XVII. Долгая ночь
27 августа 2019 г., 00:30
Усилиями крестьян, что днями напролет трудились под южным солнцем, с мертвых улиц столицы мало-помалу исчезали смрадные трупы, груды камней и пепла. Опустевшие дома и башни, ворота и бастионы казались теперь лишь голыми костьми, вся истлевшая, обугленная плоть с которых давно пошла на ужин стае стервятников. По крайней мере, после вторжения драконьей королевы от города остался этот каменный остов, думал Джейме, возвращаясь по извилистым переулкам в отведенное львам убогое пристанище. Двадцать с лишним лет назад ее безумный отец обратил бы Королевскую Гавань в пыль; усадьбы богачей, трущобы, похожие на человеческие муравейники, таверны с пьяницами и мошенниками, бордели со шлюхами, рынки, кишащие сбродом самых разных мастей — все это взлетело бы на воздух, если б Эйрис Таргариен не подох у подножия трона, пронзенный мечом в спину, точно зверь.
Сколько их, этих кровавых призраков, жертв и негодяев, что бродят по безмолвной столице с наступлением темноты? Каждый уголок проклятого, дурно пахнущего даже после своей гибели города таил в себе тени былых убийств, предательств, грабежей и насилия. К скольким из них приложил руку сам Джейме и его золотоволосые родственники — лучше не считать; однако, ступая на порог бедняцкого дома, он не сразу сознает, что за время его отсутствия под этой крышей случилось еще одно.
В доме — тишина. Цареубийца, стараясь не думать о мертвом рыцаре за дверью и о сестре в покоях наверху — мысли об обеих женщинах и так неотступно преследовали его весь день, срослись с ним, сплелись, превратились в его дыхание — направляется в комнатку, которую уже привык считать своей. Что-то не так, чувствует Джейме, приближаясь к ней — вот только что именно, понимает лишь распахнув дверь и невольно отшатнувшись назад. Густой, тошнотворный запах, который ни с чем нельзя перепутать — запах крови, бойни, железа и мглы. Он бросает взгляд назад и только теперь замечает тянущийся от самого порога темный след — вероятно, единожды от него уже пытались избавиться, вот только такое количество крови стирать нужно долго и усердно, буквально отскребая грубой щеткой от сухих половиц.
Помедлив, Цареубийца ступает вглубь комнаты. В полутьме кровь кажется черной, вся лавка и пол поблизости залиты ею, точно здесь и вправду кого-то разделывали. Вопреки всему, что происходило между близнецами в последние дни, Джейме чувствует, как выбивает воздух у него из легких при мысли о том, что что-то могло случиться с сестрой. Поспешно поднимается он наверх — не нужно было оставлять ее одну на весь день, стучит в висках, даже под защитой чудовищного рыцаря, особенно под защитой чудовищного рыцаря, как бы Серсея не расхваливала своего лишенного цепи мейстера, и он мог допустить роковую ошибку…
Джейме распахивает дверь в покои близнеца, да так и замирает, остановившимся взглядом ощупывает разлившуюся по комнате тьму. Только когда он находит силуэт сестры — десницы ее нигде не видно — тогда, наконец, может снова дышать. Цареубийца благословляет мрак, посреди которого Серсее не видно ни выражение его глаз, ни тревога, отступающая сейчас холодной волной.
— Вам с Квиберном, верно, мало одного мертвеца, — произносит он резче, чем хотелось бы даже ему самому. — Будь добра, объясни мне, сестра, чья это кровь там, внизу?
