Любовь, похожая на сон

— МАДАРА-А-А! — орали под окнами, как не в себя. — Ой-й, да гунбай же тебе в зад… — простонал, прохрипел Учиха, возлегая на полу, словно давно потерянная и просроченная сарделька. — МАДАРА-А-А! — снова задребезжали стёкла в окнах и бедные мозги Мадары, которые после вчерашнего вечера никак на место становиться не хотели. Тот, издавший практически предсмертный хрип, едва-едва дотянулся до пуфика, на котором сидят. И плюхнул его себе на лицо в отчаянных попытках задушить самого себя и не мучиться. — Мадара! — в дверном проёме очутился уже слегка раздражённый Хаширама, который от любого похмелья всегда отходил с завидной быстротой. — Я тебя уже полчаса выкрикиваю! Ты чего здесь молчишь и не рыпаешься? — Ифи на фуй, пофалуфта… — доходчиво пояснили Хашираме правильное жизненное направление сквозь слои ткани. — Ну, как знаешь, как знаешь, дружище, — только и пожал плечами Сенджу, достав из-за пазухи какую-то бутылку. — Я тут просто лекарство тебе отдать забежал. Мадара, мучимый сушняком и страшной мигренью, еле поднял голову. — Рассол? — с отчаянной надеждой в голосе вопросил он. — Пивко. И на этих словах почувствовал лидер Учих благоговейно, что поднимут его сейчас практически из мёртвых.

