Tales of Shame

      Стоит Серсее откликнуться на вопрос брата безмолвным соизволением, как желание вспыхивает с новой силой. Джейме ощущает жаркое биение крови даже в кончиках пальцев, охотно переплетает их с королевски тонкими пальцами близнеца, напрочь забывая в эту минуту, какой ядовитой и удушающей может быть их любовь. Если и разъедала его изнутри эта порочная отрава, то золотой огонь очистил ее, обратил темную горечь в благословенную сладость. Цареубийца с готовностью позволяет сестре взять от их близости все, что она пожелает, осушить до самого дна; делит с ней каждый глоток этого беззастенчивого наслаждения, делит и последнюю его рубиновую каплю, оставляющую на языке ни на что не похожий привкус. — Серсея, — выдыхает он имя своей сестры и королевы, когда удовольствие разливается по приятно опустошенному, испитому их взаимной жаждой телу. Имя оцарапывает губы, точно терниями, точно чаша, из которой близнецы вдвоем пили терпкое зелье своих триумфов и поражений, своей греховной связи, вдруг оказалась со сколотым краем. Но сейчас, в миг наивысшей близости, это абсолютно неважно. Джейме забывает о вражде и ревности, об упреках и оскорблениях, о Тартской деве и пирате с Железных островов — его миром и единственным божеством становится золотоволосая сестра.       Не смея, да и не желая нарушать воцарившуюся в комнате тишину, он лишь теснее прижимает к себе Серсею, когда та устраивается у него на груди. Сбившееся дыхание понемногу выравнивается, и следом Цареубийцу охватывает то полусонное, счастливое состояние, которое ему не доводилось испытывать уже давно. Даже той ночью в Росби первая после долгой разлуки близость была отравлена опасениями за жизнь друг друга. Разумеется, у золотых близнецов и сейчас врагов не счесть, однако сама обстановка нового дома дарует возможность ненадолго забыться, поверить, что распри и лишения последних дней остались позади.       Здоровой рукой Джейме легко дотрагивается до круглого живота сестры, преодолевая дремоту, пытается понять, как скоро придет время родов. Ему отчаянно хочется увезти Серсею подальше от этого проклятого места, где под развалами, оставшимися на месте домов, еще гниют и разлагаются трупы горожан. Родовое гнездо Ланнистеров тоже понесло урон во время войны с драконьей королевой: ради маневра, оставившего прибывших в Утес безупречных без добычи и флота, пришлось опустошить все кладовые — однако наполнить их снова не составит особого труда. Куда больше времени займет восстановление Королевской Гавани — если, конечно же, на грядущем Совете вновь собравшиеся лорды и леди найдут это целесообразным. Все зависит от того, кто станет новым правителем Семи Королевств и куда пожелает перенести столицу.       Цареубийца бросает взгляд на умиротворенное лицо Серсеи, так и не отказавшейся от своих притязаний на корону. Не хотелось бы ему, чтобы сестра поставила престольные игры выше ребенка и семьи — если она и вправду собирается бороться за власть столь же упорно и яростно, как прежде, хватит ли у нее сил на то, чтобы оставаться матерью? Она будет особенно нужна их сыну в первые годы его жизни, и лишь это дает Джейме право надеяться, что материнский инстинкт не позволит близнецу действовать так же безоглядно, как в дни царствования на Железном Троне, не позволит бездумно затеять войну сразу с пятью противниками или ввязаться в очередную кровавую борьбу за абсолютную власть. Пообещав себе наутро осторожно завести разговор с сестрой на эту тему и постараться убедить ее уехать в Западные земли, Джейме наконец проваливается в сон, почти целебный после такого долгого и изнурительного дня.