***
Все эти опыты Квиберна выводили Серсею из себя. Она сама позволила маленькому человечку делать все, что ему вздумается еще тогда, в Красном замке. Завороженная мудрыми идеями и восхитительными планами Квиберна, Серсея постоянно снабжала его новыми и новыми жертвами — приводила к нему провинившихся служанок, вороватых детей-приблуд с кухни, а иногда даже неугодных ей стражников, засыпавших на посту. Что именно происходило с теми, кто спускался в подземелье к старику, Серсея не знала, но оттуда никто не возвращался. Теперь же, когда им всем троим приходилось ютиться в скромном крестьянском доме, который, кажется, повидал за это время больше, чем за пару десятков лет с предыдущими хозяевами, королева не знала, куда себя деть от всех этих запахов и звуков. Не желая терзать себя неприятным зрелищем распластанного на полу тела, она тотчас же поднялась наверх, оставив своего десницу наедине с бездыханным Луковым рыцарем. В другой раз Серсея, возможно, даже сожалела бы о смерти старика Давоса, который спас близнецам жизнь, однако не теперь, после всего того, что случилось. Серсея просто не может позволить себе думать о чем-то кроме проклятых северян и надвигающегося совета. Их много, а она — все еще одна, пусть и вооруженная послушным верным рыцарем. Снизу раздавались чудовищные звуки, точно там находится лавка мясника, и он непрестанно разделывает дичь. В нос ударяет тошнотворный сладковатый запах, и Серсея в ужасе прислоняет к носу платок — ее мутит и без опытов Квиберна. Куда бы Джейме ни ушел, надеюсь, он вернется нескоро, думает Серсея. С другой стороны, разве может брат думать о ней еще хуже — после того, что она и ее десница сделали с Бриенной Тарт? Одним трупом больше, одним меньше. Едва ли смерть Давоса Сиворта что-то изменит. Спустя добрых два часа, снизу наступает благословенная тишина, и Серсея молит богов о том, чтобы Квиберн как следует за собой прибрался. Говорить с ним ей сейчас не хочется, спускаться вниз — и того меньше. Она вновь сожалеет о том, что десница лишил ее вина — это было единственной отрадой для Серсеи в последнее время, единственным успокоением. Вспомнив про целебное зелье, львица допивает его остатки, морщась от неприятного привкуса, и проваливается в сон. На этот раз ей не снится совсем ничего, и это к лучшему. Когда Джейме возвращается домой, Серсея уже не спит. Конечно, он заметил кровь. Деревянный пол этого дома, должно быть, охотно ей пропитался. Серсея отвечает близнецу тяжелым вздохом. — Это не касается тебя, братец. Насколько я знаю, шлюха на Севере у тебя была только одна, — устало произносит она. — За нее больше нет надобности беспокоиться, а кроме нее — не о ком.***
Голос Серсеи звучит горько и утомленно, сейчас в нем не слышится той хищной злобы, жестокой и беспощадной насмешки, которыми накануне было пронизано каждое ее слово, каждый вдох и выдох, каждое движение губ. Даже грубое прозвище, которым сестра в очередной раз награждает сира Бриенну, как будто поблекло у нее на устах, остыло, утратив прежний яростный жар. Джейме напряженно вслушивается в интонации близнеца, не спеша доверять своим смутным ощущениям, пытается вообразить себе ее лицо, ее взгляд — чем он полон? Удовлетворением от свершившейся мести? Утоленной жаждой смерти? Сухой, колючей ненавистью? Тревога, темной волной накрывшая Цареубийцу там, внизу, все никак не уляжется — ледяные, соленые брызги ее до сих пор окропляют сбившееся с ритма сердце. Он чувствует себя пьяным от усталости и в какой-то момент дает слабину — представляет Серсею, укрывшуюся во мраке, лишь бессильной женщиной, в утробе которой растет новая жизнь; львицей, вынужденной ютиться в тесной клетке. Однако ни кошмарная тень Тартской девы за окном, ни треклятый запах, прокравшийся наверх следом, не дают забыться. Зачем только сестре понадобилось развязывать эту войну, с раздражением думает Джейме, выпуская, наконец, дверную ручку и медленно ступая вглубь комнаты. Как будто у нас и без того мало врагов во всех Семи Королевствах. — Это касается меня, Серсея, — произносит вполголоса, но с ясно ощутимым нажимом. — Я все еще здесь, в этом доме, и имею полное право знать, что произошло. Если ты думаешь, что меня вполне устроит такой ответ, что я безропотно проглочу его и отправлюсь спать сладким сном на залитой кровью лавке — ты ошибаешься. Джейме подходит к окну, чтобы затворить на ночь ставни. Машинально бросает взгляд на улицу — отсюда как раз открывается чудесный вид на крыльцо, где несет свой дозор обезображенная женщина-рыцарь. Несколько секунд