Любовь, похожая на сон

— …тваё валшебное «люлбю-у-у» я тихим эхом павтарю-у-у!.. — Да замолчи ты уже! — шикнул Тобирама раздражённо, подкинув на плечах ручищу пьяного-препьяного брата. — Если сил хватает песни горланить, сам уж ноги волочи. — Да я же шепоточком, — разобиделся Хаширама. И, спотыкаясь и заваливаясь на младшего Сенджу, упрямо продолжил тишайше: — …любофь, пахожая на со-о-он, сердец хрустальный перезво-о-он… — О, боги, за что мне это, — угрюмо заключил Тобирама, закатив глаза. До дома оставалось всего-ничего. Ещё чуть-чуть и, размышлял Тобирама, он придёт, скинет вот эту бесполезную ношу по имени Хаширама у порога и отправится, счастливый, на свой футон — предаваться сладким воспоминаниям о сегодняшнем вечере. И мечтаниям. Пленительным мечтаниям об Изуне. Тобирама был не романтик, поэтому слов правильных подобрать не мог, чтобы описать весь тот ураган чувств, который пробудился сегодня в нём под мягким взглядом этих невозможных чёрных глаз. — Красивая сегодня луна, — задумавшись глубоко о своём, сказал Тобирама, подняв глаза на звёздное небо, которое украшало сегодня насыщенное полнолуние. — Что верно, то верно, — деловито кивнул Хаширама. И тут Тобирама остановился. Сощурился, вгляделся. — …а она всегда такая была? — шёпотом спросил он, но пьяный брат на это только брови к переносице сдвинул: — То ли ты тоже слегка перебрал, братишка? Сколько себя помню. Луна как луна, — изумлённо пропыхтел он, икая и шмыгая. Тобирама кивнул смиренно и пошагал дальше, волоча хмельного, но любимого иждивенца на собственной спине. То ли показалось ему, то ли саке глаза застилало, но кольца эти чёрные на белом боку лунного круга и парные томоэ на каждом из них… пропитано это зрелище было не только волшебной красотой природы, но и фальшью какой-то непривычной. Уж очень сегодня луна на Шаринган опасный походила; на глаз, смотрящий ему прямиком в глубину души. Тобирама моргнул, мотнул головой. Нет уж, мнительный он какой-то стал. Сам ведь подобную луну, сколько жил, видел. Приползли они в дом, сонные, но отдохнувшие и счастливые. Хаширама прямо на энгаве спать и завалился, дескать, под звёздочками ему надо, в прохладе, с романтикой. Тобирама же умылся ледяной водицей, переоделся в спальную юкату и в блаженстве на своём футоне разлёгся. Сон его свалил тут же, глубокий и размеренный. Спал Тобирама сладко. И виделись ему прекрасные, однако неясные сны, где он в чёрные глаза волшебные всё не мог насмотреться, кожей нежной шелковистой всё не мог насладиться, и млел, и таял от бархатных слов любви, сказанных лишь ему, и прикосновений страстных, подаренных лишь ему. Однако сквозь это сладостное марево всё Тобираме чудилось, как отчаянно, как надрывно звал его голос брата. Гремело что-то, кричал кто-то, а брат всё звал и звал его, умолял очнуться, просил спастись. Но Тобирама только отмахивался, как мог, сквозь дрёму. Хватит этой войны, хватит. Надоело. Теперь даже во снах не позволит Тобирама ей наведываться к себе в гости. Выкинет эту вражду из памяти, забудет её, как кошмар ночной страшный. Он лучше с Изуной побудет. С Изуной, только с Изуной… с любимым Изуной… И заснул Сенджу с этими потаёнными мыслями крепко-крепко вплоть до самого рассвета.

