XII. Золотая цепь
8 августа 2019 г., 23:01
Серсея просыпается за пару минут до возвращения Цареубийцы. Голова тяжелая — от вина и совсем неуместного вечернего сна — и Серсея не сразу понимает, что произошло и почему рядом нет Квиберна и Джейме. Хватило бы ума у этого идиота не тащить сюда карлика, думает она с раздражением. Старый дом тесен для троих, а уж для четверых, даже если этот четвертый считается половиной нормального человека, и подавно. В том, что Квиберн не позволит остаться Джейме с его возлюбленной великаншей, Серсея была уверена.
Легкий стук в дверь окончательно вырывает львицу из объятий сна, и она видит брата, когда заглядывает в окно спальни — благо, он пришел в одиночестве. Даже отсюда, сквозь пыльное стекло, Серсея видит, как он разбит — плечи его бессильно опущены, и лев печально поник, не видя надобности держать привычную осанку. Сладкий темный яд еще не свершившейся мести ласкает душу королевы, она предвкушает свой скорый триумф. Язвить и глумиться над Джейме сейчас не время — о, она еще успеет насладиться его болью сполна, когда долг будет уплачен.
Когда Серсея открывает дверь, то встречает близнеца с ровным, спокойным выражением на лице. Он молча проходит в дом, и она вновь запирает на засов дверь.
— Думаю, ты голоден, — все так же спокойно произносит она и выставляет перед Джейме остатки мясного пирога, яблоки и орехи.
— Надеюсь, Квиберн вернется к нам уже завтра, — Серсея усаживается на скамью напротив брата. — Я еле добралась сюда в одиночестве, мне казалось, что на меня могут напасть в любую секунду.
Потому что ты не пошел со мной, ты предпочел провожать Тартскую деву, со злостью думает Серсея, но виду не подает.
— Пока нет Квиберна, я была бы рада, если бы ты вернулся в спальню. Я понимаю, что гнилая старая скамья выглядит гораздо привлекательнее, чем широкая постель, но в одиночестве я уснуть не смогу.
Намеренно не упоминая Бриенну, точно боясь обличить перед Джейме свой грех, Серсея ловит его усталый изможденный взгляд и пытается понять — не промелькнула ли у него шальная мысль о том, что она может быть причастна к произошедшему.
— Я видела, ты уже поговорил с нашим братом, — вкрадчиво произносит королева. — Мы перекинулись лишь парой слов, но мне показалось, он в порядке. Собирается на Север?
Надеюсь, карлик ничего тебе не сказал. Он куда проницательнее, чем хотелось бы.
Серсее было не по себе от этих мыслей, потому что едва ли Тирион когда-то становился на ее сторону. Рано или поздно Джейме все равно все узнает, но только не сейчас, когда сердце Тартской девы еще бьется.
Скромная трапеза быстро подошла к концу, правда Джейме толком и не съел ничего — только бессознательно откусил кусок пирога, глубоко погруженный в свои мысли. Львица надеялась, что брат поднимется с ней наверх — она всегда знала, как его успокоить и отвлечь, но теперь, когда он был так отстранен и холоден, не была так уверена в своих силах.
— Джейме, — Серсея берет здоровую ладонь брата и прикладывает к своему животу. — Чувствуешь, как толкается наше дитя? Больше всего мне хочется, чтобы он появился на свет как можно дальше от войны и пепла. Даже если ты все же захочешь уйти, я надеюсь, что он успеет узнать своего отца.
Голос ее дрогнул. Она безукоризненно изучила близнеца и знала все его слабые места. Теперь, когда одними лишь ласками ей едва ли удастся избавить брата от тяжелых мыслей, ребенок поможет ей в этом.
— Какое решение бы ты ни принял, он всегда будет знать правду о тебе. Никто больше не посмеет этого у тебя отнять, как я позволила однажды Роберту.
Потухший взгляд, так искусно сотворенный королевой отлично скрыл истинные ее мысли и намерения. Она знала, что оружие попало точно в цель, и та цепь, что связывала с ней Джейме, вновь потянула его назад, прочь от мыслей об умирающей Бриенне Тарт.