Цареубийца, затаив дыхание, смотрит на стальной отблеск доспеха, выхваченный из сумрака слабым лунным светом, затем, выдохнув, резко закрывает ставни и оборачивается к близнецу. — Если кто-то посягнул на твою жизнь, я, твой рыцарь, тем более должен об этом знать, — достаточно одного взгляда на Бриенну, чтобы нелепая тревога за сестру улетучилась, уступив место бессильному гневу. Джейме душит его в себе, но он все равно прорывается, проскальзывает в его тоне. — Или, быть может, отныне в моей службе, в моем мече больше нет нужды? Помедлив, он извлекает из ножен Вдовий Плач — нарочито неспешно, все же не желая своей резкостью пугать сестру. Валирийская сталь поблескивает холодными искорками в скудном освещении. Несколько мгновений Джейме невольно любуется ею, несмотря на тяжелые мысли о другом благородном клинке — близнеце его собственного. — Не бойся, сестра, я не прикоснусь к тебе — ни рукой, ни сталью, — усмехается он, опускаясь на край кровати и положив клинок посередине. — Знаешь, я смертельно устал для того, чтобы убирать внизу за твоим десницей. Позволишь мне на пару часов сомкнуть глаза на твоем королевском ложе? Надеюсь, — Джейме кивает на меч, — искушение прикончить меня во сне будет не слишком велико.***
Еще никогда не случалось такого прежде. Еще никогда не были настолько чужими друг другу золотые близнецы. Молчание, что воцарилось после слов Серсеи, казалось, обрело плотность и цвет, вобрало в себя сладковатый, гнилостный запах — само является этим удушающим зловонием — не позволяет сделать вдох. Сгоревшая столица источала меньше смрада, чем Луковый рыцарь, думает Серсея. Джейме нарушает молчание, и королева благодарна ему за это. Лучше слушать его голос, чем свои черные мысли. — Сир Бриенна убила Давоса Сиворта, — просто отвечает она. — Ей показалось, что тот говорит со мной неучтиво. Подумай впредь, прежде, чем мне перечить, братец. — Завтра вновь состоится совет, — голос Серсеи звучит уже спокойнее, и она оборачивается к двери. Ночь безлунная, темная, ей не видно даже лица Джейме. — Сир Давос сразу понял, что с Бриенной что-то не так. Что будет, когда и они поймут, Джейме? Санса тотчас же прикажет меня обезглавить? Серсея попросту не могла не поделиться этим с братом. Да, все случилось так, как и предостерегал ее Джейме. Да, месть ослепила ее, и теперь едва ли можно предсказать то, что случится дальше. Сожалеет ли о содеянном Серсея? Едва ли. Та, что посмела лечь в постель с Джейме, теперь стоит на улице, точно набитое соломой чучело, застывшая между жизнью и смертью грозным каменным изваянием. Кары лучше едва ли можно придумать. — Ты не сможешь меня защитить, Джейме, — со вздохом говорит Серсея. Ей непонятны внезапные речи брата про службу и долг. Не он ли еще недавно едва ли не угрожал ей мечом? А теперь, беззаветно любуясь валирийской сталью, брат говорит ей о верности. Если кто и может защитить бывшую королеву, то только Квиберн. Джейме, между тем, поддаваясь какому-то неясному порыву, кладет Вдовий Плач между ними, ложась на самый край кровати. Откуда бы близнец Серсеи не возвратился сегодня, вернулся он каким-то другим. Если бы она не знала брата, решила бы, что он пьян. Однако здесь было что-то совсем другое. — Где ты был весь день? — вкрадчивым голосом спрашивает львица, укладываясь по другую от меча сторону. Луна, вышедшая из-за туч, серебрит сталь холодным блеском. Невольно Серсея тянется к ней, прикасается пальцами, завороженная легшей между близнецами преградой. — Ты просил честного ответа, я прошу того же.***
Сестра наконец размыкает губы, чтобы рассказать о случившемся — довольно скудно, впрочем, как будто тайна эта настолько постыдна, что сама же умоляет не разглашать ее, жаждет не свободы, а заключения и вечного забвения. Джейме, напротив, стискивает зубы, чтобы подавить рвущуюся наружу ярость, однако легче от этого точно не становится — она все так же обжигает, без капли жалости оцарапывает когтями изнутри грудную клетку. Он не знал Лукового рыцаря настолько хорошо, как знал его младший брат, но готов был поклясться: сир Давос не заслужил такой смерти, а уж унизительных манипуляций, проделанных над его телом, и подавно. Цареубийца испытующе всматривается в сумрак, пытаясь понять, есть ли в словах близнеца какой-то подвох, не забыла ли она упомянуть о приказе, вовсе не случайно сорвавшемся с ее уст в тот момент, когда обман раскрылся. Клинок подчиняется руке, извлекающей его из ножен, рука повинуется рыцарю, тот же, в свою очередь — слову королевы. Может ли быть иначе? Однако, как ни