — Ты на что это намекаешь, братец? — донельзя подозрительно уставился на него Хаширама, только-только прокричавший с Мадарой хором «Кампай!». — Очень вкусно у Вас всё получилось, Изуна-сан. Не оторвёшься, — демонстративно проигнорировав брата, сказал Тобирама громче и отчётливее. — Смотрю, Вы не только катаной орудуете искусно, но и ножом кухонным. Изуна только засмеялся в ответ на это, зардевшись слегка от комплимента. А Тобираме даже грудь гордо выпятить захотелось от осознания того, какой он сегодня обходительный и языкастый. Видит бог, не саке Хаширама сюда тащил, а смелость в бутылке. — Что Вы, что Вы… Мне было совсем несложно, — румяный, с сияющими глазами ответил Изуна, расцветший от похвалы, как весенняя роза. Красивый он был. Уж чего не отнять. Изумительный. Сейчас, в этой бытовой домашней атмосфере, открылось взору Тобирамы всё то самое важное: и доброта, и кротость, и искренность, и забота. Зазря Учих бессердечными гордыми гиенами называли. Не так это было. Ведь сейчас Тобирама, делящий с этими людьми и еду, и саке, чувствовал себя лучше всех. Уютом его окружили, тёплыми разговорами, беззлобными шутками — и всё это без всякой корысти. Он думал-гадал, как закончится данная встреча, и предположил, что всё в лучшем случае пройдёт напряжённо-официозно. Но когда Мадара и Хаширама со всей возможной драматичностью в унисон завыли солдатские песни, столкнувшись лбами, разуверился в своих догадках окончательно. — Хотите, я Вам свою комнату покажу, Тобирама-сан? — чуть повысив голос, чтобы перекричать этих горе-соловьев, обратился к младшему Сенджу Учиха. — Уж спасайте меня от этого зрелища, — сказал Тобирама, как есть, глядя на своего брата и Мадару, практически лежащих на столе. Ведь охмелевший он был в пределах воспитанности, и как должное такую картину его мозг воспринимать пока напрочь отказывался. Комнатка у Изуны была небольшая и самая что ни есть обычная. Уютная, светлая, с традиционными картинами на стенах, украшенная бамбуковыми вазочками, в которых покоились веточки сакуры. Младший Учиха присел за котацу и пригласил Тобираму сесть напротив. — Вы уж не думайте, что я с пустыми руками пришёл, — серьёзно сказал Тобирама, присаживаясь. Изуна заметно напрягся, и до Тобирамы поздновато дошло, что он Учиху своим грозным видом просто-напросто напугал — тот за эту долю мгновения наверняка навоображал себе, как Сенджу сейчас достанет из-за пазух кучу взрывных печатей, и пошло-поехало. — Расслабьтесь, я с благими намерениями, — улыбнулся Тобирама скупо и достал из рукава небольшой свиток. — Он упаковочный. В этих свитках обычно массивное оружие удобно носить, Вам ли не знать, — он сложил несколько печатей, и кандзи на пергаменте засияли нежным голубоватым свечением. — Ну, в этот раз я его чуть по-другому использую. Вот, держите. Это Вам. Перед Изуной на столе оказалась внушительная плетёная корзина, наполненная доверху ягодами и фруктами. — Я Ваших вкусов не знаю. Поэтому ткнул пальцем в небо. Примите? — Уж смеётесь надо мной, Тобирама-сан? — Учиха даже прислонил ладони к груди, разулыбавшись от столь приятного сюрприза. — Как такое великолепие не принять? Очень приятно. Спасибо большое. — И лекарства Вам принёс. Мази, антисептики. Не обессудьте, но между нами многое произошло… Нужны они Вам, — настоял Тобирама, ставя перед Изуной небольшое лукошко с дорогими медикаментами. — Ах… заслуживаю ли? — взмахнув ресницами, окинул его Изуна взглядом своих глубоких чёрных глаз. И взор этот был такой волшебный, такой пленительный, что Тобирама словно таять начал. И заурчал, как обласканный кот. — Заслуживаете, уж поверьте. Только за то, что брата моего так радушно приняли, памятник воздвигнуть Вам рукотворный. Не говорите глупостей. И Изуна засмеялся. О, какой нежный, какой славный был у него смех! И лицо его, и губы эти полные спелые — что за существо необыкновенное! Засмотрелся Тобирама. Не человечек словно Изуна был, а ангел какой, божество лесное. Или хмель в голову ударил, или так оно и было на самом деле, но Тобирама решительно себе заявил, что краше никого в жизни не видел. — Расскажите мне что-нибудь о себе. Раз уж за знакомство выпили, неплохо было бы и познакомиться, — улыбнулся Тобирама, сложив руки на столе в явственной позе слушателя. Учиха украдкой посмотрел на него, откинув вбок гладкую чёлочку. Стянул одну