***

Утром, чуть солнце забрезжило над кронами деревьев, понёсся Тобирама в квартал Учих — отчаянно и самоотверженно помогать. Вчера поделился с ним Изуна откровением, что ни горничной, ни жены ни у него, ни у Мадары нет. Уж вышло так, что не ходило по этому дому женских ног, не управлялись с делами умелые девичьи руки. А Мадара, по словам Изуны «дела домашние не очень любил», поэтому с тем-сем возился только младшенький. Внутри Тобирамы ненароком какой-то зверь взбунтовался. Как можно-то так?! Эти руки нежные, эту красоту райскую — да на такую рутину обречь? Да будь Тобирамы воля, он бы и по дому любую грязную работу делал, и пахал до седьмого пота, как конь — только ради того, чтобы Изуна улыбался ему своей нечеловечески прекрасной улыбкой, беззаботный и осыпанный его деньгами и вниманием с ног до головы. На этих радостных размышлениях постучался он в дверь дома Изуны нетерпеливо. — Здравствуйте, Тобирама-сан! — открыв, повстречал его Изуна с нескрываемой радостью и изумлением, будто обещание вчерашнее воспринял не больше, чем слова вежливости. — Ох, Вы всё же пришли!.. А я… и прибраться толком не успел. — Привет, Изуна. Мы на «ты», — напомнил Тобирама, весь такой сияющий и безукоризненно уверенный, что аж сам себя не узнавал. — Вот и прекрасно. В четыре руки управимся намного быстрее. — Ох, как скажешь, Тобирама… — ответил Учиха так смущённо и робко, что Сенджу чуть лужей суйтоновой по его порогу не растёкся. — Проходи тогда в дом скоренько. Ой-ой, только не споткнись же! Тобирама опустил глаза в пол. — М-м-мбэ-э-э… — поздоровался с ним Мадара, валяющийся на татами с огромным пакетом льда у виска. — И тебе доброго утра, Мадара, — сказал младший Сенджу, не проявив на лице ни единой эмоции. — Думаю, три с половиной бутылки на двоих всё же было многовато? — О-ой, ксо… не ори ты так… — запричитал, застонал лидер клана Учиха, скривившись в страданиях. — У старшего братца похмелье, — ответственно констатировал очевидное Изуна. — Ему нужно немного времени, чтобы прийти в себя. — Уж пусть старается, — хмыкнул Сенджу. И обернулся к Изуне: — Ну что же, приступим? Убирал Тобирама так старательно, как никогда. Дома у себя он так не работал, как здесь, в комнатах бывшего противника. Изуна и удивлённый был донельзя, однако же выглядел таким счастливым, что Тобирама как на него не глянет исподлобья — так влюбится всё крепче, привяжется теснее с каждой минутой. Как бальзам на душу, были эти совместные мгновения. — Спасибо тебе за помощь такую, Тобирама. Словами не выразить, как мне приятно. Что мне сделать для тебя взамен? — поставив перед Тобирамой чашечку ароматного чая, ворковал счастливо Изуна, хлопоча над угощениями. Тобираме только млеть оставалось и наслаждаться. «Улыбайся только. Улыбайся мне, любовь моя, своей улыбкой божественной, и я всё к твоим ногам положу», — таились эти мысли в его душе, пока Сенджу отвечал кратко: — Ничего не нужно. Это помощь по дружбе, а не одолжение. Нужно отдать вам честь, вечер был замечательный. — Я, сказать по правде, даже и не ожидал, что всё пройдёт так гладко и весело, — согласился с ним Учиха. И спросил внезапно: — Занят ли ты сегодня, Тобирама? — Я хотел поработать со свитками. Технику какую новую придумать, — честно ответил Тобирама. Однако по внезапно опущенным глазам Изуны спохватился вдруг, осознав, что счастливую возможность своим занудством может упустить: — Ну да бумажная волокита от меня никуда не денется. О чём-то хочешь попросить меня, Изуна? — А пойдём-ка на озеро? — спросил его Изуна, пытливо в глаза заглядывая. — Искупаемся, на солнце полежим. Уже опасаться некого, вражда позади. Да и покушать есть что с собой взять — я вчера, безалаберный, десерты на стол забыл выставить. — Ну и славно! — жарко уверил его Сенджу. — А то бы мой брат всё пожрал без остатку. Изуна засмеялся. И сердце Тобирамы от этого смеха забилось так сильно, что чуть из груди не выскочило. — Пойдём, Изуна, — с энтузиазмом кивнул он, улыбнувшись. — Давно я не отдыхал так.