удивительно, на сей раз Серсея, кажется, говорит искренне. — Не называй ее сиром Бриенной, — глухо бросает он сестре. — Это больше не она. Может быть, тебе и удалось уничтожить ее, вот только ты забыла об одном, думает Джейме. То, что было между мной и ею, неподвластно яду. Тебе никогда не добраться до этого, Серсея, и не умертвить. Неужели бывшая королева наконец вспомнила о том, что у северян, да и не только у них, есть глаза и здравый рассудок, которые не позволят им принять чудовищное творение Квиберна за прежнюю Бриенну Тарт? Цареубийца качает головой — слишком поздно думать о том, сестра. …Выбор. Вот то немногое, чего удалось Джейме добиться от искалеченного им мальчишки. «Твоя сестра сделает свой выбор», — произносит Бран Старк, когда с глаз его, наконец, падает мутная белесая пелена. Бесстрастный взгляд снова обращается вдаль, поверх того, что осталось от крыш Королевской Гавани — туда, где над завалами, к которым пока не решались подступиться крестьяне, стаями кружатся падальщики. «Она останется жива?» — спустя долгую паузу спрашивает Цареубийца, чувствуя, как пересохло в глотке от нехорошего предчувствия. «Она — да», — Бран по-птичьи склоняет голову набок, темные глаза упираются в лицо собеседника, и тот чувствует себя до крайности неуютно. — «Воронам будет достаточно одного из двух». Джейме беззвучно повторяет эти слова, глядя во тьму, затем поворачивается на постели так, чтобы видеть сестру. Наблюдает, как пальцы ее легко скользят по стали — и дыхание перехватывает от странного чувства. Ему бы ненавидеть близнеца так же люто, как вчера, но вместо этого хочется, чтобы руки их встретились на клинке. Видимо, он проклят Серсеей до самого своего смертного часа — прикосновения сестры к его оружию отзывается в Цареубийце так, как если бы она дотронулась до его тела. — Разговаривал с Трехглазым вороном, — шепотом отвечает Джейме на вопрос сестры. Она, вероятно, решит, что после всего произошедшего брат свихнулся — однако тот не добавляет ничего больше к своим словам, считая, что ответ этот и так достаточно правдив.***
Когда Серсея закрывает уставшие глаза, пусть и всего на миг, перед внутренним взором ее встает хмурое лицо Лукового рыцаря. Завтра совет, точно говорит он, они уничтожат тебя. Ты ответишь за все свои грехи, за всю ту кровь, которой ты омыла руки. Ожидания не оправдались, и королеве стало ни капли не легче, когда она поделилась произошедшим с близнецом. Тревога о грядущем тяжким грузом лежит у нее на сердце, и даже сквозь тьму, ей отлично видно как смотрит на нее Джейме — сурово, осуждающе. — Это все еще твоя корова. Огромная, неуклюжая, безобразная, — все это Серсея произносит, скорее, по привычке — нет в ее голосе ни яда, ни обжигающей злобы — только горькая тревога. Не добавляет ей уверенности и до крайности странный ответ, что дает ей брат. Трехглазый ворон… Серсея не может вспомнить, где она слышала об этом, но уверена — в этом зловещем названии кроется что-то знакомое и ясное. Будто ответ, настолько очевидный, вертится на языке, но никак не вспомнить. Ей хочется уточнить, о чем говорит близнец, но по его взгляду она отчетливо видит — больше он ничего ей не расскажет. Однако не ускользает от внимания львицы и то, как следит Джейме за ее плавным движением, когда бледная рука касается стали. Среди смрада и тлена, воздуха, пропитанного смертью, Серсее неумолимо хочется жизни — во всех ее красках, цветах и запахах. Ладонью она обнимает валирийскую сталь, медленно скользит вверх, осторожно, без нажима, и касается большим пальцем самого острия — не рассчитав, впрочем, силу и уколовшись. Алая кровь вмиг окрашивает Вдовий Плач, точно он, столько раз вдоволь испивший багряной жидкости, теперь берет свою дань и с Серсеи. Тихо зашипев от внезапной боли, королева неохотно отнимает руку от меча и слизывает выступившую кровь, обхватив губами свой палец. Ей отлично известно, что брат следит за каждым ее движением, и потому она беззастенчиво этим пользуется, с виду оставаясь совершенно невозмутимой. Вновь затеянная ею игра немного отвлекает от черной тревоги, своими стальными клешнями сжимающей ее сердце. — Мне жарко, — говорит Серсея и снимает серую, напоминающую мешок, рубашку, однако дрожь ее говорит об обратном. — Доброй ночи, Джейме. Отвернувшись от брата к стене, Серсея, впрочем, не смыкает глаз. И улыбается.***
