Tales of Shame

      Новый дом, казалось, вдохнул в Серсею новую жизнь. Она будто бы вновь стала прежней — такой, какой была, когда ее голову украшал венец длинных золотых волос, а все случившееся с ее львятами и с ней могло показаться дурным сном, чьей-то злой шуткой. — Надеюсь, останки этой уродины сжигают как раз в эту самую секунду. Я не желаю больше слышать о ней, — равнодушно говорит Серсея, внимательно наблюдая за братом. Не ожидал же он от нее сочувствия и раскаяния? Если и было что-то положительное во всем произошедшем, так это то, что огромная, точно скала, дева-рыцарь с острова Тарт уничтожена окончательно и бесповоротно.       Джейме язвит по поводу вина, и это злит Серсею не меньше, чем излишняя забота ее десницы. — С чего ты взял, что он запрещает мне пить? Так или иначе, это уж точно не твое дело.       Близнец не успевает ответить, к радости львицы, его уводят принимать ванну.       Оказавшись в спальне, Серсея наслаждается одиночеством. Это то одиночество, которое не бывает в тягость, которое, наоборот, создает приятное умиротворение. Дом полон народу: на кухне суетится кухарка, Джейме и Квиберн теперь рядом с Серсеей, под одной крышей, где-то снаружи люди, которых нанял мейстер, охраняют ее покой, в любой момент она может позвать прислугу… Жизнь, кажется, вновь входит в привычное русло, однако Серсея все равно не может свободно вздохнуть — память охотно подбрасывает ей картины из недавнего прошлого. Тогда все рухнуло в один момент, может разрушиться и теперь.       Неопределенность будущего терзает Серсею сильные всего. Что делать дальше? Суждено ли ей вновь вернуть себе корону?       Если бы я верила в Семерых, я бы попросила их послать мне знак, думает Серсея, устало опустившись на кровать. Едва только она удобно устраивается на кровати, раздается стук в дверь. — Войдите, — отзывается она с легким раздражением.       На пороге тут же появляется молодая темноволосая девушка — должно быть, вторая служанка. — Меня прислал мейстер Квиберн, госпожа, — робко лепечет она, не решаясь подойти к Серсее ближе.       Серсея удивленно вскидывает бровь, приподнимаясь на подушках. — С каких пор он не приходит сам? — Мейстер сказал, что опасается, что вы все еще в дурном настроении… Он просил сказать, что приобрел у торговца любопытную вещицу — мол выловили в море — и велел передать вам это…       Девушка справляется со страхом и подходит к Серсее, протягивая сжатую в кулаке небольшую вещицу. То, что в следующую секунду уже блестит на ладони у королевы, заставляет ее ошарашенно замереть на пару мгновений. — Ступай, — отстраненно произносит Серсея.       Удивленная и взволнованная одновременно, она рассматривает поблескивающего в мягком отсвете свечей золотого льва, надетого на длинную цепь, несомненно вернувшегося к своей прежней владелице. Разве это возможно? Теперь Серсее кажется, что все могущество ее дома сосредоточено в этой золотой подвеске. Она больше не расстанется с ней. Ни за что.       Увлекшаяся находкой Серсея поначалу даже не замечает вошедшего в спальню Джейме, и потому вздрагивает от неожиданности, когда брат оказывается перед ней. — Я тебя почти уже забыла таким, — не без удовольствия, впрочем, она отмечает, что ванна и прощание с густой растительностью на лице, несомненно пошли Джейме на пользу.       Теперь, по крайней мере внешне, он вновь напоминает ей того золотого льва, которого она любила — саркастичного, надменного, но все равно лучшего для нее. Для нее одной.       Серсея даже поднимается с кровати, становясь вплотную к брату. Борода добавляла ему добрый десяток лет, но теперь… Теперь все почти как раньше, разве что печаль в его взгляде не смыть горячей водой. — Твоя борода неприятно кололась, я вспоминала Роберта, и это было неприятно, — говорит Серсея, тыльной стороной ладони проведя по его щеке. — Теперь совсем другое дело, — она мягко берет его за подбородок, бросает короткий взгляд на его губы, а затем резко отстраняется и отворачивается, вновь заинтересовавшись подвеской, покоящейся на кровати. — Смотри, что прислал мне Квиберн, — Серсея кладет льва на ладонь и показывает Джейме. — Я точно знаю, что она моя. Может быть, это знак?

***

      Во взгляде, которым Серсея встречает своего близнеца, в том порыве, что заставляет ее по-кошачьи мягко соскользнуть с кровати и подойти к нему близко, еще ближе, словно для поцелуя, читается простое и ясное стремление, за которое Цареубийца никак не может ее осуждать. Он и сам, подобно сестре, страстно, болезненно желал, чтобы все стало как прежде, чтобы между ними не лежали бездонной пропастью эти дни, черные, кровавые, пронизанные запахами пепла и смерти. Глядя в лицо брата, Серсея силится найти в нем былого Джейме — молодого льва, раз и навсегда отрекшегося от права на Утес, жену и детей, а потому еще более ослепительного в своей недосягаемости. Он же напрасно ищет за искристой зеленью глаз свою сестру, еще не познавшую бремени короны и терпкого вкуса истинной власти.       Можно камень за камнем заново отстроить Королевскую Гавань, разрушенную драконьей королевой с той же легкостью, с какой разбивала она за морем оковы рабов. Можно возвести стены Красного замка еще выше, чем прежде, вырастить его исполинским каменным цветком на крови и костях бывших царедворцев. Но никогда им с Серсеей не стать теми же, что прежде — до зимы и долгой ночи, до превращения сира Бриенны в машину для убийств и ее же окончательной смерти.       Джейме хмурится, когда сестра дотрагивается до его лица, пытается уклониться от прикосновения обманчиво-бессильной руки, но теплые пальцы удерживают его за подбородок. Длится это, к облегчению Цареубийцы, недолго; он уже собирается отойти к стоящему неподалеку креслу и опуститься в него, когда Серсея демонстрирует ему находку старого мейстера. Одного взгляда хватает, чтобы вспомнить не столь давний, но такой далекий вечер, каменистый берег и короткий всплеск воды, принявшей в себя королевские украшения одно за другим. Джейме отчего-то не чувствует удивления, не чувствует вообще ничего, кроме легкого холодка в груди. — Знак чего? — сухо спрашивает он сестру, все-таки занимая приглянувшееся ему кресло. Цареубийце не нравится, что вместо множества важных дел близнеца сейчас волнует вернувшаяся в ее руки цепь. Серсее, по-видимому, нет дела ни до угроз со стороны Старков и иных правящих домов, ни до вражды и ненависти, которую она на пару с Квиберном навлекла на их головы. В конце концов, она могла бы поинтересоваться, что у брата с рукой, предложить ему ужин, но вместо этого предпочла сунуть под нос вещь, которая на поверку вполне может оказаться подделкой. Смертельно уставший, слабый после ранения и раздраженный безразличным отношением сестры, он не в настроении гадать, что может значить эта находка. — Даже если это действительно та цепь, которую ты выбросила в воду, она не сделает нас сильнее в глазах благородных лордов и леди. У нас нет ни армии, ни флота, Серсея, и сколько бы ты ни смотрела на этого льва, у нас не прибавится золотых драконов на приобретение того и другого.

