Любовь, похожая на сон

И понеслись, и полетели стремительно счастливые дни. Тобирама не наблюдал часов, безвозвратно влюблённый, полностью и целиком Изуне отдаваясь. А сам всё ещё не верил глазам своим — Изуна так же ему любовь свою и заботу бескорыстно, искренне дарил. Лишь и поспевали диву даваться: только ведь рассвет пылал, обещал день весёлый и насыщенный, но вот уже и ночка тёмная настигает их вдвоём, сулящая недолгое расставание — томительное, мечтательное, сладостное. Думал об этом Тобирама отстранённо, удивляясь, что уж несколько недель, как птицы упорхнули, а он и не заметил даже. Вздохнул, посетовал на время быстротечное. И вновь губами к бархатному и чувствительному бёдрышку в поцелуе припал. Изуна в ответ голову свою запрокинул и выдохнул упоительно. Ах, как же сладко, как хорошо ему было с Тобирамой. Ведь и нежность тот дарил, и защиту, надёжный, как стена каменная. Уставив назад руки, уселся Учиха на тёплых камнях поудобнее, окунув ступни в парящую от жара воду. Выкупил Тобирама у хозяина горячих источников онсэн на целый час приватно — лишь бы с Изуной насладиться интимным уединением. И так было Учихе славно, так хорошо и жарко: Тобирама, окунувшийся в воду по пояс, его на камешках удобнее разложил, ноги раздвинул своими руками могучими пошире. И приласкал Изуну, как умел, ртом и языком. Всхлипнул Изуна кротко. Член его возбуждённый Тобирама безо всяких сложностей губами обволок и в рот вобрал полностью, даже носом в мягкий пушок на лобке уткнулся. Раскраснелся Учиха и от пара, и от блаженства сладострастного, и от яркого стыда — он-то Тобираму и наполовину заглотить не имел возможности, только и оставалось руками себе помогать. Ублажал его Сенджу самозабвенно, явственно и сам наслаждаясь — и мычал, и дышал шумно-шумно, шероховатыми ладонями бёдра нежные оглаживая. — Ах, Тобирамочка, хорошо-то как делаешь!.. — прошептал в истоме сладкой Изуна, улыбаясь пьяно и пальцы в белых влажных волосах запутав. — М-м-м, — не оторвавшись ни на миг, поднял Тобирама на Изуну затуманенный взгляд, отправляя нежную плоть себе за щёку и усердно языком её кончик подразнивая. — Хах… м-нх… растаю же я так совсем, душа моя… — закатив в наслаждении глаза, простонал несдержанно Изуна. И, одурманенный, тело своё распаренное на камнях уложил, спинку выгибая. Тобирама его обласканный член изо рта аккуратно выпустил, чтоб зубами не задеть; к яичкам нежным мокрыми губами прислонился. А затем взгляд невольно пониже перевёл: Изуна лежал перед ним, раскрыв полностью и душу, и тело; ножки его стройные были расставлены широко, поэтому розовую дырочку потаённую ничего сейчас не скрывало. Ну, Сенджу, недолго думая, за ягодички сочные руками ухватился и лизнул её, справедливо вниманием не обделяя. — Ах, ками всевышний, Тобирама! Какой же проказник!.. — тут же вскочил Учиха, словно кипятком его окатили, настойчиво руками голову Тобирамы от своего сокровенного пытаясь отстранить. — Уж не надо там! Стыдно мне, хоть умирай!.. — Почему? — искренне недоумевал Тобирама, облизнувшись и в глаза Изуне заглядывая с чистым удивлением. — Неприятно тебе стало? Изуна залился алым, словно расцветший мак. — Очень приятно, не хочу я врать… — прошептал он, сглотнув тяжело. — Просто… ах!.. Да как же высказаться! Просто дай мне слово, что не будешь место это на моём теле тревожить больше… Тут уж Тобирама в душе как-то поник — не хотелось ему слово давать, которое сдержать, хоть убей, он бы не смог. — Тогда, коль приятно, зачем же ты прячешься от меня снова, Изуночка? — поцеловав колено острое, спросил Сенджу пытливо. Изуна, тщетно пытаясь бёдра свести под сильными руками Сенджу, замотал головой и лицо руками закрыл. — Бог с тобой, Тобирама! — сквозь пальцы вскрикнул он. — Развратно и грязно это… АХ! Тобирама, не в силах любопытство своё в узде держать, решился пальцем Изуну меж ягодиц погладить. И палец его, минуя вход сокровенный, от слюны Тобирамы влажный, ненароком внутрь на фалангу проскользнул. Затрепетал, задрожал Изуна, замычал в стеснении огненном, ребро ладони прикусив. Как же вдруг странно, как сладостно и жарко сделалось ему! — Распутным делаешь меня, любовь моя… — выстонал он, от пара и удовольствия мокрый. — Ничего зазорного в этом не вижу, — уверенно ответил Тобирама, всё активнее смущающую ласку продолжая дарить Изуне. — И не распутство это. Просто люблю я тебя, поэтому касаться хочу везде… Успокоился Изуна тут же. Расслабился. А затем, решившись наконец, к Тобираме в онсэн спустился, к телу сильному в воде горячей прижался и на ухо что-то увлечённо зашептал. — Ох, неужто позволишь сделать это с тобой?! — мгновенно воспылал, воссиял Сенджу, за плечи тонкие Учиху жадно обнимая. — Позволю, Тобирама. Прав ты — люблю я тебя больше всего на свете, поэтому незачем мне наслаждение от тебя прятать. Жизнь и так очень уж коротка… — опустил глаза Изуна в нежном смущении, улыбаясь едва заметно. Повалил его Тобирама тут же в водицу мелкую, в объятия медвежьи сгрёб и расцеловал так жарко, как умел, от признательности своей чистосердечной голову теряя.