В седом лунном свете черный с багрянцем клинок как будто ненадолго обретает свою былую сущность. Глядя на то, как серебрится и сверкает на простынях валирийская сталь, Цареубийца вдруг вспоминает: до того, как из одного кузнечного горнила появились на свет близнецы — Верный Клятве и Вдовий Плач — меч звался Льдом. О чем, интересно, думает сестра, что чувствует, касаясь кончиками пальцев его гладкой, прохладной поверхности? Джейме невольно спрашивает себя об этом, наблюдая за ее неторопливыми, изучающими движениями — потому что ощущения, которые при этом испытывает он сам, одновременно приятные, пьянящие и низменные, омерзительные. Серсея — поистине проклятие для своего близнеца, если даже теперь, после всего случившегося, тело откликается на ее прикосновение, пусть и не к его коже, но к его оружию. Джейме отводит взгляд в сторону, устало закрывает глаза, надеясь, что наваждение это пройдет само собой. Однако надолго его сопротивления не хватает — негромкий, смазанный звук, который срывается вдруг с губ сестры, привлекает внимание Цареубийцы и заставляет взглянуть на нее снова. Серсея все-таки порезалась о самый конец клинка — по счастью, не сильно, и брат ее сам не замечает, в какое мгновение уколовшая в сердце тревога перетекает во вполне ощутимое желание. Он и сам взял бы бледную руку сестры в свою, в каком-то горячем порыве охотно зализал бы эту маленькую рану — но только между близнецами по-прежнему лежал преградой меч да слова, гневно оброненные Серсеей несколькими днями раньше. Поэтому Джейме лишь наблюдает молча за действиями бывшей королевы, благословляя ночную тьму за то, что в ней не заметно той судорожной тени, которая волной пробегает по его лицу. — Доброй ночи, Серсея, — немного резко откликается Цареубийца на пожелание сестры. Комната погружается в тишину, однако, несмотря на нее, слышит он мысленно шелест крыльев, представляет себе ворона, сорвавшегося сегодня невесть откуда. Джейме помнит, как, вслед за Браном подняв в небо взгляд, увидел сперва в ясной, очистившейся от смога синеве черную точку — однако она стремительно приближалась, приближалась до тех пор, пока не выросла в тень птицы. Джейме и сам не знал, зачем наблюдает за ее полетом с таким вниманием, когда у него столько неотложных дел и вопросов. В какой-то миг он собирался уже обернуться к мальчишке Старку и попытаться объяснить, зачем пришел, когда ворон в небесах вдруг поменял курс и бросился вниз, пролетел совсем близко, шумно хлопая крыльями. Одно из них задело Цареубийцу по щеке, и тот с отвращением отшатнулся. Проводив взглядом странную птицу, он наконец шагнул к деревянному креслу, в котором сидел калека — и обнаружил, что глаза Брана Старка за это время успели затянуться белой пеленой. С раздражением Цареубийца гонит от себя прочь воспоминания о сегодняшней встрече с мальчишкой-калекой, о том немногом, что тот ему наплел, но в глубине своего существа сознает, что в словах Трехглазого ворона есть неподвластный обычному смертному смысл. И если это так, ему ничего не остается, как принять все, что бы ни случилось завтра, как справедливую расплату — или, если так угодно богам, плату за жизнь сестры. Ему мучительно хочется прикоснуться к ней — и, помедлив, Джейме осторожно отодвигает в сторону меч. Может быть, Серсея уже уснула, думает он, вбирая взглядом ее наготу. И лишь затем, опустившись рядом, вдыхает запах волос сестры, касается горячими губами белого плеча.***
Завтра что-то случится. Серсее это не кажется, она просто знает — все произошедшее, этот болезненный пестрый комок недавних событий расплетется вмиг. Сейчас она впервые не думает о том, чтобы вернуть себе власть, не упивается жестокостью свершенной мести, не лелеет надежду выйти сухой из воды. Серсея просто ждет. Ожидание всегда так мучительно, что она предпочла бы, чтобы совет свершился сейчас, в эту самую секунду. Львица чувствует себя вновь загнанной в клетку своими же греховными помыслами, своей гордыней — точно так произошло это с Его Воробейшеством. Как бы там ни было, весь этот путь, по которому она шла, определенно стоил того — Джейме, привязанный к сестре точно цепью, не покинет ее никогда, до самой своей смерти, что бы она ни сделала. Серсея осознает это в тот самый момент, когда слышит — и чувствует — как брат убирает меч, лежащий между ними, и прижимается к ней, теснее, нарушая слово рыцаря, данное ей. Она слышит, как часто бьется его сердце, как порывисто его дыхание, — он снова проиграл в этой битве с самим собой и признает свое поражение всем своим естеством. Серсея резко разворачивается к близнецу: — Ты дал слово, что не коснешься меня снова, — шепчет она. — Ты повторил свое обещание, пожелав разделить со мной постель. Что же теперь? Размахнуться