***

      Чудесного превращения не произошло, и Серсея понимает это сразу. От того, прошлого Джейме, в ее брате теперь не осталось ничего. Точно кто-то подменил ее близнеца на поблекшего мужчину с тяжелым взглядом старика. Джейме всегда охотно поддавался на прикосновения Серсеи, но теперь едва ли не кривится, когда она касается его щеки. — Знак того, что еще не все потеряно. Того, что наш великий дом еще может восстать из пепла. Того, что мы можем вновь обрести все то, что у нас отняли.       Она говорит спокойно и холодно, точно с умалишенным. Как Джейме не понимает всего этого? Как может он оставаться равнодушным к их будущему, будущему их детей? — Я покажу тебе кое-что, — говорит Серсея и вновь приближается к брату, забрав что-то маленькое со своей кровати.       Она разжимает правую руку. На ладони — кусочек железа, маленький осколок доспеха или оружия. Ничем не примечательная находка в разрушенной столице. — Видишь это, Джейме? — брат непонимающе и даже как-то раздраженно смотрит на ее ладонь. — Этого добра в столице полным-полно. Интересно, задумывался ли ты о том, откуда у нас еда, этот дом, слуги? Или ты считаешь, что добыть все это в Королевской Гавани сейчас проще простого?       Серсея разжимает левую руку, и на ладони ее поблескивает маленький кусочек золота. — Мейстер Квиберн, которого ты так не жалуешь, нашел способ, — она понижает голос почти до шепота и наклоняется к близнецу ближе. — Создавать золото из железа. У нас будет армия, Джейме. Будет флот. Будет все, что только можно купить. Мы уничтожим их всех. Мы раздавим Старков, словно клопов, я лично прикажу обезглавить эту самодовольную рыжую шлюху.       Серсея опускается на колени и смотрит на Джейме снизу вверх, но с вызовом — совсем как в тот вечер, когда рассказала их отцу правду, которую он не желал принять. — Все, что мне нужно, Джейме, — обе ее руки мягко ложатся на перевязанную ладонь брата, — это знать, что ты будешь рядом со мной. Мы должны сделать это вместе. Ради нас и нашего сына.       Конечно, нельзя взять и вычеркнуть все то, что произошло с близнецами за последнее время, но Серсея отлично понимает, что теперь враждовать друг с другом — значит помогать их врагам. Она как-то ожесточенно, отчаянно целует травмированную руку Джейме, а затем поднимается с колен, становится прямо перед ним, но взгляда не отводит. — Я не оставила желания вернуть себе корону, — серьезно произносит она. — Никогда не оставлю. Однако все это, вся моя жизнь, имеет смысл, только если ты… — в глазах Серсеи блестят слезы, и она, точно смущаясь этого, отводит взгляд, замолкая на миг, но затем продолжает, — будешь рядом со мной.

***

      До чего же Серсея похожа на нашего незабвенного отца, усмехается про себя Цареубийца, пока сестра твердит напыщенные фразы про величие их дома. Вот только напрасно близнец тешит себя иллюзией, что боги наделили ее той же способностью зреть в самую суть, мыслить холодно и трезво, не позволяя эмоциям брать над собой верх — нет, ее сходство с Тайвином заключалось совершенно в другом. От лорда-отца она унаследовала этот великолепный дар рассуждать о славном роде Ланнистеров громко и цветисто — и делать при этом все возможное, чтобы внутри семьи, между последними львами, снова и снова возникали распри и непонимание.       Джейме ничуть не удивляется, когда речи сестры о доме, к которому они оба принадлежат, плавно перетекают к золоту. В конце концов, в Семи Королевствах слова «Ланнистеры» и «богатство» за долгие годы стали почти взаимозаменяемыми. Серсея показывает близнецу осколок железа — память услужливо подкидывает воспоминание о том дне, когда Цареубийца заглянул в сумку мейстера без цепи и вместе со злополучным пузырьком обнаружил множество таких же ржавых обломков — да крохотный самородок. Сестра, похоже, надеется, что они и сами смогут так же переродиться в прежних золотых львов. — У меня есть причины не жаловать твоего десницу, — сверкнув глазами, резко напоминает он Серсее. Она наклоняется ближе, но и Джейме подается вперед, лица близнецов оказываются рядом, так, что гневное дыхание каждого из них обжигает кожу другого. — Если ты думаешь, что состояние, которое он нам сулит, заставит меня простить и смириться — ты ошибаешься. Не хочу крушить твои величественные планы, но давай посмотрим на наше положение незамутненным взором. Как скоро Квиберн даст тебе столько золота, чтобы хватило на корабли и наемников? Уж не думаешь ли ты, что северяне будут терпеливо дожидаться того момента, когда мы обзаведемся людьми и флотом?       Цареубийца не может взять в толк, чего ждет, чего требует от него сестра, медленно опускаясь перед ним на колени. Клятв верности? Нежности? Признания? Тихий и рваный вздох срывается с губ, когда Серсея прикасается поцелуем к его раненой руке. — В первую же ночь после побега я убеждал тебя, что нам нельзя воевать друг с другом, нельзя ни в коем случае, — качает головой, глядя в лицо близнеца — теперь она, снова поднявшись на ноги, смотрит на брата сверху вниз. — Ты сделала все ровно наоборот.       Разговаривать так кажется нелепым и неудобным, а потому Джейме, опираясь о подлокотник, поднимается с кресла и становится прямо перед сестрой. Разница в росте, достаточно ощутимая, играет против бывшей королевы, и теперь уже она вынуждена разглядывать близнеца, вскинув подбородок. — Ты уничтожила человека, с которым мне довелось разделить слишком многое, — произносит Цареубийца вполголоса. Себе он может признаться, что поступил бы точно так же, если бы кто-то посмел отнять у него Серсею или дерзнул думать, что отнял — глупец и выскочка Грейджой, останки которого давно пошли на ужин падальщикам, тому свидетельство. Однако одно дело прикончить соперника в честном поединке, и совсем иное — ударить исподтишка и превратить правую месть в злое глумление. — Ты не знаешь, никто не знает, даже боги, что мне пришлось пережить по твоей милости за эти дни, о чем я думал, чего хотел… Ты развязала эту войну, а теперь предлагаешь мне сложить оружие?       Слезы, блеснувшие в уголках глаз сестры, заставляют Джейме с досадой и бессильной яростью стиснуть зубы, сжать здоровую руку в кулак. Помедлив, он делает шаг к Серсее, становясь совсем близко; пальцы, еще мгновение назад судорожно сжатые, легко касаются щеки близнеца, однако в тоне его голоса не слышится ни утешения, ни ласки. — Разве у меня есть выбор? — выдыхает Цареубийца, заглядывая бывшей королеве в глаза. — Не думай, сестра, что я иду на это исключительно по доброй воле. У войска, обескровленного и потерявшего все основные силы, просто нет других вариантов, кроме перемирия.