***

Изуна волновался так, что скрыть это волнение не было никакой возможности. Глаза прикрывал, дыхание шумное тщетно успокоить пытался. Тобирама аккуратно оголил его острое белое плечо, спустив к локтю ворот юкаты, которую Изуна накинул на себя давеча. Губами к изгибу шейному прикоснулся невесомо, притёрся щекой к коже бархатной, носом повёл, вдыхая аромат телесный одурманивающий — ах, как чудно, как волнующе! И откуда только в нём столько нежности взялось, Тобирама и сам не знал. — Боишься ли ты меня, Изуночка? — прошептал он, приобняв Учиху за талию — тот был напряжён, натянут, как струна скрипичная. — Нет, ни в коем случае, Тобирама! — воскликнул Изуна доверчиво. — Просто… боюсь сам не ведаю, чего…. Я ведь никогда… — он запнулся и покраснел густо. — …никогда с мужчиной не был. — И я тоже, — спокойно ответил Тобирама. — Просто позволь приласкать тебя. Жизнью клянусь, боли не причиню. Изуна кивнул, больше слова не сказав. И подчинился, отдался Тобираме. Сам лёг на покрывало, сам к поясу оби потянулся, чтоб его ослабить… — Позволь мне, — Тобирама накрыл своей широкой ладонью его взволнованные дрожащие пальцы, тщетно скрёбшие на поясе узелок. И так будоражаще, так необычно было Изуну раздевать. Тобирама неторопливо, пытаясь как можно дольше растянуть это райское мгновение, полы юкаты в стороны развёл, обнажив тело желанное. Ах, боги! Словно они лично Изуну творили, каждую черту бережно вылепливали и красотой небесной благословляли. Изуна, вдохнув шумно, тут же затрепетал под Тобирамой и быстренько в ладонях попытался самое сокровенное спрятать. — А вот этого делать не стоит. Без надобности меня стесняться, — улыбнулся Сенджу, руку Учихи от паха отнимая. И изумлённо белые брови поднял, искренне возликовав в глубине души — Изуну их близость тоже возбуждала донельзя, и скрыть этого он не мог уж никак. Его член, небольшой и нежный, порозовел, кровью налился горячей и привстал трогательно, красноватую влажную головку оголив. — Ох… — только и осилил Тобирама, разом позабывший всю речь человеческую. — Не смотри же так пристально туда, Тобирамочка, — стал молить Изуна, от неловкости не зная, куда свои руки и взгляд деть. — Стыдишь меня очень!.. — И глупостей мне говорить тоже не надо, — нахмурившись, сказал Тобирама, как отрезал. И к губам манящим, желанным склонился низко, чтобы с жадностью поцеловать. Ох, видит ками, нравилось Изуне целоваться в разы больше, чем глупости говорить. Учиха словно растаял, расслабился и по волнам наслаждения охотно поплыл, партнёра своего нетерпеливого с собой увлекая. Сплелись мокрые языки, смешалось дыхание обжигающее, накрыла обоих страсть — внезапная, как цунами. Тобираму и за шею обнимали, теснее прижимая, и плечи его могучие гладили, и кимоно льняное всё пытались стянуть прочь непослушные руки. Сенджу только охал и мычал низко в пухлые исцелованные губы Учихи, в блаженстве утопая. О, как быстро, как стремительно всё произошло между ними! Изуна сначала дышал томно, горячо. А потом стал постанывать явственно — да так сладенько, что голосок его у Тобирамы по всем нервным волокнам обжигающими импульсами разбегался. Сенджу, сначала поласкав в ладони мягкие и нежные яички, обхватил загрубевшими от стали пальцами тёплый член и сдавил осторожно. Тут же выгнуло Изуну, раскрылись в слепой страсти глаза красоты неземной. И Тобираму одарили стоном настолько чувственным, что невмоготу стало. Как же хотелось ворваться, овладеть этим ангельским телом! Но каким образом осуществить это жгучее желание, Тобирама и знать не знал. Поэтому в порыве вожделения свирепо содрал с себя мешающую сползшую одежду, прижался пахом меж бёдер Изуны тесно-тесно и оба члена в руку поймал. — Ах, боги, Тобирама, какой большой!.. — запричитал Изуна тут же, весь распаренный, разгорячённый, просто кровь с молоком. Тобирама только прорычал глухо от звериного возбуждения и припал страстными, жадными поцелуями к шее Изуны, к его щекам, плечам и груди. И будто всё на места стало. Будто обрело смысл мироздание, и в тяжёлой жизни Сенджу засиял ослепительно спасительный маяк. Хорошо. До безобразия хорошо. Лишь несколько порывистых движений успел сделать рукой Тобирама, прижавшись к Изуне крепкой, горячей плотью своей. И вдруг брызнуло несдержанно, полилось вязкими каплями тёплое семя, измазав его кулак и напряжённый Изуны живот. — Ах, о боже… боже… — сквозь сбитое шумное дыхание выстанывал Учиха, свои зубки от плеча Тобирамы отняв, чтоб не кричать в наслаждении на всю опушку. Тело его, окутанное оргазменной истомой, крупно подрагивало. — Я… так невыносимо было терпеть… — Ты был прекрасен, — прошептал Сенджу в ответ, низко-низко над уставшим лицом Изуны нависая и не смея отвести взгляда от его затуманенных глаз. Изуна вдруг привстал так неожиданно и резко, что Тобирама отпрянул ненароком. Очевидно, Учиха увидал его внушительный член, необласканный, крупно подрагивающий от скопившегося напряжения. Увидал и тоже засиял решительностью и сладострастием. — Позволь и мне тебя ублажить, — облизнув пересохшие губки, обратился Изуна к Сенджу с этой просьбой столь трогательно, что у Тобирамы даже сердце защемило. Не успев и ответа дождаться, он тут же массивный ствол в свои изящные ладони ухватил и помял, потёр чутко изнывающую плоть, гоняя вверх-вниз натянутую кожицу. Выдохнул жарко Тобирама, едва бёдра свои контролируя. Распалился он совсем, разъярился, как мустанг молодой. Ох, как же хотелось существо это нежное и ласковое под себя подмять, накрыть плотно телом массивным и!.. Додумать Тобирама эту огненную мысль не успел, ведь Изуна, склонившись пониже, пальцами боязливыми его набухшие яйца поласкал… …и в ротик свой горячий чувствительную головку любовно окунул. Взорвались мириады звёзд у Тобирамы во взгляде. Хорошо ему стало — словами не передать. Никто его раньше так не ласкал, не любил. А сейчас… сейчас язычок этот влажный, юркий, шаловливый; губки эти мягкие и обволакивающие; щёчки эти впалые, румяные, сосущие его сладко-пресладко!.. Не ведал Сенджу, что такого даже желать позволено. Залюбовался он Изуной. Пленили его эти дрожащие ресницы пушистые, брови тоненькие, трогательно изломленные. Старался Учиха от всей души своей, активно язычком уздечку обминая, пытаясь настойчиво увлечь Тобираму в своё горлышко всё поглубже, поглубже. Поднял взгляд влажный на лицо Сенджу — посмотреть: приятно ли? не больно ли? Встретились глазами на миг — и так стыдно, но так трепетно и жарко обоим сделалось! Вытерпев мужественно столь безумное смущение, Изуна ни на мгновение не остановился, ни на мгновение своих интимных движений не прекратил. Не выдержал Тобирама этой пытки. Охнул едва слышно, низко. Напрягся сильный бугристый пресс. Стала пульсировать в плену тёплых губ изнеженная плоть. И хлынуло, потекло, полилось Изуне на язычок что-то горячее, вязкое, горькое-горькое. Ни капельки Изуна не проронил, всё принял, на колени аккуратно присаживаясь и ротик мокрый от слюны вытирая — расстарался так, что извозился весь. Тобирама смотрел на него неотрывно и боготворил молчаливо. Тишина накрыла их обоих с головой. — Я… я повёл себя ужасно. Распутно. Поддался губительной страсти, — помолчав с минуту и придя в себя вскоре, осознал Изуна то, что вытворил ртом своим и руками. — Прости уж мой позор, Тобирама. — Я люблю тебя! — вскричал в сердцах Тобирама, интуитивно чувствуя, что этот аргумент — самый подходящий, самый честный и искренний. — Изуна, я… я и не знал даже, что бывает так хорошо в жизни. Твоя страсть не губительна, она — чудесна! Хочешь, я тебе каждый день так делать буду? Пососу, оближу, где пожелаешь только! Несколько мгновений Учиха только беспомощно хватал воздух ртом, словно рыбка, выброшенная на берег. — Ах, как же умеешь стыдить, как умеешь смутить меня, Сенджу Тобирама! — ответил он, прикрыв красное-красное лицо руками. А ведь и раздражение, и смех, и неподдельное счастье читалось в его словах. — Уж что хочешь теперь со мной твори. После того, что случилось у этого озера, ничего мне больше не страшно. — Тогда любить тебя разреши и беречь жизнь твою, — настойчиво попросил Тобирама, руки Изуны от его лица отнимая, чтобы в глаза заглянуть. — И не прячься, умоляю. Грусть твоя мне сердце разбивает. — Не спрячусь я от Вас, Тобирама-сан. Не смогу. Знаю ведь не понаслышке, какой Вы сенсор умелый, — с напускной официозной вежливостью улыбнулся ему Учиха. Воспылал Тобирама к нему любовью окончательной, что сильней становилась с каждой секундой, проведённой вместе. И, как назло, именно в этот трепетный момент заурчал у него оглушительно живот. Изуна засмеялся заливисто, любуясь, как трёт Тобирама затылок от неловкости, и заключил: — Заигрались мы. Покушать пора. Я тоже, сказать по правде, проголодался. Дважды Сенджу повторять не пришлось. Он молча встал с покрывала, подошёл к озеру, встал по колено в воду. И рассёк блестящую её гладь рукой так резко, что и не уследить. Сначала правой, потом левой. Пригляделся Изуна, а у Тобирамы уже в ладонях два карпа огромных беспомощно трепыхаются. — Как эффективно ты рыбачишь, Тобирама! — только и подивился такой молниеносной реакции Изуна, тоже засуетившись. — Я тогда костерок разведу быстренько. С его катоном и трёх минут не прошло, как хворост уже потрескивал в языках пламени. Рыбу разделывали вместе заострённым камнем. Пожарили до хрустящей корочки, без соли и специй, однако Учиха зрением поклясться мог, что ничего в жизни вкуснее не ел. Замарались немного, смеялись вместе заливисто над всякими глупостями, пьяные не от саке, а от чувств бесконтрольных. И небо будто опустило к ним рай, открыло гостеприимно в него ворота и оставило благодушно погостить. И целовались, и играли, и баловались, и обнимались обнажённые в густой мягкой траве — уже без всякой задней мысли друг другу отдаваясь. Не хотел Тобирама даже думать, что день этот волшебный посмеет закончиться. Однако и солнышко уже за горизонтом скрылось, и мыши летучие запищали пронзительно, а с озера промозглой прохладой потянуло. — Застудимся мы, Тобирамочка, — прошептал ему Изуна на ушко ласково-ласково, прижимаясь всё теснее и в юкату свою плотно кутаясь. — Домой пора. — Пора, — невесело головой кивнул в ответ Тобирама. И в щёку тёплую зазнобу свою поцеловал. — Позволь провести тебя, не отказывай. — Не буду, — улыбнулся ему Изуна мягко.