***

Дорога на водоём прошла в разговоре тёплом и дружественном. Нравилось Тобираме с Изуной, весело с ним было, хорошо, комфортно. Общался с ним Учиха вежливо, улыбался искренне, участливо жизнью Сенджу интересовался. Столько ласкового внимания к своей персоне Тобирама, наверное, отродясь не испытывал, поэтому сиял весь так ярко, что глаза слепило. — Вот мы и пришли. Красиво здесь на склоне, под ивами, — заключил Изуна по приходу, тут же принявшись стелить на мягкой сочной травке покрывало. — Уж что есть, того не отнять, — согласился Тобирама, рассматривая живописные пейзажи. Лучи солнечные на водной глади сверкали весело, водичка прохладой дышала; камыши и ивы шелестом любовно переговаривались. Где-то в зарослях уточка утят своих взволнованно подзывала, заглушая кряканьем песни лягушачьи. — Ох, Изуна! Ты… купаться сразу? — обомлел Тобирама, пока у него от увиденного даже уши заложило и чуть пульс не исчез. Изуна обернулся к нему мягко через обнажённое плечо, распустивший свои длинные чёрные волосы. Улыбнулся нежно, глаза смущённо спрятал, кивнул коротко, спустив кимоно по спине. То проскользило по лопаткам, по пояснице и оголило соблазнительную ложбинку меж упругих сочных ягодичек. Тобирама чуть не сел, онемевший. — Плавок у меня не имеется… мы оба мужчины, так что, думаю, предосудительного ничего в этом нет, — сказал Учиха тихо, пытаясь изо всех сил скрыть стеснение, сложивший свою юкату аккуратно на покрывале. — Мгм… — только и смог Тобирама промычать невразумительно, не в состоянии взгляд свой жадный контролировать. Какая талия тоненькая. Какая грудочка хрупкая. Бёдра нежные, руки изящные… Тобирама сглотнул. И член, небольшой совсем, беленький, окружённый мягким тёмным пушком, который Изуна всё же невзначай норовил прикрыть ладонью. Тобираме аж жарко сделалось. И в штанах предательски потяжелело. — Конечно-конечно. Ты окунись пока, я тоже разденусь, — не своим голосом ответил он, всё не в силах в себя от эмоций прийти. Изуна улыбнулся ему ярко-ярко и тут же в водичку бодрящую побежал с азартом. Слава ками, та была довольно холодная после ночи — Тобираме пыл немного остудила. Постоял Сенджу по пояс в озерце, голый, руки в боки уперев. Вдохнул-выдохнул и почувствовал — всё, теперь перед Изуной выныривать будет не стыдно. И тут его сбоку щедро брызгами одарили, аж с ресниц закапало. Изуна захохотал, как дитя малое, и ринулся прочь от него. Уж такой вызов Тобирама принял беспрекословно и с удовольствием. А то не дело это — мастера суйтона с головы до ног ледяной водой окатить. Учиха от него удирал на всех парах, и за спасительный валун, над водой выступающий, скоренько юркнул. Притаился, похихикал, Тобираму ожидая… а того нет и нет. Подождал ещё. Насторожился, выглянул аккуратно… и обомлел. Пропал Сенджу. Вышел Изуна из своего укрытия и стал оглядываться, растерянный. Неужто поскользнулся на иле Тобирама и… ну не может же такого быть, чтоб захлебнулся друг его новый, правда ведь? — Ва-а! — выскочил вдруг тот из-под воды, как чёрт из табакерки, лишив дара речи бедного Изуну и чуть его не утопив. «Ой-ками-ужас-то-какой!» — вскричал Учиха, перепуганный не на шутку. А Тобирама так захохотал, что в уголках глаз помокрело. — А ты, Тобирама, оказывается, балбес! — выжимая свои волосы шикарные шёлковые