***
Этим вечером убогое пристанище принадлежит лишь золотым львам, однако в его темных стенах Джейме отчего-то чувствует себя чужаком куда сильнее, чем в присутствии лишенного цепи мейстера. Он безотчетно сторонится сестры, памятуя о том, что несвойственные ей мягкость и безмятежность способны воспламенить его — гневом ли, страстью — ничуть не меньше, чем горящие диким огнем глаза да хлесткие, ранящие речи. С осторожностью ступающего по краю пропасти Цареубийца принимает сомнительную заботу близнеца, стараясь все-таки не подпускать ее слишком близко и уворачиваясь, как от ласкающей руки, от ровных, тишайших интонаций ее голоса. — Ты могла бы велеть сиру Давосу проводить тебя, — пожимает он плечами в ответ не то на жалобу, не то на упрек — не разберешь за царственным, расслабленным спокойствием, под которым может таиться неизвестно что. — Уверен, он не отказал бы тебе в этой услуге. На самом же деле, сознает Цареубийца, нельзя было оставлять сестру в одиночестве. Драконья королева мертва, командующий Безупречными отправился к своим богам следом за ней, однако за долгие годы и сама Серсея, и весь львиный род обзавелись таким количеством недругов, что их число могло бы посоперничать с числом золотых драконов, некогда наполнявших сокровищницы Утеса Кастерли. Мало кто из этих врагов избрал бы для свода счетов честный поединок, большинство предпочло бы задушить близнецов во сне, нанести удар в спину, подстеречь в самый уязвимый момент. Разве не так частенько поступали и сами Ланнистеры с неугодными им людьми? Семя вины обронено Серсеей на благодатную почву. Какой бы сильной ни была бывшая королева, беременность делает ее безоружной. Джейме вовсе не хочется делить сейчас кровать с близнецом, кожей чувствовать ее присутствие, после всего, что было пережито за минувшие дни, в груди у него холодно и пусто, как в ночной и безлюдной Королевской Гавани. Только, кажется, пользуясь этой пустотой, воля сестры проникает исподволь в его душу, заполняя собой, уничтожая все противоречащее ей и обращая черную скорбь в нечто иное, Джейме сам пока не понимает — во что. — Брат не посвящал меня в свои планы, — коротко отзывается на вопрос Серсеи, отодвигая в сторону скромные кушанья. Он был бы рад уйти сейчас в темную комнатушку, провалиться в сон, позабыть обо всем, что его так мучает и что он не в силах исправить — но вместо этого покорно прижимает ладонь к округлившемуся животу сестры. Джейме не чувствует того, о чем говорит ему львица, но и само сознание — во чреве ее растет и крепнет день за днем новая жизнь, их дитя — наполняет сердце неким прекрасным, горьким и сладостным одновременно, чувством, граничащим с отчаянием. — Зачем ты снова говоришь об уходе? — с легким укором, полушепотом спрашивает Цареубийца сестру, заглядывая ей в глаза. — Можно подумать, ты хочешь внушить мне эту мысль. Я хочу этого ребенка, хочу с того дня, как ты рассказала мне о нем, — в порыве печальной нежности он, затаив дыхание, проводит пальцами по округлившемуся животу, задерживает на нем ладонь. — Если бы мы только могли уехать с тобой в Утес, дождаться там его появления на свет… Джейме осекается, спотыкается, точно вспомнив, где они находятся и что происходит. Мягко, но решительно, он отнимает свою руку у сестры, точно прося прощения, проводит тыльной стороною, костяшками по острой скуле сверху вниз. — Мы оба устали. Идем спать, — шепотом, точно боясь потревожить еще нерожденное дитя, просит он близнеца.***
Джейме никогда не мог противостоять чарам своей сестры. Из-за этого Серсея ошибочно полагала, что любой мужчина не сможет противиться ее воле, но встретив Роберта, поняла своё заблуждение. Только брат неуклонно следовал за королевой по кровавому, жестокому пути, который она избрала. Он никогда по-настоящему не желал освободиться от этой губительной зависимости: ни с отъездом на Север, ни теперь. Призрачная иллюзия свободы выбора рассыпалась как песок, и Джейме, точно послушный раб, покорно надевал на себя ошейник снова. Одного прикосновения достаточно, чтобы все вернулось на круги своя, и это было отлично известно Серсее. Для близнеца она точно проказа, серая хворь, и если ты решил не подцепить эту заразу