спелую ягодку, словил её губами, посмаковал, пожмурился сладко… и начал свой рассказ. Ах, Изуна. Говорил он так славно, так ласково. Речь его, словно родничок лесной чистый, лилась складно и упоительно. Тобирама втайне просто млел и безропотно наслаждался, натерпевшийся до этого своего буйного задорного брата вдосталь. Что за человек! Что за личность! Вникал Сенджу внимательно, кивал, поддерживал беседу короткими низкими фразами. Но в основном слушал. Слушал Тобирама, слушал и, наконец, дослушался до того, что к вечеру влюбился в Изуну по уши, как мальчишка юный несмышлёный. Сердце разрывалось от новых чувств, не знавшее ничего подобного до этого момента, а в голову какие-то неясные позорные мечтания полезли, глупые, совершенно не к месту. — Ох, Вы как-то побледнели, Тобирама-сан. Вечера нынче прохладные. Замёрзли? Может, чаю Вам заварить горячего? — тут же захлопотал, залепетал младший Учиха, увидав на лице Сенджу столь разительные изменения. — Если не затруднит тебя, Изуна, — ответил Тобирама тихо, в слабом хмелю нежность свою, внезапно проснувшуюся, совершенно не в силах контролировать. От этих интонаций и столь резкого перехода на «ты» Изуна наглядно обомлел. Но, молниеносно справившись со своим изумлением, улыбнулся гостю с прежней добротой. Тобирама вздохнул томно — какими великолепными украшениями были этот румянец и эта улыбка для мягкого Изуны личика. Знал бы, что так бывает, ни в жизнь бы меч на такое творение божье не поднял — аж совестно и горько за свою слепоту сделалось. — Подожди немного, Тобирама. Я мигом, — так же дружественно ответил ему Изуна и улизнул на кухоньку. А внутри у Тобирамы от этих тихих слов что-то ёкнуло. Ёкнуло так сладостно, затрепетало так томительно — хоть майся от чувств и на стену лезь. Как прекрасно было слышать своё имя, произнесённое этими розовыми, мягкими губами!.. — ЛЮБОФЬ ПАХОЖАЯ НА СО-О-ОН!.. — вдруг на всех правах всенародно признанного певца вломился в комнату Хаширама, чуть не выломав сёдзи и театрально махнув своей роскошной каштановой шевелюрой. — Да что ж ты за человек-то такой! Вечно всё портишь! — вдруг взревел Тобирама, как медведь разъярённый, вскочив из-за котацу. Хаширама схватился обеими руками за своё израненное злым словом сердце с таким жалобным «Ох!..», будто вот-вот — и инфаркт. — Тебе что, слушателей мало, старший брат?! — рвал и метал Тобирама. — Мадара за столом в салате дремлет. Жалко будить. Спит, как дитятко, — нежно прошелестел Хаширама в опьяненье, как вековой дуб. — Этот тот, кто меру знает, — язвительно выплюнул Тобирама. — Собирайся. Стыдно мне с тобой здесь. — Тобирама!.. — вдруг окликнул его мягкий голосок Изуны с очевидной запинкой, в которой потерялось привычное, но уже никому не нужное «-сан». — А чай? — Уж лучше что покрепче! — ответил вместо Тобирамы гордо лидер клана Сенджу, за что тут же схлопотал воспитательный подзатыльник. — Хватит тебе уже, пьяница! — гаркнул Тобирама ему чуть ли не в ухо, отчего Хаширама скривился так, будто запихал в рот гнилой лимон. — Прости, Изуна. Форс-мажор. Не позволю я ему ваше поместье разломать — вон, сёдзи еле в живых остались. Изуна на это улыбнулся, как всегда, вежливо, однако по глазам читалось явно — грустно Изуне расставаться так рано. И настолько лестно от этого Тобираме сделалось, настолько приятно, что он тут же подбежал к нему, в свои огромные ладони его маленькие руки взял и заверил жарко: — Но завтра я к тебе утром обязательно наведаюсь. Ты сейчас спать ложись, отдыхай — вижу ведь, что устал. А завтра уже и дом в порядок приведём. Вместе. Если ты не против, конечно же. Изуна только кивнул робко и взгляд отвёл. — Как могу такому отказать, Тобирама? — и, подумав, добавил. — Спасибо. Буду ждать. Тобирама возгордился, и душа его воспарила к райским небесам от таких перспектив. Хаширама только затылок почёсывал, непривыкший младшего брата видеть таким открытым и разговорчивым. А потом и свою реплику вставил, дескать, на прощанье: — Но ты не волнуйся, Изуна-кун! Я вам не сильно хату разнёс. Так, пару-тройку столиков опрокинул… Мадара и то больше нашалил! — Молчи уже! Стыдоба, — рявкнул на него Тобирама. — Спокойной ночи, Изуна. — Спокойной ночи, — попрощался Изуна. И в тот же миг остался в своей комнате совершенно один — Тобирама использовал печать телепортации, да и брата с собой прихватил.