***

      Вся эта пламенная речь Серсеи, судя по всему, никак не тронула ее брата. Разве его волнует будущее дома Ланнистеров? Едва ли. — Я не воевала с тобой, братец, — вся эта обманчивая мягкость мигом исчезает, и голос Серсеи вновь становится язвительным, ядовитым. — Ты совершил ошибку, а я ее исправила. Войну развязал ты.       Однако Джейме не остановить. Кажется, будто он специально говорит о Бриенне, о которой Серсея надеялась больше не услышать. Кроме того, Джейме поднимается со своего места, посмев посмотреть на королеву свысока. От слез, готовых вот-вот капризно сорваться с длинных ресниц Серсеи, не осталось и следа — она гордо вскидывает подбородок и надменно, с вызовом, смотрит на близнеца. — Разделить слишком многое? Вот как? Холодную постель в Винтерфелле ты хотел сказать?       Львица поднимает руку, точно замахиваясь для пощечины, но, передумав, тут же опускает ее, медленно сжимает тонкие пальцы в кулак, впивается ногтями в свою ладонь. Брат, приблизившись, касается щеки Серсеи, но нет и капли тепла в том прикосновении, потому она резко уклоняется вмиг, точно ошпарившись. — Знаешь, мне очень жаль, — недобро улыбнувшись произносит она. — Очень жаль, что ты убил Эурона. Это куда большая потеря для меня, что тартская корова для тебя, — голос у Серсеи обманчиво сладкий. — Ты восхищался ее чистотой и честью, но она годилась тебе в братья куда скорее, чем в любовники, — она прикрывает глаза на миг, будто что-то вспоминая, и улыбается еще шире, — А вот Эурон был хорош во всем.       Выдержав паузу, Серсея заглядывает Джейме в глаза, убеждаясь, что слова ее попали точно в цель. — Помнишь, я сказала, что ты стоишь тысячи таких, как он? А теперь я думаю: разве это так? Он не сбежал от меня на Север, когда я нуждалась в защите и поддержке больше всего. Он утопил в море огромного дракона, чтобы угодить своей королеве. Он готов был принять, — ладонь Серсеи ложится на живот, — этого ребенка. Возможно, было только к лучшему, если бы я и вправду под сердцем носила маленького Кракена.       Это жестоко, все, что говорит сейчас Серсея. Она знает, что слова ее болезненно ранят брата. Однако что делает он? Говорит, будто у него нет выбора, будто она загнала его в ловушку, будто не хочет он вовсе быть рядом с Сереей, но иной исход попросту невозможен. Она сложила оружие перед ним, но он не принял этот подарок. Что же, получай по заслугам, братец. — За один мой поцелуй Эурон был готов высушить моря. А ты, Джейме? — изумрудные глаза Серсеи горят диким огнем. — Кажется, даже мои поцелуи больше тебя не интересуют. Что же, возможно мечтать о дохлой корове будет для тебя приятнее.       Снова, снова, снова. Тысячу раз Серсея совершает одну и ту же ошибку: из плохого она сотворяет худшее, из худшего — ужасное и никак, никак не может остановиться.

***

      Самыми болезненными в жизни его сестры были моменты, когда с ней не считались, когда ее отвергали. Обещанный, но так и не доставшийся ей принц-дракон, король-муж, в первую же брачную ночь спьяну назвавший Серсею именем другой женщины, отец, с холодным пренебрежением отклонявший любую ее попытку получить свою долю власти… Джейме слишком хорошо знает, как страдают в такие минуты гордость и самолюбие его близнеца, но не спешит целительным бальзамом пролить на ее раны слова покаяния. В свое время она не прислушалась к предостережением брата, пусть же теперь пожинает горькие плоды своего слепого гнева. — С каких пор ты считаешь себя вправе судить, ошибся ли я? — в глазах у Цареубийцы меркнет от ярости, когда он сознает, что порыв нежности был не более чем искусно устроенной западней. Вместе с тем, издевка, с которой Серсея говорит о женщине в доспехах, разжигает в нем какую-то темную, отравленную радость — значит, сестру до сих пор гложет и разъедает изнутри чувство ревности. — Ты удивишься, возможно, но не только похоть способна связывать двух людей. Можешь сколько угодно винить меня в том, что не был рядом в трудное время, но разве ты вела себя иначе, когда я вернулся из плена? В те дни от меня не отвернулись разве что сир Бриенна и наш брат — а вот та, к которой я стремился, оттолкнула и заявила, что я был в пути слишком долго.       У Джейме до сих пор каменеют скулы при одном лишь воспоминании о тех днях, ставших для него куда большей мукой, чем месяцы, проведенные вдали от златовласой сестры. Закованный в цепи, он мог хотя бы мечтать о ней; однако, вернувшись в столицу, обнаружил, что в тех — на грани отчаяния — грезах Серсея была во много раз ближе и благосклоннее. Когда Цареубийца трясся в седле по дороге к Харренхолу, дыша смрадом, исходящим от собственной же гниющей кисти, да слушая отрешенно насмешки Локка и его ребят, только мысль о близнеце горела живой искрой в его груди. Почему же вместо того, чтобы одним ласковым взглядом обратить эту искру в пламя, Серсея предпочла равнодушно ее погасить? — Не так уж хорош был твой кракен, если не сумел прикончить не то что второго дракона — однорукого калеку, — усмехается он, когда сестра заговаривает о своем железнорожденном любовнике. Однако, несмотря на враждебность, которую Джейме испытывает в эту минуту к близнецу, в глазах его темнеет, подобно грубому желанию, задетое чувство собственника. — Не удивлюсь, если и в постели он уступил бы своему племяннику. Слышал, к слову, что Яра ускользнула из плена как раз пока ее дядюшка гостил в твоих покоях. Теперь-то я понимаю, что вас так сблизило — желание уничтожить своих родственников, — добавляет он, намекая на появление в Винтерфелле наемника с арбалетом.       Конечно же, Серсея не может не задеть самого больного и уязвимого места своего близнеца. Она жалеет вслух, что в жилах ребенка, которого носит в утробе, не течет кровь Грейджоев — и Джейме вдыхает глубже пропитанный враждой воздух, чтобы не сорваться и не сделать ничего непоправимого. Вместо этого он напряженно вслушивается в голос сестры, думая про себя, что истинная приверженность своему дому — вовсе не в возвышенных речах. Он вернулся в Королевскую Гавань, чтобы спасти близнеца или убить прежде, чем это сделает узурпаторша, вывел на белый свет из подземелий готового рухнуть замка, сам охваченный лихорадкой, донес на руках к жилью и помощи… Даже сегодня на совете, вопреки своей боли, поправ все свои убеждения, Цареубийца был на ее стороне. Если и этого мало, он был готов купить жизнь близнеца у северян ценой собственной жизни.       Должно быть, боги, в бесконечных, текучих и переливчатых снах которых существует этот мир, смеются сейчас над одноруким человеком, которого забавы ради привязали навсегда к другому человеку, рожденному с ним в один день и час. Точно им назло, Джейме решается совершить невозможное. Медленно душит он в себе ярость, так же тяжело, мучительно, как будто голыми руками выдавливает душу из живого существа, а потом обращает взгляд на сестру. — У тебя, кажется, больше не осталось для меня ничего искреннего, даже поцелуев, а другие мне не нужны, — качает он головой в ответ на очередной ее ядовитый выпад. — Можешь надеть траур по своему кракену и дать ребенку его имя, если тебя это хоть немного утешит в печали по нему. Я больше не хочу сражаться с мертвецами, сестра, поэтому, если тебе больше нечего мне сказать и не в чем обвинить — доброй ночи. Поутру меня здесь уже не будет, а куда я отправлюсь, тебя не касается.