вновь — лучше вовсе не подходить. Когда брат прикасается к ней тыльной стороной ладони, она думает, что снова одержала победу. В спальню близнецы поднимаются молча. Так же молча Джейме ложится на самый край широкой кровати, отвернувшись, точно беременная сестра представляет для него какую-то опасность. Ему, должно быть, хочется вновь вернуться к своим горьким, тяжёлым мыслям о Тартской деве, о будущем, о том, что сказал ему мальчишка-калека накануне, только вот мягкая ладонь Серсеи ложится на его бедро, а сама она прижимается к спине близнеца всем телом. — Поцелуй меня, Джейме, прошу, — жарко шепчет она ему на ухо, совсем как тогда, в свою первую ночь с Робертом. Серсея отлично помнит, как возлюбленный муж, тогда ещё прекрасный и молодой, забрался на неё, дыша хмелем, пьяно прошептал «Лианна» и тотчас же свалился на пол, сражённый, кажется, целой бочкой вина, которую испил за свадебным ужином. Золотой лев стоял на страже королевских покоев, поэтому легко откликнулся на зов сестры. Он перешагнул через храпящего Роберта и взял Серсею прямо на супружеском ложе, поклявшись стать Цареубийцей во второй раз, если король проснётся. Едва ли в усталом, измученном мужчине, что лежит сейчас рядом с Серсеей, можно узнать того блестящего златовласого юношу, что был с королевой в ту ночь. Тем не менее, Серсея знает, Джейме, некогда доблестный воин, которому не было равных во всех Семи Королевствах, тот, кто научился сражаться вновь, потеряв руку, совершенно бессилен перед своей сестрой и сейчас. — Джейме… — королева осторожно касается губами его шеи, он чувствует ее горячее дыхание на своей коже, но отчего-то ещё держится, так и не развернувшись к ней. — Джейме, прошу… Всегда случалось так, что единственное, доступное Серсее оружие было сильнее меча из валирийской стали. Так должно случится и сейчас, думает она. Джейме поигрывал мне тысячу раз, проиграет и снова, в тысячу первый.***
Когда Джейме тяжело опускается на край кровати и закрывает глаза, перед мысленным взором его встает опустевший, проклятый, обращенный в горячий прах город. Королевская Гавань, опаленная жарким драконьим дыханием, пала, словно наказанная высшими силами за все пороки, бесчинства и беззакония, вершившиеся в ее стенах сотни лет. Чувствуя прикосновения Серсеи, чувствуя ее дыхание, обжигающий кожу шепот, он думает, что сестра желала бы так же разрушить его до самого основания, осушить до дна, чтобы не осталось в нем ничего живого, кроме слепой страсти к ней — изменчивой и коварной, но требующей от своего близнеца постоянства и верности. Неправильно и непростительно ощущать после тьмы и скорби минувшего дня, как отзывается все его существо на прикосновение мягких губ к шее, на собственное имя, на просьбу, за которой он хочет слышать именно ее, а не очередной приказ. Разве мало тебе было ночей, проведенных в объятиях друг друга, долгих дней, разлучающих нас и лишь сильнее обоюдно привязывающих, мало хриплых криков и стонов, мало сокрушительных побед и отвергнутых мольб о пощаде, думает Джейме, не зная толком, о себе или о сестре. Почему тебе нужна еще и эта ночь, горькая и беззвездная, предназначенная не для плотских удовольствий, а для суровых испытаний души? Вместо того, чтобы противиться своей пытке, он оборачивается ей навстречу. Несколько мгновений Цареубийца смотрит в упор на своего близнеца, и лишь затем, словно уверившись в истинности ее желаний, целует, придерживая за подбородок, целует долго, мучительно, как если бы хотел медленно задушить ее, а вместе с ней и себя. Тело его так и тянется к опасно близкому телу сестры, но невозможным усилием он останавливается на том, о чем просила его Серсея. — Что, довольна? — выдыхает с трудом, запрокинув голову на подушках и пытаясь, глядя в темный потолок, восстановить сбившееся дыхание. Джейме ясно чувствует, как тягостно, требовательно, горячо растет его собственное, неуместное желание, но, если уж близнецу нужно что-то еще, с оттенком мстительности проносится в мыслях, пусть берет сама.***