у нее не вышло бы, но Серсея все равно ухитряется сделать так, чтобы пощечина, которую она в следующий миг подарила Джейме, вышла хлесткой и болезненной. — Зачем же ты это делаешь? — насмешливо спрашивает королева, берет здоровую руку близнеца в свою и ведет ею по своей шее, спускаясь ниже, касаясь выпирающих ключиц. — И это… — она ведет еще ниже, задерживаясь на груди. — И это… — ладонь Джейме легко задевает округлый живот Серсеи, но на том она не останавливается и спускается еще ниже. Его рука ложится на внутреннюю часть ее бедра, и Серсея плавно выпускает ее из своих пальцев — впрочем, тут же слегка сжав ноги. Теперь королева, кажется, отдаленно понимает то, что испытывал ее брат до и после Долгой ночи. Когда вокруг мертвечина, гниль и пепел, она изо всех сил цепляется за то, что именуют жизнью — в любом ее проявлении. Возьми меня, думает Серсея. Возможно, это наша последняя ночь, завтра рыжая шлюха, напялившая себе на голову корону Севера, прикажет меня обезглавить. Я потеряна и уничтожена, мне больно, я боюсь, так позволь мне в последний миг ощутить себя целой. Однако меньше всего ей вновь хочется выглядеть слабой даже перед Джейме. Потому, перед тем, как яростным поцелуем накрыть губы близнеца, она исступленно шепчет: — Ты будешь вечно гореть в седьмом пекле за все твои грехи. А я вместе с тобой.***
Несмотря на все свои различия, разногласия и распри, близнецы всегда оставались одним целым, которое боги, точно в насмешку, поделили на два тела. Ни годы, ни лишения, ни люди, что становились на пути у золотых львов — вся та многоликая, ненужная толпа живых и мертвых — так и не смогли задушить в них то неведомое, ядовитое и сладостное, что не отпускало друг от друга, связывало вместе сильнее любых обетов, произнесенных под величественными сводами септы. Сейчас, оглядываясь назад, Джейме с ровным биением сердца готов поклясться, что, доведись ему вновь пройти этот путь, он не сделал бы ни единого шага в сторону. Цареубийце было чего стыдиться — так же горько и жгуче, как пустых страниц о себе в Белой Книге — но только не того, что он испытывает к сестре, того, что срослось, сплелось с ним и составляло всю суть его жизни. Ни богам, ни праведникам, ни злым языкам не узнать никогда, как любит он Серсею, как благословлен ей и проклят ею же — и не нуждается в чьем-либо осуждении или прощении. — Ты, должно быть, забыла, сестра, что имеешь дело с клятвопреступником, — так же шепотом откликается Джейме, и усмешка, сопровождающая эти слова, не исчезает с его губ даже в ту минуту, когда ладонь бывшей королевы стремительно встречается с его щекой. Кожа мгновенно вспыхивает, слегка немеет, саднит, но сегодня Цареубийца принимает этот гневный жест сестры едва ли не с радостью — хотя и задыхается на миг не столько от звенящей боли, сколько от неожиданности. Ему отчаянно хочется прочувствовать, осушить до самого дна каждое мгновение их близости, все то, что позволит ему Серсея или дарует сама. Зачем он делает это? Джейме не может сколько-нибудь точно и кратко ответить сестре на ее вопрос — отчасти потому, что этой ночью его толкает к ней слишком многое, слишком запутанное, чтобы облечь это в слова; отчасти потому, что все его существо сосредотачивается в здоровой руке, направляемой рукой близнеца по изгибам ее нагого тела. Цареубийца ощущает жгучее разочарование, когда она отпускает его ладонь — но чувство это легко искупает сознание того, что желание растекается расплавленным золотом не только по его жилам. Рука скользит по нежной коже бедер сестры выше, к сокровенному, и он с удовлетворенным вздохом отмечает ее ответный жар. Поцелуй Серсеи обжигает не меньше, чем пощечина, вот только предшествующие ему слова о седьмом пекле отбрасывают к мыслям о завтрашнем дне. Они раздражают, отвлекают, и Джейме поспешно отметает их в сторону; скоро они вовсе стихают, заглушенные бешеным биением крови в висках. Он отвечает сестре — горячо, ненасытно; кажется, даже воздух между ними двумя плавится, раскаляется добела, жжет в горле и в груди. От губ близнеца, дарующих блаженство пополам с отчаянием, приходится с неохотой оторваться — чтобы перевести дух и избавиться наконец от мешающей одежды. Цареубийца сбрасывает рубаху, не глядя, резким движением сметает ее с постели на пол. Несильно, но настойчиво напирая ладонью на плечо сестры, укладывает ее на спину, раздвигает коленом ее ноги, нависает над ней. Сдерживаясь поначалу, очерчивает большим пальцем линию скулы, губы, подбородок, затем уже куда менее терпеливо спускается вниз, к основанию шеи, к ключицам, накрывает ладонью грудь — властно и вместе с тем нежно. Ласкает ее, оглаживает жадно округлившийся стан, точеный излом бедра. Джейме остро жалеет, что в полумраке не может видеть лица сестры, ее зеленых с золотыми искрами глаз; в безмолвном болезненном порыве он накрывает ее тело своим, вслепую находит здоровой рукой ее руку, прижимает к простыни, сплетает их пальцы. Пересохшими губами ищет ее губы, приникает к ним, чтобы в полубреду выдохнуть имя ее: — Серсея…***