***

      Все закипает внутри, разливается ядовитым зельем, когда Джейме вновь и вновь возвращается словами и мыслями к сиру Бриенне. Серсея чувствует столько всего сразу — досаду, горечь, ярость, боль и какую-то глубокую, темную зависть, будто бы между Бриенной и Джейме было что-то такое, чего между братом и сестрой не было и не будет никогда. Если бы она могла смешать с грязью прах Тартской девы, она несомненно это сделала бы, чтобы доказать и себе и близнецу, что ее никак не вернуть назад. — Что же, тогда ты совершил иную ошибку, братец. Стоило остаться подле своей возлюбленной — чего ради ты вернулся в Королевскую Гавань, променяв свою обожаемую кобылу на меня? Пусть бы мы — я и твой сын — провалились вместе с этим городом, обратились в прах, зато ты был бы счастлив и свободен.       Серсея знала, что была жестока с Джейме, когда тот вернулся к ней из плена — потрепанный и усталый, точно старый бездомный пес. Слишком многое тогда легло на ее хрупкие плечи, а его снова не было рядом — неважно, по какой причине. Он вернулся к ней так внезапно, так поздно — постаревшим калекой, и она не была готова принять его таким.       Какой ты злопамятный, оказывается, братец. — О, не сомневайся, в постели он совсем неплох, — с ядовитой усмешкой отзывается Серсея. — Он опытный любовник — отлично знает, как доставить удовольствие женщине.       Слова Джейме о Бронне Серсея и вовсе пропускает мимо ушей. Сколько можно о том вспоминать? Брат покинул ее, оставил совершенно одну — разве есть преступление страшнее?       Не успев как следует подумать, взвесить все за и против следующего своего поступка, Серсея решительно делает шаг вперед, сократив предельно расстояние между близнецами. — Ты недооцениваешь меня, братец, — шепчет она, прежде, чем впиться хищным поцелуем в его губы. Впрочем, нет в нем и доли былой нежности — ее внезапный порыв непривычно груб. Она целует своего близнеца долго, яростно, зная, что все его существо сейчас сопротивляется этому порыву. Этим поцелуем львица точно утверждает — не обманывай себя, Джейме, ты зависим от меня точно так же, как десять, двадцать лет тому назад. Серсея не ждет, что он поддастся, наоборот, в любой миг ожидает, что брат может грубо оттолкнуть ее или даже ударить, но целует, целует, превращая всю свою ярость и боль в эту темную, болезненную страсть. Напоследок до крови укусив нижнюю его губу, Серсея, наконец, отстраняется, отпускает близнеца из цепких объятий. — Меня не волнует, куда ты уходишь, — рвано выдохнув, произносит она. — Если ты вновь покинешь меня, то никогда уже не вернешься. Ты вновь отдашь своего сына другому — о, не сомневайся, он будет, — Серсея с вызовом вскидывает подбородок. — Я все еще хороша собой, не так ли, Джейме? На товар всегда найдется покупатель, — она мрачно усмехается. — Как всегда хотел отец — стану для кого-то вновь ездовой кобылой, раз тот, кто клялся мне в вечной любви, пожелал навсегда меня оставить.

***

      «Твой грязный пират за свою никчемную жизнь поимел немало женщин, это верно», — с отвращением думает Джейме, слушая, как охотно сестра расхваливает своего любовника. «Вот только все они до единой были шлюхами, и — гореть мне в седьмом пекле, если это не так — ты и сама наверняка ложилась под него, не испытывая подлинного желания. Можешь сколько угодно сожалеть о том, какой блестящей партии лишилась по моей вине, однако правда в том, что в качестве мужа кракен был бы ничуть не лучше Роберта. Разве что, пожалуй, поостерегся бы таскать продажных девок в покои замка, предпочитая навещать их, как прежде, в портовых борделях».       Цареубийца обманывает самого себя, полагая, что слова, брошенные им напоследок — проявление силы, а не слабости. На самом же деле, пытаясь задеть близнеца, он лишь раскрывает перед ней собственную уязвимость, свой глубинный страх безвозвратной потери. Серсея, кажется, сама того не сознавая, подстерегает этот момент и с жадностью впивается в губы брата. В первое мгновение он задыхается под этим неожиданным, сокрушительным натиском, но упрямо противится воле сестры, сдерживает, как может, инстинктивный порыв отозваться на поцелуй. Обе руки Джейме, здоровая и золотая, ложатся на теплые женские плечи и так замирают, точно он никак не решится с силой оттолкнуть ее от себя, или же, напротив, прижать теснее и крепче.       Тело и разум снова вступают в противоречие. Цареубийце стоит титанических усилий не поддаться близнецу, не последовать за ней в знакомое беспамятство. Тихо шипит он сквозь зубы, когда сестра напоследок награждает его укусом, тяжело дыша, всматривается исподлобья в ее лицо, когда она наконец размыкает объятия и отступает назад. Золотая львица между тем выплевывает очередную ядовитую колкость, быть может, самую чудовищную и болезненную из всех, что Джейме пришлось услышать за сегодняшний вечер. При мысли о том, что Серсея, его Серсея, вместе с ребенком могут достаться другому мужчине, внутри все переворачивается от бессильного гнева. — Кого же ты выберешь? — в масть сестре, так же сумеречно усмехается он и делает шаг ближе. — Юного лорда Долины? Дорнийца? А может быть, тебе по нраву придется бастард Роберта, которому драконья королева отдала Штормовой Предел? У тебя не будет отныне другого мужчины, кроме меня, — понизив голос, обещает ей после секундной паузы, но не с угрозой, как можно было бы ожидать, скорее, констатируя очевидное. — Как и у меня не будет другой женщины, и ты это прекрасно знаешь.       Джейме останавливается прямо перед сестрой, и так же, как десяток минут назад, касается ее лица. Только на этот раз пальцы скользят по теплой коже совсем иначе. С явным наслаждением очерчивает он линию скулы, дотрагивается до мягких губ, чтобы затем взять за подбородок и вернуть поцелуй — вовсе не такой яростный, какой даровала ему Серсея, но чувственный и долгий, быть может, с каплей отчаяния, которое ощущает лишь он сам.