…И Серсея оказывается права. Как бы ее близнец ни старался скрыть своё желание, ничем не выдать горячего мучительного жара, что разливается сейчас по венам, она чувствует его, точно львица, почуявшая кровь. — А ты? — насмешливо вопрошает Серсея брата, точно зная ответ заранее. Ни смерть сына, ни война, ни этот тяжелый, наполненный горькой скорбью день — ничто не способно усмирить огонь, что рождает близость золотых львов. Особенно это касалось Джейме — он никогда не умел взять себя в руки и категорически не желал этого делать. Серсея целует его снова, жадно, жарко, и нет в этом поцелуе ничего общего с тем горьким и отчаянным, что подарил ей Джейме пару мгновений назад. Впервые за долгое время львица чувствует себя уверенно — она не обязана сдерживаться и прятаться, точно стыдливая девчонка. — Все ещё думаешь, что поцелуя тебе достаточно? Старая, кое-где залатанная рубашка, большая не по размеру, которая отыскалась среди хозяйских вещей, явно не подходит королеве. Серсея быстро избавляется от неё, с удовольствием отмечая такой знакомый голодный взгляд брата, которым он скользит по ее обнажённому телу. Я все ещё твоя слабость, думает Серсея с искренней радостью. Так было и будет всегда, даже когда ты узнаешь, что Тартская дева убита моей рукой и вдоволь перед смертью намучилась. Что бы я ни сотворила с тобой, ты будешь ненавидеть себя, но откликаться на мой зов снова и снова. Это любовь, и я люблю тебя, Джейме. Серсея целует брата вновь, расправляясь с завязками его рубашки куда быстрее, чем он управился бы сам. Она хочет, чтобы между ними не осталось сейчас никаких преград. Получив больший доступ к телу Цареубийцы, Серсея дорожкой из поцелуев — обманчиво нежных — спускается от груди его к животу, чувствует, как все тело Джейме напряглось ещё больше. Она снова испытывает мстительное желание остановиться и уйти, заставив его сходить с ума в одиночестве. Только вот сейчас ее желание ничуть не меньше, она вся горит, предвкушая момент их близости, когда вновь сможет ощутить себя целой. Остановившись на миг, Серсея бросает жадный взгляд на Джейме — снизу вверх — и целует его холодную, золотую руку. Я всем сердцем ненавидела твоё уродство, твоё обретенное несовершенство, но теперь, смотри, я принимаю тебя таким — точно говорит она этим поцелуем. Нетерпеливо шипит Серсея, когда дрожащие пальцы путаются в завязках бридж ее брата — тут ей приходится потрудиться. Расправившись, наконец, с тем последним, что отделяло брата от единения с ней, королева касается губами и языком Джейме так, что если он и мог ещё сопротивляться до этого мгновения, то теперь окончательно сдастся. Она берет его здоровую руку и опускает на свой золотой затылок — пусть он испробует, какова на вкус власть.***
Больше всего Джейме не хочется снова оказаться одураченным своенравной сестрой, обрушить на нее всю страсть, взвившуюся языком пламени из еще не остывшего пепла скорби, и получить в ответ насмешливый, приправленный унизительным презрением отказ. Поэтому он выжидает, затаив дыхание, испытующе смотрит на близнеца тяжелым, как от зноя, потемневшим взглядом. Слова Серсеи, ее вкрадчивые интонации и вправду сжигают Цареубийцу изнутри — и она прекрасно об этом знает, однако считает себя в полном праве причинять брату и эти, и иные страдания. В момент, когда губы сестры яростно впиваются в его губы, он почти прощает ей все муки и едва ли не примиряется с тягостным бременем своей зависимости — но все еще не уступает. — Тебе лучше знать, что я думаю, — произносит с вызовом, тяжело и прерывисто дыша, наблюдает за тем, как снимает Серсея мешающую сейчас рубаху. Одного жадного взгляда на шею львицы — метки, оставленные на ее белой коже в прошлый раз, поблекли, но еще не растворились окончательно, — на ее грудь, на округлившийся живот, достаточно, чтобы губы Джейме пересохли, точно от жестокой жажды. Хотел бы он из чистого упрямства утаить от сестры, насколько болезненно, неистово, отчаянно она желанна — и какое-то время ему удается, напрягая каждую мышцу и сухожилие, судорожно цепляясь здоровой рукой за ветхую простынь, не двигаться и не издавать ни звука под ее поцелуями. Он чувствует себя пригвожденным к этой кровати, распятым на ней; стискивает зубы, запрокидывает голову вверх, смотрит в потолок, лишь бы не видеть Серсею и не сдаваться ей окончательно, хотя и так знает: поражение