от воды, деловито заключил Учиха и игриво пальчиком в лоб Тобирамы ткнул. — Уж какой есть! Балбес балбесом, — согласился Тобирама с ним без всяких обиняков, довольный-предовольный. Изуна в ответ на это лишь губки свои сладкие надул, глазками в сторону Сенджу стреляя так прицельно, что Тобираме от счастья рычать хотелось. Накупались они вдосталь, нанырялись, набрызгались и на бережок потянулись, уставшие, но удовлетворённые. Изуна уже не стеснялся совсем, лепетал о чём-то с Тобирамой задорно и ласково, а Тобирама украдкой любовался его обнажённым мокрым телом, блестящим в солнечных лучах, и был счастливей всех на свете. — Я проголодался, Тобирама. Давай покушаем? — всплеснул в ладоши Изуна, смотря на Сенджу пытливо. — Доставай, — кивнул тот, ведь уже у самого в животе киты завывали. Утомились, наплавались, проголодались — умяли всё одним махом, аж за ушками трещало. И так славно, так чудесно было с Изуной рядом на покрывальце лежать, на солнышке греться, а потом за ивами раскидистыми в прятки играть, словно детки малые — детство себе утерянное возвращать по крупицам. Тобирама, окрылённый, про техники свои недоделанные и не воспоминал даже — неважно всё это сейчас было, совсем неважно. Лишь они одни были в этом мире! И лишь для них весь этот мир был — такой яркий, приветливый, тёплый. Задыхался Тобирама от эмоций и бега скорого, пытаясь друга своего юркого меж деревьев догнать. Но тщетно это было, сколько бы Сенджу на него не охотился. Ловкий Изуна был и быстрый, как ласточка юная — только смеялся заливисто, Тобираму подразнивая, и снова в широких стволах скрывался. Преследовал Тобирама желанную жертву свою, аж запыхался и взмылился. И, наконец, настиг, сам понимая — не его это заслуга, а просто Изуна разрешил. Остановился тот под сочными зелёными лозами и глядит глазами волшебными своими — зазывно, маняще. Будто не реальность, а сказка какая, сон волшебный и сладостный! Не выдержал Тобирама, подбежал к Изуне, разгорячённый весь, несдержанный. К шероховатой коре прислонил властно, в объятиях обездвижил… и губы пленительные розовые своим ртом поймал. Смял своими губами, языком обласкал — сердце в груди с каждым касанием по два кульбита сделало. — Ах, Тобирама!.. — отстранившись, воскликнул Изуна, красный весь, губки от тобираминой слюны мокрые и блестящие. — Ты что это? Проказничаешь? — Так что же мне… в свой выходной и побаловаться нельзя? — с напускным изумлением по-доброму усмехнулся Сенджу. Изуна только зарделся донельзя и взгляд смущённо спрятал. — Но ведь… не девушка я. Оба мы мужчины. Как же?.. — зашептал он растерянно. — Уж притрёмся как-нибудь, — заключил Тобирама уверенно, даже слушать ничего о подобном не желая. Ни женщины сейчас его не интересовали, ни мужчины — лишь Изуна, только Изуна. — При-притрёмся? — раскраснелся Изуна так, что аж ушки погорячели. И только сейчас Сенджу понял, как буквально это прозвучало. — Давай хоть попробуем, Изуночка? Попытка — не пытка ведь, — зашептал он жарко и страстно, нетерпеливый весь. — Не пытка, — Изуна в согласии только своими чудесными ресницами взмахнул. — Тогда что же… вижу, утомился ты за мною гоняться. П-пойдём с тобой на покрывальце? — Пойдём, — кивнул Сенджу в ответ, с большой охотой позволяя нежной ладони себя увлечь вслед за желанным человечком.