***

      Серсея действительно искренне сожалеет о смерти Эурона. Будь он жив, то остался бы верным оружием для нее — стоило назвать его по имени, помянуть всуе, Джейме тотчас же вспыхивал и теперь. — Думаешь, достойную партию королеве может составить лишь кто-то из этих ничтожеств? — насмешливо вопрошает Серсея. — Хотя бастард моего покойного супруга, должно быть, молод и горяч. Как сам Роберт когда-то.       До тех самых пор, пока не начал пить вино бочками и съедать за ужином целого кабана, с отвращением думает Серсея. Неужели во всех Семи Королевствах не осталось более достойного ее внимания?       Память отчего-то подкинула Серсее образ Аурана Уотерса: однажды по ее милости этот красивый юноша вошел в Малый совет и стал мастером над кораблями. До чего он был красив… Серебристые волосы, зеленые глаза. До Рейегара Таргариена ему было, впрочем, далеко, но Серсея все равно любовалась им и ловила его восхищенные взгляды в ответ. Неужели Джейме думает, что теперь на Серсею больше никто не взглянет? Это мысль теперь не давала ей покоя. — Волосы отрастут, братец, — с заметным раздражением отзывается она. — Напрасно ты думаешь, будто найти нового супруга для меня будет трудной задачей. Из нас двоих с годами, точно вино, становлюсь лучше только я, — воспользовавшись близостью Джейме, Серсея легко царапает острым ноготком у его виска — указывая на заметную седую прядь.       У тебя точно не будет других женщин, думает она. Уж я-то сделаю для этого совершенно все.       Львица не успевает опомниться, и в следующий миг брат уже целует ее — не так яростно и страстно, как это делала она, и как ей бы того хотелось. Отчаянно, чувственно, расписываясь этим поцелуем в своем бессилии перед ней. — Хочешь уехать? — неохотно оторвавшись от губ близнеца, спрашивает Серсея, — Что же, ты волен поступить как считаешь нужным, я не стану мешать. Давай. Иди, — она произносит это так уверенно, даже жестко, с привычным вызовом в голосе, а сама развязывает пояс платья, служившего ей домашним одеянием. Всего один миг — и это платье уже лежит грудой бесполезного тряпья у ног королевы.

***

      Каждое слово, что срывается с губ Серсеи, подобно капле болезненного, темного яда — однако, вопреки всякому здравому смыслу, отрава эта не убивает, а воскрешает. Сухими и жаркими губами заново вдыхает жизнь — ту, что хуже любой погибели — в притаившуюся на самом дне души ревность. Подкрепляет ее острое осознание собственного несовершенства — годы, сражения и лишения действительно оставили свой безжалостный след на облике Цареубийцы, посеребрили сединой виски, посекли лицо и тело бесчисленными шрамами, отметинами, белесыми рубцами. Джейме мог бы еще долгие годы оставаться таким же отменным бойцом, каким был сир Барристан Селми, носить с гордостью свой белый плащ и золотые доспехи лорда-командующего, но все, что у него есть сейчас — обрубок на месте правой руки да протез, вся позолота на котором давным-давно потемнела и истерлась.       Сестру, разумеется, время тоже не пощадило, однако она права: волосы еще отрастут и засияют в солнечных лучах так ослепительно, как его золотой протез не сиял даже в первые свои дни, едва выйдя из-под руки мастера. Быть может, Серсее уже не стать королевой, однако она еще способна доставить удовольствие какому-нибудь глупцу вроде Эурона да подарить тому желанного наследника, в то время как ее брату уже не суждено сражаться так же блестяще, как прежде, а кроме этого, делать он ничего не умеет. Ярость и горечь разливаются по жилам Джейме, не дают свободно дышать, когда близнец указывает ему на разницу в их положении — и не скрывает своего стремления взять у судьбы все, что еще можно взять.       Поцелуй не приносит Цареубийце утешения и не исчерпывает черную ревность и тоску с глубин его существа. Инстинктивно, кожей, он чувствует, что и сестра не удовлетворена его горькой, безысходной нежностью. Она говорит резко, каждым словом, словно лезвием, испытывая на прочность связующие близнецов незримые нити — обоим при этом хорошо известно, что так просто с ними не разделаться — и в то же время, наперекор всему сказанному вслух, освобождает себя от одежд. Плавность, с которой домашнее одеяние соскальзывает с плеч Серсеи, отчего-то не кажется противоречащей ее жесткому тону. Вся она — вызов, вся она — требование; отступая на полшага и вбирая взглядом наготу сестры, Джейме внутренне уже сознает, что молча отдаст ей все, чего бы ни пожелала.       Но не сразу. Сдаться так просто и безропотно — после всего случившегося, после всех хлестких речей, услышанных им за сегодняшний вечер — Цареубийца не может. — Я уйду, — произносит он нарочито медленно, словно взвешивая про себя каждое произнесенное вслух слово. Так же неспешно ступая, обходит Серсею по левую ее руку — вниз по шее и вдоль спины пробегает холодок, когда, поравнявшись с сестрой, легко задевает ее плечо своим. Грубоватая ткань рубахи встречается с обнаженной теплой кожей лишь на мгновение, но даже это короткое прикосновение отзывается внутри мучительно и сладко. Джейме опускается на одно колено, чтобы подобрать сброшенное платье, и, вновь выпрямившись, оказывается за спиной у сестры. — Уйду, если ты хочешь. Тогда ты снова выйдешь замуж, — он набрасывает на Серсею ее домашний наряд, подобно тому как в септе будущий муж облачает жену в плащ цветов своего дома, задерживает руки на ее плечах, — если захочешь.       Джейме делает паузу, вдыхает тонкий запах золотых волос сестры, а затем снова срывает платье с ее плеч и вовсе отбрасывает в сторону. Взяв ее за предплечье, разворачивает к себе, взгляд сталкивается с ее взглядом. — Но разве это то, чего мы хотим на самом деле? — понижая голос до хриплого шёпота, спрашивает Цареубийца и в ожидании ответа вглядывается в лицо близнеца.