неизбежно, каждая секунда, каждое касание неуклонно, неумолимо ведет лишь к нему. Прикосновение мягких губ к золотой руке Цареубийца ощущает так же явно, как если бы они дотронулись до его кожи. Что-то ломается внутри него в этот момент, точно сестра наступила на нечто настолько хрупкое, что оно рассыпалось под ее легкой стопою в прах. Мутным, плывущим, как в лихорадке, взглядом наблюдает Джейме за тем, как близнец его расправляется с завязками на бриджах — жгучее, острое, губительное желание уже никак не скрыть. Ласки Серсеи окончательно сокрушают, хриплый выдох срывается с губ, делая брешь в без того непрочной броне молчания. Однако он сознает, что этот смазанный, короткий звук сейчас выразительнее крика голодной толпы, с темным огнем в глазах взывающей к своему правителю. То, что дарует ему сестра, опьяняет слишком быстро и крепко. Рука Джейме послушно ложится на золотую голову близнеца; он чувствует, как глухо и рвано стучит сердце в его груди, как пульсирует твердая, напряженная плоть под чувственными, дразнящими прикосновениями. На какое-то время он полностью растворяется в ощущениях, стараясь лишь не толкаться бедрами навстречу горячим ласкам, выдавая тем самым свое нетерпение. И все же в какой-то момент Цареубийцу пронзает даже не мысль — пламя пробегает по жилам, возвещая, что даже этого ему мало. — Хватит, — поспешно шепчет Джейме, приподнимаясь на локте. Рука его соскальзывает с затылка сестры; когда же Серсея отрывается от своего занятия, он привлекает ее к себе, придерживая за подбородок, прижимается лбом ко лбу близнеца, целует. — Хочу, чтобы ты была сверху, — выдыхает ей в губы, прежде чем снова откинуться на подушки.***
Каждый раз Серсею до крайности забавляет в брате это упрямое нежелание сдаваться. Он борется не с ней, с самим собой, пытаясь доказать, что ещё в состоянии держать себя в руках. Это не так. Отступи сейчас Серсея, вновь отказав ему, точно вылив ведро холодной воды, все повторилось бы опять — Джейме требовал бы своего, пока не получил желаемого. Жажду, которая охватывала его в такие моменты, могла утолить только Серсея. Однако в этот раз львице действительно хочется доставить удовольствие брату — самозабвенно, старательно она ласкает его губами, полностью этому отдаваясь. Он почти не контролирует процесс — вероятно, ему достаточно просто прикасаться к ней и иметь позволение вмешаться — сдерживает себя, чтобы удержаться от грубых, рваных толчков — Серсея улавливает это едва заметное движение бёдрами. Она делает все сама, впуская его так глубоко, как только может, и, не видя его лица, знает, как благодарен ей за это брат. Многого Джейме не нужно, он точно боится продолжать, поэтому поспешно привлекает ее к себе и целует. Королева охотно отвечает брату, но внезапная нежность вовсе не устраивает ее — она целует его страстно, грубо, как следует укусив нижнюю губу напоследок. Глаза Джейме темнеют от похоти и желания, ровно как и у самой Серсеи, но она находит в себе силы ядовито улыбнуться и прошептать ему на ухо, склонившись: — Хочешь? Вот как? — голос у львицы хриплый, порывистый, она сама едва держится, чтобы не принять его соблазнительное предложение. — Какое мне дело, чего ты хочешь, Джейме? — она нависает над ним, не делая ничего больше. Ей отчётливо слышно, как громко стучит сердце близнеца. — Попроси меня.***
Откликаясь на жадный, властный, едва ли не хищный поцелуй сестры, Джейме подается вперед, вдохи и выдохи близнецов переплетаются, мешаются друг с другом. В какой-то момент он уже и не знает, шум чьей крови слышен в его висках, чей стук сердца гулко раздается в его груди, чье желание тяготит больше — свое собственное или Серсеи. Однако львица не была бы сама собой, если бы не напомнила брату, чья воля здесь сильнее — Цареубийца шипит сквозь зубы не столько от боли, сколько от неожиданности, и резко отшатывается от близнеца. Проведя тыльной стороной запястья по укушенной губе, видит на коже слабую кровавую полоску и медленно, сумеречно усмехается. — Возвращаешь долг? — с легкой язвительной ноткой спрашивает Джейме сестру, кивая на еще не сошедшие синяки, точно ожерелье украшающие ее бледные ключицы. На некоторых из этих темных, наполовину