***

— Бито, — комментировал угрюмо Мадара. — Эх-эх-эх… — вздыхал тяжко Хаширама. Как вдруг дверь в дом Сенджу с нетерпеливым скрипом отворилась. И в холл ввалились Тобирама с Изуной — да так торопливо, так суетливо, что на ходу с трудом разулись, встрёпанные оба, и скорей внутрь побежали, будто у Тобирамы дома кто-то умирал страшной смертью. Посмотрел Хаширама на данное зрелище, вытянувшись в лице, и подытожил: — О, нашлась пропажа. — А это тебе на погоны, — кинул Мадара на стол две шестёрки сразу после того, как Хаширама, чуть ли не целую колоду в руках державший, туз козырный принял. — Здравствуй, отото. Сегодня дома чтобы на закате был, а не так, как вчера. Изуна, раскрасневшийся, только повинно потупился. Тобирама же посмотрел на старшего брата так, будто Хаширама — это последний человек, которого он надеялся увидеть в их общем доме. А Мадара — так тем более! — Ты же на собрании должен быть, — хмуро прогремел младший Сенджу, скрестив руки на груди. Хаширама только плечами пожал: — Так мы с мужиками единогласно перенесли его на четыре, — ответил он, уже привычно карты тасуя. — Обсудим всё здесь. Почаюем. Вот мы с Мадарой и дожидаемся, в картишки играем. — Так, получается, нии-сан, тебя до шести не ждать? — пытливо шейку вытянул Изуна. — Получается, так, — кивнул Мадара отстранённо и на Хашираму посмотрел: — На этот раз сколько ставишь? — Что, опять?! — рявкнул Тобирама, аж ваза на столе задребезжала. — А-ха-хах! Ох, Мадара! Ох, шутник! — тут же принялся распинаться Хаширама с перепугу. — Вот уж придумал — «ставки»! Мы ж по дружбе, отото, для развлечения! Мадара, осознав, что мягкотелому азартному Хашираме частенько прилетает, честно выигранную денежную кучку незаметно под себя подгрёб. — Ой, Тобирама, как я мог забыть! — вдруг встрепенулся Изуна, за рукав Тобираму потянув. — Меня же Хикаку звал на посиделки в раменной. Встретиться договорились через полчаса! Может, компанию нам составишь? — Что ещё за Хикаку? — мгновенно проснулась в Тобираме тихая ревностная ярость. Однако, поняв активные Изуны ужимки и подмигивания, осенился и чуть ладонью себя по лбу с глупости не шлёпнул. — А, точно, Хикаку! Да-да, отличный парень, общительный, с удовольствием с вами потолкую! И, отправившись на попятную, младшие Учиха и Сенджу аккуратненько обулись и понеслись из дому вон. — А зачем же забегал, Тобирама? — оглушительно крикнул вслед младшему брату Хаширама, уже умудряясь проигрывать сразу после раздачи. Однако того уже и след простыл.