***

      Оружие женщины находится между ее ног. Так Серсея учила Сансу. Так Серсея жила сама все эти годы, послушно следуя заповеди, которая почти никогда не подводила. Ее нагота, хриплый шепот, жаркие поцелуи — все это безукоризненно действовало на брата, и от Джейме Серсея получала все, что ей было нужно, стоило сделать крохотный шаг ему навстречу.       Когда близнец обходит ее, Серсея стоит, не шелохнувшись, напряженная, прямая, как струна. Он ведет себя странно, и в тот момент, когда ее сброшенное платье вновь оказывается на ней, Серсея и вправду верит, что Джейме может вот так — уйти. Прямо сейчас. Вновь оставив сестру в холодном, пугающем одиночестве. Однако в следующий миг Серсея вновь оказывается нагой, и брат грубо разворачивает ее к себе. Она ловит в его взгляде привычное, темное желание, и страх в ней отступает. Как бы Джейме ни боролся со своей болезнью, с ядом, который много лет назад проник в его сердце, он не может победить. Серсея снова убеждается в этом, и его потемневший от похоти взгляд куда важнее любых слов и клятв. — А чего мы хотим Джейме? — поцелуй, что следует за словами Серсеи нежен и осторожен. Такой поцелуй могла бы подарить невинная девица своему жениху, но никак не Серсея. Однако он обманчив — это трепетное, легкое касание должно разбудить привычную, ядовитую страсть, и Серсее отлично известно, что она все делает правильно. — Чего ты хочешь? — хрипло шепчет она на ухо близнецу.       У нас никогда не было общих желаний, думает Серсея. Я всегда хотела корону, а ты — меня.       Невинный поцелуй уже через мгновение становится жарким, требовательным — Серсея льнет к брату всем телом, теснее прижимается к нему и отходит назад, к постели, увлекая его за собой.

***

      Серсея произносит «мы» так же просто и естественно, как это бывало раньше, одним коротким движением губ стирая всякие границы между золотыми львами. Она с легкостью прорывает осаду, которую безуспешно пытался удержать ее брат, ступает по принадлежащим ей землям с правом триумфатора. Желание ее — бесспорная королевская воля, слово ее — закон, скрепленный не гербовой печатью, твердым оттиском по горячему воску, а легким прикосновением к губам близнеца. Цареубийце отчаянно мало этой мимолетной и едва ли не целомудренной ласки, так несвойственной его сестре — алая с золотом искра, которую та заронила своим поцелуем, уже разливается по венам всепоглощающим пламенем. Однако Джейме не смеет прекословить и требовать чего-то большего, лишь молча ждет, и ожидание это вознаграждается жарким шепотом, настойчивым поцелуем.       Уже не сдерживая себя, Цареубийца отвечает сестре столь яростно и нетерпеливо, что вряд ли она может усомниться в том, чего хочет ее близнец — по крайней мере, именно в это мгновение. Хотя, если говорить начистоту, он желал бы слишком многого. К примеру, покинуть наконец проклятую Королевскую Гавань, отправиться в Утес, чтобы первый крик их сына прозвучал не среди руин, а в стенах родового гнезда. Чего у Серсеи было не отнять, так это ее неистовой, слепой любви к своим детям, и Джейме надеялся, что появление на свет нового Ланнистера хотя бы на время усмирит ее амбиции, несоразмерные их бедственному положению. Прежний Цареубийца ревновал бы сестру к ребенку, что владеет всем ее существом так, как никогда не суждено владеть ему, но теперь все изменилось, изменился он сам. Быть может, рождение сына, забота о нем, повседневная близость и уединение совершат невозможное, сгладят из памяти все распри и смягчат причиненную друг другу боль.       Джейме охотно следует за близнецом, на ходу избавляясь от одежды — следовало бы бросить рубаху к ногам Серсеи, подобно тому, как, сдаваясь, бросаешь меч к ногам соперника, но когда кожа наконец встречается с ее кожей, вражда оказывается окончательно забыта. В кои-то веки золотым львам не нужно таиться во мраке, и Цареубийца жадно впитывает каждую черту обращенного к нему лица, взгляд втекает во взгляд, словно он пытается проникнуть глубже, в священное и недоступное, в мысли сестры. С горечью осознав свое бессилие, стремится хотя бы оставить свои отпечатки на каждом дюйме ее тела, пьет ее поцелуи, прежде чем уложить на кровать и любить долго и сладко, долго и солоно.       Он совершенно забывает о том, что ранен, а потому недовольно шипит сквозь зубы, когда бережно опускает Серсею на простыни и опускается сам, нависает над ней, привычно опираясь на левую руку. К тому же глупая служанка зачем-то перевязала не только порез ниже локтя, но и все запястье вместе с кистью, лишив Джейме возможности касаться тела сестры единственной здоровой ладонью, кожей чувствовать ее жар. — В пекло, — выдыхает он, помедлив лишь мгновение, а затем тянет зубами за узел.

***

      Не счесть, сколько побед над братом одержала Серсея за всю жизнь, однако каждый раз, когда Джейме сдавался, молча признавая своё поражение, это доставляло ей радость. Даже теперь Серсея ликует, видя, как брат расправляется с одеждой, кажется, позабыв о былой вражде. — Ты не ответил мне, — мурлычет Серсея отрываясь от губ близнеца на миг, но затем целуя снова. Она умеет не только болезненно жалить, ласкать она тоже отлично умеет, и теперь податлива и отзывчива к его прикосновениям и поцелуям. Конечно, львице отлично известно, чего именно хочет Джейме, чего он всегда хотел, но услышать это — снова и снова — для неё триумфальная радость, лишний повод убедиться в своей власти над ним.       Это странно, думает Серсея, теперь не нужно стыдливо прятаться от кого бы то ни было, стараясь унять жар, утаить порочную страсть. Теперь они могут любить друг друга открыто, не боясь осуждения и презрения — совсем как тогда, в Красном замке, когда золотые волосы Серсеи венчала корона. Давным-давно, кажется, тысячу лет назад.       Серсее хотелось бы отвлечься, сбросить с хрупких плеч тяжёлый груз навалившихся печалей, но едва она прикрывает глаза, перед внутренним взором предстаёт обезображенная, раздутая, отрубленная голова Бриенны Тарт. Стараясь прогнать прочь дурное наваждение, львица яростнее, резче целует близнеца, и эти поцелуи больше напоминают голодные укусы. Забывшись, она вновь болезненно кусает нижнюю губу Джейме и вновь чувствует привкус железа на языке. — Прости, — сбивчиво шепчет она ему в губы. — Прости меня.       Джейме и так ранен. Ранен по вине Серсеи — гигантским уродливым чудовищем, созданным ее десницей. Он тянет зубами узел на руке, и она было порывается его остановить, но отчего-то не делает этого — ждет, завороженно на него глядя. Все, что нужно сейчас Серсее — поскорее соединиться с братом. Это единственное спасение для неё, единственное для неё успокоение. Так было всегда, так будет всегда, каким бы чудовищным, омерзительным грехом это ни было, не в ее силах что-то изменить.