***

Еле-еле смог Тобирама с Изуной расстаться у его ворот, еле-еле того отпустил. И разобнимал, и расцеловал жарко, обязательно при этом каждую минуту по сторонам поглядывая — не заметил ли кто. — Завтра придёшь ко мне? — спросил его Учиха с кроткой надеждой во взгляде и незапятнанной детской наивностью. У Тобирамы, несмотря на холодный сырой вечер, на сердце сделалось тепло и уютно. — Приду-приду, мой Изуна. Никуда я теперь без тебя, — грея миниатюрные ладони в своих руках, улыбнулся украдкой Сенджу, счастливый, как никогда в жизни. Поцеловал его Изуна на прощанье в губы и нежно, и страстно, и благодарно. А затем скрылся за воротами, где-то в полутьме раскидистых крон, напоследок подарив Тобираме чудесный игривый взгляд. Окрылённый, шагал Сенджу домой. Настигла его любовь глубокая, а ведь он в неё даже не верил. Луна в эту ночь всходила уж не такая яркая, как вчера — земная тень её чуток сбоку затемнила, сияние остудила. «Один, два, три, четыре, пять, шесть, семь, восемь… девять», — задрав голову, однако не сбавляя шаг, посчитал Тобирама томоэ на её кольцах привычно, как ещё с детства делал. Улыбнулся украдкой своим мыслям тайным, счастливым… И направился в дом свой поскорее, чтобы забыться сном и новый желанный день пораньше повстречать.