стершихся меток остались небольшие ранки от его укусов. Воспоминание о прошлой близости — неправильной, омерзительной, но от того не менее сладостной — воспламеняет еще больше, желание становится физически невыносимым, вот только удовлетворить его Серсея не спешит. — Попросить? Как? — тяжело дыша, Цареубийца хмурит брови, точно не веря услышанному, всматривается в лицо сестры, гадает, что же на самом деле кроется за вкрадчивыми, испытывающими его терпение речами — стремление подразнить, поиграть или же в очередной раз задушить его волю. Он поудобнее устраивается на спине, нарочито неспешно берет ладонь сестры, прижимает к своей груди, накрывая здоровой ладонью сверху. — Нет, в самом деле, как я должен тебя попросить? Выпустив руку Серсеи, он приподнимается вновь на локте, тянется к шее близнеца, скользит по ней губами, вычерчивает узоры, шепчет, касаясь белой кожи и давешних яростных отметок: — Может быть, так? Не в силах больше сдерживаться, Джейме садится на кровати, за плечи удерживает перед собою сестру — она по-прежнему могла бы оседлать его, если б пожелала, хватило бы одного уверенного движения руки, чтобы Цареубийца снова оказался опрокинутым на подушки. Дотронувшись бегло до небольшого, округлого живота Серсеи, он поднимается выше, здоровой ладонью не слишком сильно сжимает грудь близнеца, чуткими, чуть загрубевшими пальцами касается темного соска. — Или так? — выдыхает перед тем, как поцеловать шею, морщась и шипя сначала от неудобств, которые причиняет саднящая теперь губа, затем — от того, как напряженный член задевает внутреннюю поверхность бедра Серсеи. — Что я должен сделать? Сказать: «Серсея, прошу тебя»? Это же смешно, хочется добавить Цареубийце, но он ждет, кажется, всем своим существом ответа сестры.***
Золотой дурень. Все такой же, как и раньше, думает Серсея. Ей приятно осознавать, что постепенно к ней возвращается ее Джейме, прежний. Он так сильно изменился после путешествия на Север, со всеми этими ходоками и нечистью, сиром Бриенной, а теперь, кажется, он потихоньку оттаивает от Винтерфелльского льда, возвращаясь к ней — знакомым, прежним, принадлежащим ей безраздельно. Когда Джейме беззастенчиво скользит губами по старым своим отметинам, по нежной шее Серсеи, она отвечает ему тотчас же сладким вздохом. Ни к чему больше львам себя сдерживать, наконец, они могут самозабвенно предаться порочной страсти. Однако оба они теперь медлят — нарочно дразня и раззадоривая друг друга. Пальцы Цареубийцы касаются чувствительной груди, и Серсея вновь сладостно, порывисто вдыхает, ничего ему не отвечая. Пламя пожирает ее изнутри, ровно как и ее близнеца. Это так забавно, думает Серсея, ещё недавно все мысли Джейме занимала раненная Тартская дева, а теперь страсть захватила его, и он не может думать ни о чем, кроме собственного и единственного желания. Может быть там, на Севере, он точно так же забыл обо всем, забыл обо мне, распаленный девственной неуверенностью сира Бриенны? Эта мысль заставила Серсею скривиться, однако она легко отвлеклась — ей вовсе не хотелось сейчас думать о ком-то, кроме Джейме. Львица мягко, но требовательно толкает брата, и тот вновь оказывается распластанным на подушках. — Достаточно было сказать «я прошу вас, моя королева», — нарочито сердито поясняет она перед тем как, наконец, его оседлать. Серсея делает это намерено резко, не удерживая, впрочем, нового сладкого, протяжного стона. Она кладёт обе его руки на свои бёдра, ощущая холод на разгоряченной коже там, где касается ее золотой протез, и начинает плавно, неспешно двигаться, будто бы увлекая его в танец. Серсея так распалена, так чувственна и несдержанна в своих стонах и вздохах, какой не была, кажется, уже тысячу лет. Она ощущает дивную, безумную свободу, потому что, наконец, в праве предаваться своей страсти открыто, не смущаясь и не смущая никого вокруг. — Джейме… — его имя, точно заклинание, Серсея повторяет часто, хрипло, с удовольствием — в такт каждому новому движению. Он ничего не контролирует вовсе, королева здесь она, но ей так приятно ощущать на себе его руки — здоровую и золотую. — Джейме… — в лихорадочном, сладострастном бреду зовёт львица близнеца, чувствуя, что ещё чуть-чуть и она не выдержит, не сможет больше растянуть мучительно-приятную пытку. — Джейме…***