***

      Во вкрадчивых интонациях сестры, какими бы сладкими они ни казались, Цареубийца ловит нечто такое, что заставляет на мгновение остановиться, замереть безотчетно — как если бы, лаская, Серсея вдруг коснулась его тела не теплой рукой, а острием холодного лезвия. Медленно, с поистине королевской безжалостностью, она дотрагивается незримым клинком до шеи близнеца, туда, где все чаще и отчаяннее бьется его пульс, вырывает у него очевидное, уже не нуждающееся в словесном подтверждении признание. — Тебя, — выдыхает Джейме хрипло, лишь на долю секунды обрывая поцелуй, несдержанный, иссушающий губы и гортань жестокой, неутолимой жаждой. — Я хочу тебя.       Всем тем ощущениям, которые испытывает сейчас Цареубийца, тесно в грудной клетке — но, стоит ему облечь их в слова, дышать как будто становится легче. Правда, длится это недолго, боль вспыхивает алым под сомкнутыми веками, когда сестра в очередной раз до крови прокусывает его губу. Джейме не знает, просит ли близнец прощения за эту, нанесенную в яростном и страстном порыве, рану, или за что-то другое, но уточнять не собирается — слишком болезненным и тягостным становится собственное желание.       Он поспешно расправляется с повязкой на руке, мимоходом отмечая, что снадобье Квиберна принесло свои плоды и остановило кровотечение, хотя и не избавило от неприятных ощущений. Серсея не помогает и не останавливает, догадывается ли она вообще, что толкнуло брата избавиться от преграды, разделяющей его кожу с ее? Неважно, впрочем — Цареубийцу волнует лишь, не оттолкнет ли близнеца зрелище полученного им ранения. Этого, кажется, не случается, и он наконец-то может накрыть ее тело своим, жадно коснуться губами твердых сосков, забыв о саднящих ощущениях, проложить быстрыми поцелуями дорожку вверх по ключицам и шее, наклониться к ее уху. — Сколько человек сейчас в доме? — спрашивает Джейме шепотом, тяжело дыша, и усмехается. Сколько бы их ни было, он не собирается сдерживать себя, когда дело дойдет до главного.

***

      Конечно, можно было бы обойтись без слов. Если вспомнить, то Джейме не так уж часто радовал сестру словесным подтверждением своих чувств. Почти всегда это была ее просьба, ее приказ. Должно быть, близнецу казалось достаточным того, что он и безо всяких признаний возложил свою жизнь и честь на алтарь слепого поклонения златовласому божеству. Однако и того Серсее было мало — она всегда требовала — нет, не большего — всего.       Впрочем, за признание — новое, откровенное — львица награждает Цареубийцу ещё одним поцелуем, не таким яростным, но все ещё обжигающе страстным. Джейме расплавляется, наконец, со своими завязками, и Серсея отчётливо видит глубокую рану и тотчас же морщится, но не от омерзения, от неожиданности — едва ли она представляла, что рана настолько глубока. Впрочем, вопроса зачем Джейме это делает, у неё не возникает — едва он потерял правую руку, стал ценить левую пуще прежнего, и если не мог он ласкать сестру золотой рукой, то хотя бы делал единственно здоровой.       Серсея наклоняется и успевает на миг коснуться лёгким поцелуем раненной руки, прежде, чем Джейме вновь опирается на неё, едва заметно морщась от боли. Пусть видит, что ей не безразлично, что она ценит каждую жертву, которую он приносит для неё.       Поцелуи и ласки Джейме такие жадные, такие торопливые, будто они давно не были друг с другом, будто давно не могли насытиться этой болезненной близостью. Отчасти так оно и было — любить друг друга при свете, в тепле, на широкой кровати куда приятнее, чем ютиться в каморках, рискуя себя выдать каждым словом, каждым стоном и вздохом. — В доме, должно быть, ещё трое кроме нас. Может быть больше, — сбивчиво отзывается Серсея. — Какое дело тебе до них? — она крадет у брата новый, нетерпеливый поцелуй. — Нам больше можно не прятаться.

***

      Короткий, почти невесомый поцелуй, которым Серсея прикасается к раненной руке, обжигает едва ли не сильнее, чем те укусы, страстные и жестокие, оставляющие королевские стигмы на губах. В этом тихом, мимолетном жесте Джейме ловит отзвук былой нежности, той самой, на которую его сестра была способна до того, как впервые легла на брачное ложе с мужем-королем. Роберт Баратеон, а затем и другие, чужие, ненавистные мужчины задушили в ней это, обратили в стылый пепел, и Цареубийца мысленно проклинает их, всех до единого. Ярость и вспыхнувшая вдруг ревность делают его несдержанным и порывистым — лишь во время небольшой передышки, нависая над сестрой и глядя безотрывно в ее искрящиеся золотом глаза, он как будто немного трезвеет и приходит в себя. — Никакого, — шепотом отвечает Джейме, отрываясь от губ близнеца после нового поцелуя. Медленно берет он руку Серсеи в свою, касается ею своей щеки, покуда на ней еще не выступила колкая щетина — ему нравится прикосновение теплой женской ладони к собственной коже. — Ты права, нам нет никакого дела до них.       Цареубийца отпускает руку близнеца — в мягком свете свечей он как будто заново открывает для себя ее черты и изгибы тела, изучает пальцами, неспешными касаниями губ и языка. Но надолго такой выдержки все равно не хватает, постепенно, с каждым новым поцелуем и прикосновением Джейме хмелеет от предельной близости своей золотоволосой сестры, от ее вкуса, от тонкого запаха ее кожи. Его ласки становятся все менее размеренными и чувственными, все более — бессвязными и жаркими; Цареубийца словно вовсе забывает самого себя, но ровно до тех пор, пока собственное желание не становится острым и невыносимым. Ему хочется большего, член, напряженный и твердый, пульсирует, доставляя едва ли не болезненные ощущения. Покоряясь наконец этой первозданной, темной силе, он берет Серсею — резче, чем сам того желает; выждав мгновение, двигается внутри нее мерно, сдерживая яростное нетерпение.       В какой-то момент Джейме тянется к сестре, чтобы поцеловать ее, но вместо этого выдыхает рвано и прикусывает губу от боли, полоснувшей руку на месте пореза. Ему отчаянно не хочется, чтобы одно снова разделилось, разбилось надвое, поэтому плавно перекатывается на спину, увлекая за собой Серсею и приглашая ее занять место сверху. — Прости, — произносит одними губами, надеясь, что она поймет и не откажет в этой милости.