***

Наполнилась громкими несдержанными стонами маленькая комната. Изуна, на бёдра Тобирамы тесно присев, и седлал его, и обволакивал своим телом всё глубже, и, прости ками, пользовал, как хотел. Утоп Тобирама в наслаждении, лёжа на смятом, наскоро расстеленном футоне и Изуной своим любуясь. Никогда его так никто не хотел, никогда так страстно и жарко с ним любовью не занимались. Только бёдрами и успевал подмахивать — скакал на нём Изуна самозабвенно, будто коня строптивого приручал. — Ах, Тобирамочка, какой же большой, какой твёрдый!.. — всё стонал в хмельной страсти Учиха, и было видно по нему прекрасно, что сам Изуна такое всепоглощающее блаженство испытывает впервые. Он улыбался Тобираме нежно, длинные волосы с лица сдувая, румяный весь, выдыхавший шумно. Так нравилось ему Тобираму в тело своё гостеприимно принимать, впускать изнывающую плоть в свой мир тёплый — и жадно, без устали двигался Учиха на мощных бёдрах. — Изуна, — прошептал Тобирама, изнеможённый (когда, сам себя не чувствуя, излился в манящую теплоту, и горячее семя Изуны с желанием принял в свой кулак). — Люблю я тебя. Оставайся со мной навсегда. — Останусь, Тобирама мой, останусь! — лёжа на его груди, залепетал Изуна, улыбаясь в томительной неге. — Никуда от тебя не денусь, никуда не убегу. Твой я. — А я — твой, — Тобирама словно парил в мягких облаках, так ему стало легко. — Хоть ошейник нацепи. Я только гавкну и хвостом благодарно завиляю. Засмеялся Изуна тихонько, в глубоком доверии носик свой у подбородка Тобирамы устраивая. И вскоре засопел сладко-сладко, притомившийся в огненных своих скачках.

***

Уж и лето прошло-пролетело. И осень промозглую-дождливую они пережили вместе, вечерами греясь у камина в объятиях. И зима морозная, вьюжная их не пугала совсем: чувствовал Тобирама — доколе есть у него Изуна, выберется он целёхонький из любой передряги. — Ой-ой, скользко-то как! — испуганно вскрикнул Изуна, заваливаясь на голом льду. — Тобирама, держи меня! — Держу! Держу, Изуна, — подхватил его Тобирама сзади мигом, за талию удерживая. И, чтобы снежинки Изуну за шею не кусали, воротник свой белый волчий на его плечи аккуратно водрузил. — И никогда больше не отпущу… Забывшись, засмотрелся на него Изуна под удивлённые взоры прохожих. Ночью дождь шёл без устали, а утром как ударили морозы — так вся молодая Коноха в каток и превратилась. — Глаза у тебя прекрасные… — зашептал Тобирама благоговейно, всё не смея от любви своей взгляда отвести. — Сколько гляжу, а не нагляжусь никак. Заулыбался Изуна смущённо, потянулся к желанной половинке своей… И завалились они оба прямо в сугроб, ибо скользко было — просто ужас. Зима была суровая, перезимовали её с усердием. И в конце марта все вздохнули с облегчением — о, ками, наконец вы послали весну! — Не верится мне даже, что вот-вот — и сакура зацветёт, — нежно говорили Тобираме любимые пухлые губы. — Ах, как тягостно было этой тёмной зимой! Если бы не ты, Тобирама мой, замёрз бы насмерть. — Ох, уж снова глупости твои, Изуночка, — засмеялся басовито Сенджу, под руку Учиху подхватывая. — Раньше ведь как-то жили мы порознь. — И горькая эта жизнь была, и безрадостная, — понурил голову Изуна, предавшись воспоминаниям. Растаяли льды, зажурчали ручейки, понеслась вдаль полноводная река с буйной силой. Вернулись издалека певчие птицы — наполнилась доверху звуками и жизнью промёрзшая земля. — Не грусти, Изуна. Не к лицу тебе печаль. Ведь ты такой красивый сегодня, такой нарядный. А главного украшения — как не бывало. — Какого-такого украшения? — любопытно бровки свои чёрные поднял Учиха. Тобирама посмотрел на него ласково-ласково. — Улыбки твоей ангельской, — прошептал он любовно, к лицу красивому склонившись. Тут же расцвёл, засиял Изуна, и личико его мягкое преобразилось. «Ох, вот же сладость. Вот же красота неземная», — уже в который раз дивился про себя Тобирама, и сердце его билось, как пичужка, пусть уж и почти год минул. Отправились они на новый мост — закатом ярким весенним полюбоваться. Мост этот люди построили широкий, и посреди него поставили беседку с красивым резным навесом. Только собирался Тобирама подойти к высоким перилам, чтоб пейзаж посозерцать, как слышит — рухнул позади него Изуна на маленькую скамеечку. Испугался вдруг Сенджу неожиданности такой. Обернулся торопливо и подбежал к Учихе взволнованно, ничего не понимая — тот голову опустил, дрожащий от напряжения, и лицо свое прекрасное в ладонях спрятал. — Изуна, радость моя, что произошло? Больно ли тебе? — говорил Тобирама, пока у самого внутри всё похолодело мертвенно. Всхлипнул Учиха и осилил едва-едва: — Больно мне, Тобирамочка, больно невыносимо, не буду я тебе лгать, — тихо-тихо прошелестел, печальный — словно что-то страшное, чуждое жизнь и красоту из него высасывало жадно. — Глаза мои… боюсь, ослепну я и никогда тебя больше не увижу. Горят они огнём… И руки белые от лица отстранил, чтобы на Тобираму хоть чуток ещё поглядеть напоследок.