Как у нее это получается? Еще недавно Серсея шептала на ухо своему близнецу жаркие мольбы о поцелуе, еще недавно ее самозабвенные ласки напрочь лишали Цареубийцу воли и рассудка, и вот теперь она вновь вынуждает просить уже ее, следовать правилам тайной, непрекращающейся игры, в которой ей неизменно достается вся власть, на его же долю выпадает рабство. Джейме, как никто другой, знает, как легки и плавны у этой женщины переходы от бессильной хрупкости к грозной львиной ярости, от страсти — к холодности и неприступности. Но разве не эти противоречия день ото дня привлекали его, завораживали, как и все остальное в сестре? — Моя королева, — медленно, точно пробуя полузабытые слова на вкус, повторяет за ней Цареубийца хриплым шепотом — и они оказываются неожиданно сладостными, как глоток багряного вина, оставляющего на губах ощущение терпкого поцелуя. Он покорно откидывается на спину, не сводя глаз с лица Серсеи, рвано выдыхает сквозь зубы, когда она садится на него верхом, когда он оказывается внутри нее. Джейме охотно позволяет сестре вести, в первые мгновения испытывая наслаждение уже от того, что его желание уже не приносит столь болезненных, напряженных ощущений. Запрокинув голову назад, на подушки, он едва заметно кивает близнецу, когда та кладет его руки себе на бедра. После этого Цареубийца уже мало что сознает, полностью предаваясь страсти — он не может себе представить, как можно ею насытиться и, в то же время, ждет, когда она достигнет наивысшего накала. У Серсеи все же получилось вновь прибрать брата к рукам, в эту минуту, ощущая ответный жар львицы, слыша свое имя, стоном срывающееся с ее губ, он готов следовать за ней, куда бы ни позвала и что бы ни приказала. — Серсея, — шепчет сбивчиво, бессознательно, вслепую, точно удовольствие, которое дарует сестра, застилает глаза темной лентой. Губы пересыхают, укус, оставленный близнецом, жжет и саднит — даже в этой малости — она, неизменно одна она, — Джейме откидывает голову назад так, что на шее, кажется, напрягаются все жилы. Тело его откликается на голос львицы прежде разума, Цареубийца наконец начинает двигать бедрами, толкается быстрее и глубже, приводя Серсею — и себя — к желанной пропасти. Когда к Джейме возвращается способность хоть сколько-нибудь трезво мыслить, а не только чувствовать, он думает о том, что нет нужды произносить вслух множество избитых слов — хотя, безусловно, если того пожелает сестра, он обрушит на нее все эти «я принадлежу тебе», «ничто не имеет значения, кроме нас» и прочее. Пока же вместо этого он бросает взгляд на близнеца, взгляд, который скажет ей намного больше.***
То, что происходит сейчас между близнецами, сполна удовлетворяет Серсею. Если в прошлую их близость, Джейме брал ее грубо, ненасытно, даже жестоко, то сейчас берет она. Все эти взгляды Джейме, обращённые к ней, полные мольбы, болезненной жажды и испепеляющей, иссушающей страсти, точно целебный бальзам на израненную душу Серсеи. Джейме никак не может вдоволь ею насытиться, ему мало, мало этого огня, и его королева снисходительна к нему — она отдаёт столько же, сколько забирает. Сложно поверить, что ещё несколько часов назад близнецы даже не разговаривали друг другом, поглощённый каждый своими тёмными мыслями. Теперь же, в эту секунду, влажное, горячее единение их тел представляет собой завершённый, идеальный образ. Когда он во мне, я ощущаю себя целой, вновь проносится в голове у Серсеи. Она кончает быстрее, чем ей бы того хотелось, но больше не может держаться — громко, несдержанно, хищно впиваясь острыми ногтями в плечи брата. — Джейме… — тихо выдыхает она, склоняясь к близнецу, лбом прикасаясь к его лбу. Что-то хочется сказать, очевидное, сентиментальное, но ничего не выходит вновь — ничего, кроме его имени. Серсея делает над собой гигантское усилие, чтобы слезть с брата, впрочем, затем улёгшись на его грудь. Она кладёт свою ладонь на его щеку и устало притягивает к себе для поцелуя — на этот раз нежного.***