Джейме едва ли не с удовольствием принимает пощечину, точно дар, улыбаясь так же, как когда обещал развязать войну из-за лона Серсеи. Она это отлично помнит. Близнецы тогда были совсем молоды, не вкусили еще ужасов войны и потерь, и сейчас, когда в улыбке брата мелькнула тень прежнего Джейме, сердце королевы сжалось. — Никогда больше не смей меня предавать, — шепчет она, едва ли не с мольбой в голосе. Ей не хотелось бы допускать эту слабость, но голос предательски дрогнул, выдавая искренний страх Серсеи потерять близнеца. Если и любила она кого-то по-настоящему за всю свою жизнь, то только своих детей. И Джейме. Ладонь Цареубийцы скользит выше, и Серсея позволяет ему убедиться в собственном желании — такой влажной и горячей она была лишь для него. Первый судорожный стон срывается с ее губ и в ночной тишине кажется излишне громким и надрывным. Это пир во время чумы, думает Серсея, последняя попытка урвать жаркое, болезненное наслаждение невозможной близости для них обоих. Там, внизу, пролито слишком много крови — Луковый рыцарь, должно быть, разобранный по частям ужасными опытами десницы, оживший труп сира Бриенны, денно и нощно несущий свой дозор… Чем больше думает об этом Серсея, тем болезненнее и ярче горит в ней желание жить — для себя, для Джейме, для их сына. Она охотно откликается на ласки брата, на его поцелуи — так страстно, так яростно, словно хочет напоследок испить эту чашу до дна. Серсее так хочется многое высказать, выплеснуть все то, что болезненным грузом лежит у нее на сердце, рассказать Джейме о том, как он ей необходим, и как за всем этим ядом ее слов таится горькое, смертельное желание его потерять. Однако слова излишни, и королева облекает все свои чувства в нетерпеливые, хриплые стоны — сегодня она как никогда на них щедра. Однако брат ее медлит, не торопится соединиться с ней окончательно, дразнит ее, доводя до исступления. — Джейме… — рвано выдыхает Серсея, переплетая свои пальцы с его. Она никогда не просила, всегда просил он — а она лишь милостиво давала то, что ему нужно. Однако в этот момент, кажется, все поменялось, и Серсея, охрипшим от страсти голосом, выдыхает одно лишь слово, лишенное привычных повелительных, королевских ноток. — Прошу…***
Пронизывающий до костей холод да голодная тьма, в которой гаснущими на лету искрами растворились несколько сотен прежде непобедимых всадников. Полчище мертвецов, смрадной волной хлынувшее к стенам Винтерфелла самой долгой ночью. Тень дракона, накрывшая безоружный, уязвимый, как никогда раньше, город… Смерть, как и любовь, приходит в разных обличиях, и Джейме Ланнистеру остается только догадываться, с которым из них ему предстоит встретиться совсем скоро. Костлявая длань Неведомого уже коснулась его сегодня, коротко мазнула по щеке блестящим черным крылом — однако пощечина сестры как будто стирает с кожи эту зловещую метку, дарует возможность забыться ненадолго. Цареубийца мысленно отправляет в пекло все, что находится за пределами этой маленькой комнаты, этого ложа, которое делит он с близнецом. Не существует ничего, кроме них; мир возник в ту минуту, когда золотые львы покинули материнское чрево, и оборвется вместе с их дыханием, до и после них — никого. — Я не предам тебя, Серсея. Верь мне, как веришь самой себе, — шепчет, прижимаясь лбом ко лбу близнеца. Сегодня она, как будто чувствуя то же самое, что и ее брат, открыта навстречу его ласкам и податлива больше, чем бывало обычно. Пока Джейме будет помнить эту ночь и эти стоны, срывающиеся с губ сестры, влажный жар ее тела, пламя седьмого пекла его не страшит. Послав к Иным мысли о неизбежной расплате за свои многочисленные грехи, он снова полностью отдается моменту. Одно короткое слово, произнесенное Серсеей, окончательно сокрушает, ей не нужно дважды повторять свою просьбу. Поспешно расправившись с завязками на бриджах, Цареубийца, слегка приподняв бедра сестры, входит в нее — и тогда вслед за пространством перестает существовать и время, отмеряемое теперь лишь судорожными, прерывистыми вздохами, удовлетворенными