***

      В жизни Серсеи было не так много мужчин, как казалось тем, кто кидал в нее сгнившей рыбой, куриными костями, испорченными овощами, когда она шла по Королевской Гавани, сопровождаемая ненавистным колокольным звоном. Рейегар так и остался несбывшейся мечтой, туманным ведением, к которому Серсее так и не удалось прикоснуться. Таким же призраком несбывшихся желаний мог стать и Роберт, если бы, как по волшебству, не превратился в жирного кабана, омерзительного, способного вызвать лишь отвращение. Он не умел быть нежным — в те редкие случаи их близости он брал супругу грубо, безжалостно, так, что на утро оставались синяки и все тело болело, точно после десятка падений. Лансель, служивший Серсее утешением и лекарством от одиночества, едва ли являлся мужчиной — молочные, редкие усики над губой сначала забавляли Серсею, а потом до крайности раздражали. Ей хотелось стереть их пальцем, точно след от молока. Молодой кузен был нежен, осторожен, но любить женщину не умел вовсе, а руководить им у Серсеи желание быстро отпало. Эурон был достойнее их всех, горячий, жадный до ласк — казалось, ни одна женщина не способна по-настоящему его насытить. Однако и это Серсее казалось лишь временным развлечением, приятным, но бесполезным.       Джейме был единственным для нее.       Что бы ни говорила Серсея, как бы ни старалась уколоть брата посильнее, только его ласки были ей по-настоящему приятны, только от его поцелуев плавилась кожа, только он безукоризненно исполнял каждое ее желание, о котором, порой, она едва успевала подумать.       Когда ладонь встречается с гладко выбритой щекой близнеца, Серсее вновь кажется на миг, что к ней вернулся ее Джейме, тот, чьи золотые волосы еще не тронула седина.       Она, как и всегда, с готовностью принимает его, жадно, сладко стонет ответом на желанное соединение — так громко, как ей того хочется. Слуги будут шептаться? В пекло. Им к такому не привыкать. Однако раненная рука Джейме дает о себе знать, и Серсея почти ощущает его боль так же, как свою. Ее не нужно просить, она все без слов понимает сама и легко, грациозно, занимает уготованное ей место. Серсея даже чувствует в этот миг какое-то болезненное удовлетворение от того, что смотрит на брата свысока и ловит себя на мимолетной мысли — едва ли Тартская дева смогла бы хоть на одну секунду подумать о такой дерзости.       Конечно, львица прекрасно знает, как нетерпелив ее брат, когда дело доходит до близости, но удовлетворить его порывы сразу она не намерена. Она двигается медленно, неспешно, с удовольствием, нарочно раздразнивая Джейме еще сильнее. Он сам дал ей возможность править — даже здесь, сейчас — так пусть с должностью принимает ее желания.

***

      В тот момент, когда собственная слабость — в буквальном смысле слова — укладывает Джейме на лопатки, он не испытывает ничего, кроме глухого раздражения и досады. То же самое бессилие он ощущал в первые месяцы после того, как лишился правой руки, и был не в состоянии как следует управляться с простейшими вещами. Однако неприятные воспоминания и ощущения быстро меркнут перед жаром их с сестрой близости, исчезают без следа в этом золотом пламени. Удивительно, что еще недавно они с Серсеей стояли на краю новой войны, в своей жестокости беспощадные друг к другу в той же мере, что и в любви. Чем больше близнецы отдалялись в разные стороны в этих бескровных битвах, тем стремительнее и крепче сплетались в объятиях, вернувшись.       Короткий и хриплый стон срывается с губ Цареубийцы, когда сестра, оседлав его, начинает неспешно двигаться. Этим она только распаляет брата все сильнее и сильнее; Джейме едва ли не физически ощущает, какое наслаждение доставляет ей власть над ним, власть над моментом. Все, что ему остается — покориться королевской воле, сдерживать себя, насколько хватит сил. Не отрывая взгляда от лица золотой львицы, он кладет свою здоровую руку на ее бедро, медленно — под стать избранному сестрой темпу — ведет по точеному изгибу выше, оглаживает со сдержанным жаром округлившийся стан. Как никогда жалея об утерянной второй руке, накрывает ладонью грудь сестры, сжимает ее нежно — чтобы затем, не удержавшись, приподняться и с жадностью приникнуть губами к шелковистому соску.       Вновь откинувшись на подушки, Джейме еще некоторое время с трудом сдерживается. Ему слишком мало тех ощущений, которые он испытывает сейчас — хочется, чтобы удовольствие не накрывало приятными волнами и вновь дразняще отступало, а поглотило полностью, с головой. Поэтому Цареубийца, по-прежнему глядя в горящие диким огнем глаза Серсеи, начинает двигать бедрами чаще и глубже. — Позволишь? — помня о правилах игры, спрашивает он у близнеца. Королева здесь она, не в его праве оспаривать ее желания. Довольная усмешка сама собой появляется на лице Джейме; здоровой рукой он наощупь находит руку сестры, берет в свою, легко касается горячими — истерзанными ее же укусами — губами костяшек и нежных пальцев.

***

      Джейме, казалось, забывает о ранении в нетерпеливости своей — касается бедра, круглого живота, груди. Серсея остро реагирует на каждое прикосновение брата — новым рваным выдохом, хриплым стоном. Какое же это удовольствие — видеть лицо брата, не скрытое полумраком неуютной каморки, ловить его пламенный взгляд, не торопиться, не бояться. Серсея даже забывает о собственном недавнем желании помучить близнеца размеренными, неторопливыми движениями, и охотно откликается на его порыв двигаться быстрее и резче.       Однако Джейме в этот раз не забывает попросить. Короткий простой вопрос жаркой волной отзывается во всем теле львицы, и она в ту самую секунду испытывает лучшее, позабытое чувство. Она ощущает себя королевой и ловит очередное подтверждение тому в горящем изумрудном взгляде близнеца. В ответ на вопрос Серсея коротко кивает, хотя это действо кажется ей бессмысленным, Джейме и так все знает.       Поцелуй, который дарит ей следом брат — теплый, чувственный, что-то ломает в ней. Она осторожно переплетает свои пальцы с пальцами Джейме — исполненная твердого намерения упасть в бездну наслаждения в единый с ним миг.       Хочется сказать что-то простое, очевидное, что так и желает сорваться с языка, но вместо этого Серсея двигается все быстрее, порывисто перебивая собственный стон новым. Удовольствие, которое накрывает ее с головой, точно высокая волна, не обжигающее, не ослепительное, точно вспышка, но мягкое и долгое. Львица неторопливо слезает на постель, ложится рядом, тотчас же укладывая свою золотую голову на грудь близнеца. Говорить ни о чем не хочется — да и сказать больше нечего. Все слова кажутся слишком простыми, пресными, чтобы описать то лучистое, огромное, прочное, что связывает брата и сестру с самого рождения. Черные тучи будто бы отступают, и Серсея, кажется, впервые за долгое время чувствует себя спокойно.