Шум крови в висках, сладкие стоны и выдохи, имена, повторяемые близнецами точно бессчетные клятвы друг другу — все это смолкает, и в наступившей тишине Джейме вдруг едва ли не кожей чувствует, насколько они с сестрой отрезаны от других обитателей Королевской Гавани, уцелевших или прибывших сюда за последние дни. Легко можно представить себе, что кроме них двоих, никого больше и нет на целом свете — когда-то в безумных порывах страсти Цареубийце нравилось обещать Серсее такой мир. Тогда он еще слепо верил, что, когда все враги окажутся поверженными, сестре будет довольно его самого, их детей, их близости, никем не осуждаемой и не порицаемой. Но даже теперь, неторопливо целуя близнеца, наслаждаясь каждым касанием губ, каждым соприкосновением влажных, уставших, измученных любовной схваткой тел, Джейме помнил — сестре нужно куда больше, чем ему. Это осознание жгло изнутри, и чем сильнее — тем острее чувствовался в его поцелуе привкус отчаяния. — Мы, кажется, еще никогда не были наедине вот так, — вполголоса произносит наконец Цареубийца, обводя взглядом низкий потолок и подразумевая под ним всю опустевшую столицу. — Никого вокруг. Только мы. Джейме возвращается мысленно к недавнему разговору, случившемуся после ужина, но и иное воспоминание резко пронзает вдруг, заставляя устыдиться своего сладостного изнеможения. Сир Бриенна… Только бы эта невозможная женщина осталась жива. Цареубийце не нужно даже ее прощения, облеченного в слова — ему кажется, что накануне женщина-рыцарь все же дала понять, что не осуждает его выбор в пользу беременной сестры. «Вы нужны ей, и не только ей», — коротко обронила Тартская дева. Одним богам известно, сколько боли и тяжелых раздумий таилось за несколькими этими словами; сейчас Джейме повторяет их про себя, точно нечто священное, точно завет. — Серсея, — зовет он близнеца, решаясь, наконец, произнести это вслух. — Тебе нет нужды думать, что я могу оставить тебя, сейчас или потом. Обещаю, что буду рядом с тобой и нашим ребенком. Посмотри на меня. Я — твой рыцарь, Серсея, я просто твой. И я сделаю все, чтобы наш сын родился не здесь, на убогой кровати, посреди руин.***
Сон нещадно морил королеву, но Джейме потянуло на разговоры, и она лишь устало вздохнула. После ночи любви Серсее хотелось лишь уложить свою золотую голову на грудь брата и забыться сном, потому что она точно знала — новый день готовит новые испытания. — Вот так? Посреди смрада и пепла, обгорелых людей и обломков разрушенных домов? Да уж, братец, любить друг друга на руинах и костях нам ещё не приходилось, в этом ты прав. Серсея отлично знала, что близнеца обижает то, как обрывает она его сентиментальные, надрывные речи. Такое часто случалось с ним после их близости: своими безумными планами, пламенными речами, он точно благодарил сестру за дарованное ему наслаждение, будто умирающему от жажды позволили испить прохладной чистой воды, и он теперь находился в долгу перед спасителем. В вопросах любви Серсея больше походила на Роберта — она ощущала себя уставшей и сытой, как только получала своё, выпив Джейме без остатка. Заметив перемены в близнеце от меланхоличной задумчивости до скорбной горечи, львица хмурится, точно читая мысли брата. Ей кажется, что он снова взялся за старое и вздыхает о своей полуживой кобыле. Эта мысль приводит ее в ярость. Я же здесь, с тобой, ты только что не мог вдоволь насытиться мной, а теперь, вот так, сразу, вспомнил возлюбленного сира? Серсее так и хочется высказать брату все это, в очередной раз поглумившись над его связью с высокой уродиной, но вместо этого, наскоро взяв себя в руки, она лишь теснее прижимается к Джейме, забрасывает ногу на его бедро и, легко задевая коленом, дразнит его снова. Серсея знает, как безупречно влияет на близнеца близость ее тела, но горько думать ей о том, что словами она никогда не могла добиться от него того же. Джейме вновь обращает к ней свой взор и говорит ей то, что она больше всего желает услышать. — Ты — мой рыцарь, — отвечает Серсея тихо, вторя его словам. — Рыцарь не может нарушать свои клятвы. Если ты выбираешь меня и нашего сына, то пусть сами боги не позволят тебе сойти с пути. Львица вновь целует брата, точно подкрепляя этим поцелуем свои слова, и закрывает глаза, устроившись на его плече, но уснуть не может очень, очень долго.