стонами и вскриками, движениями в глубине ее тела, то неторопливыми и размеренными, то быстрыми и страстными. В какой-то момент Джейме окончательно срывается в этот рваный, несдержанный ритм, и вскоре острое наслаждение накрывает его с головой, как волна, оглушает и выбивает воздух из легких. Еще несколько долгих минут все чувства медленно возвращаются к нему, пока он лежит, почти без дыхания, уткнувшись лицом в шею Серсеи. Смутная тоска охватывает Цареубийцу сразу же, когда объятия размыкаются, и он ложится рядом с сестрой, голова к голове. Ему многое хотелось бы ей сказать, но слова не идут на ум; вместо этого Джейме напоследок касается подбородка близнеца, разворачивая лицом к себе, легко касается ее губ.***
Я не верю теперь даже себе, печально думает Серсея. После того, что мы сделали, во что мы превратились, возможно ли быть уверенными хотя бы в чем-то? Обещание, данное Джейме, болезненно колет в самое сердце — тысячу раз он клялся не оставлять ее, но однажды нарушил своё слово. Клятвопреступник. Цареубийца. Ее половина, единый по крови, подобно ей отравленный пороком. Чего ещё она могла бы ждать от него и вправду? Серсея благодарит богов, что темнота скрывает ее обжигающие слезы. Однако все это становится неважным, не значимым, угасая в сознании королевы, едва Джейме, наскоро расправившись с одеждой, проникает в неё. Это не просто близость — Серсея никогда не испытывала ничего похожего ни с одним мужчиной — она и вправду ощущает себя наполненной, целой. Снова. Сегодня она позволит брату брать ее так, как ему того захочется, потому лишь подстраивается под его рваный ритм, прижимает к себе теснее — не желая отпускать от себя более ни на миг. Удовольствие ослепляет ее так скоро и так ярко, что королева, не стесняя себя ни в чем, не глушит привычно сладостный стон, но словно бы упивается им. Вскоре за ней поспевает и Джейме — она ощущает, как разливается в ней знакомое тепло, и брат, обессиленный вспышкой страсти, утопает в ее объятиях. — Джейме… — одними губами произносит Серсея, не в силах унять сбившееся дыхание. Слова излишни, их просто не существует в это мгновение — наступившее молчание, нарушенное лишь рваным дыханием близнецов, красноречивее любых признаний. Едва только Серсея расслабилась после соединения со своим близнецом, едва только ответила сонно на его нежный поцелуй, умиротворяющую тишину нарушил странный звук. Откуда-то снизу раздавался раздражающий грохот, и этот грохот приближался — точно каменный монумент сошел со своего места и теперь поднимается по ступеням. — Ты это слышишь? — спрашивает львица у Джейме, приподнимаясь на постели и прикрывая наготу тысячу раз залатанным покрывалом. — Квиберн? — произносит Серсея с вызовом, когда шум стихает прямо за дверью спальни. Она прекрасно знает, что это не Квиберн. Е ще миг — и дверь раскрывается настежь. Серсея замирает — неужели Старки послали кого-то под покровом ночи устранить ее, либо привести силой? Как смог пройти незваный гость мимо верного рыцаря, что несет свой дозор прямо под окнами? Однако в следующее мгновение высокая фигура делает шаг вперед, и лунный свет озаряет обезображенное лицо сира Бриенны. — Что ты здесь делаешь? — грозно спрашивает Серсея, стараясь утаить от нее свой страх. От вида вошедшей ей не по себе. Однако сир Бриенна делает еще шаг вперед, но пустой взгляд ее обращен не к Серсее — к Цареубийце. Она резким, отточенным движением достает из ножен меч, и острие Верного Клятве направлено прямо в грудь Джейме — всего пара дюймов отделяет сталь от его кожи. — Я приказываю тебе: немедленно убирайся откуда пришла! — едва ли не кричит Серсея и поднимает взгляд на Бриенну вновь — она готова поклясться, что в этот самый миг, когда взгляды Тартской девы и Джейме встречаются, пелена, застилавшая глаза восставшей из мертвых, будто бы спадает, уступая место растерянному, сапфировому взору. Однако это происходит всего лишь на миг, и даже на это короткое мгновение сир Бриенна не опускает меч — наоборот, подается вперед, и острие касается груди Джейме. — Простите, моя королева! Умоляю, простите, что я напугал вас и нарушил ваш покой, — Квиберн так вовремя появляется в комнате и своей рукой опускает меч Бриенны. Тартская дева повинуется и отступает назад. — Должно быть, сир Бриенна решила, что вы кричали…и звали на помощь, — сбивчиво поясняет десница. — Прошу прощения снова за это недоразумение, я не углядел, госпожа! Впредь этого не повторится. Он вежливо кланяется Серсее и вновь исчезает за дверью — Бриенна послушно удаляется вслед за ним.