***

      Сон забирает Серсею в свои владения моментально — настолько тепло, уютно и спокойно ей в тот момент в объятиях брата. Все ужасы последних недель будто бы забываются, уступая дорогу надеждам на светлое будущее. У близнецов есть кров, защита, немного денег, количество которых будет лишь множиться. Ребёнок увидит свет не в жалкой лачуге, а в просторном доме, где есть защита. Разве это не похоже на начало новой жизни?       Львице бы видеть в эту ночь прекрасные сны о том, как вновь восстаёт из пепла славный дом Ланнистеров, как вырастают вновь высокие своды Красного замка, как корона снова венчает ее золотое чело… Только снится нынче Серсее совсем иное. — Нет, не спи, сестрица, мы так не договаривались, — жаркий шёпот Джейме обжигает шею, и по коже привычно бегут мурашки. Его объятия — точно ловушка. Выбраться невозможно.       Запах соломы и сырости знакомо щекочет нос, только память не спешит подкинуть воспоминания. Серсея с усилием открывает глаза и обнаруживает себя сидящей на коленях на холодном полу. Позади неё Джейме, который крепко держит ее за плечи, а платье на ней задрано до середины бедра, оттого мерзнут открытые ноги. Серсея хмурится, и никак не может собрать мозаику воспоминаний воедино — солома, ветер, алое платье… — Ещё раз? Ты же хочешь, я знаю… — Джейме настойчив и упрям, она не видит его лица, но, наконец, вспоминает. — Что? Нет, нет, нет… — вскочив на ноги, Серсея судорожно одергивает платье. — Я помню, Джейме, я все помню.       Она оказывается права. Брат — самодовольный, энергичный золотой Лев — непонимающе, с усмешкой смотрит на неё и тоже поднимется на ноги. Башня. Винтерфелл. Начало. — Да что с тобой? — он делает шаг к ней навстречу, дружелюбно раскинув руки. — Ещё пару минут назад ты говорила совсем другое. Точнее — кричала.       Джейме улыбается, а вот у Серсеи к глазам подступают слёзы. Зачем она здесь? Неужели возможно все изменить? Начать с чистого листа… Где-то там, совсем недалеко, живой и здоровый Джофф, Томмен и Мирцелла ещё совсем малыши… — Не трогай меня! — шипит Серсея, отступая к стене. Она и забыла, что брат никогда не слушал ее, считая каждое ее «нет» очевидным «да». Память услужливо подкидывает ей воспоминание о том дне, когда Роберт уехал на охоту, а Джейме не терпелось остаться с ней вдвоём, несмотря на все ее уговоры подождать. — Я тебя обидел? Ваше величество, я сделаю все, что вы скажете, если вы окажете милость…       Отчего-то этот Джейме, наглый, самодовольный, ещё не узнавший толком жизни, вызывает в Серсее жалость, смешанную с отвращением. Он не настоящий, не ее Джейме. Она отходит назад, ещё и ещё, двигаясь к злополучному окну. Скоро здесь появится мальчишка, и она все изменит. Абсолютно все. — Не сейчас, Джейме, я же сказала!       Едва ли Серсея уговорит близнеца спуститься. Едва ли они успеют.       Она подходит к окну как раз в тот момент, когда в проеме показывается темная голова мальчишки Старка. — Он что, подглядывал за нами? — Джейме тоже замечает мальчишку, и Серсея понимает, что времени у неё нет. Она протягивает руку к мальчику, чтобы затащить его внутрь. Ещё немного, чуть-чуть, она все изменит. Она будет сильнее судьбы, сильнее предсказаний Мегги-Лягушки.       Только вот Бран смотрит на Серсею совсем не растерянным взглядом ребёнка — он смотрит надменно, озлобленно, а на губах его играет ядовитая улыбка. — Ты не станешь королевой, — говорит он, глядя львице в глаза. — Никогда. Джоффри станет королем, женится на Сансе. Эта пташка быстро учится, и из покорной голубки она скоро вырастет в достойного противника, — Серсее кажется, что глаза Брана отливают красным. — Она родит ему сына, будущего наследника Железного Трона, а в один из зимних вечеров отравит вино супруга. До совершеннолетия сына Санса будет королевой, а ты, — мальчишка улыбается шире, — будешь стареть в ее тени, пока пташка совсем не окрепнет и не велит предать тебя суду за кровосмесительство. — Ты лжёшь, — с ненавистью шипит Серсея и прежде, чем успевает подумать, выталкивает мальчишку из окна дрожащей бледной рукой.       Очнувшись в своей спальне в тот же миг, Серсея чувствует себя уставшей и разбитой. За окном слышится громкое хлопание крыльев.

***

      Студеный ветер бросает Джейме в лицо пригоршни снежной пыли, колючей и разъедающей кожу ничуть не хуже, чем морская соль. Кругом все потонуло в непроглядной тьме, и Цареубийце, бредущему наугад через эту метельную муть, кажется, что он вовсе ослеп. Сквозь бешеные порывы и скорбные стенания ветра он даже своих собственных шагов не слышит, лишь ощущает, как изредка ломается наст под его трудной поступью. Стужа пробирает до самых костей, и в какое-то мгновение Джейме холодным потом прошибает осознание, что он совсем не чувствует тепла, даже этот стылый прах на его ресницах, губах и скулах не тает, точно на покойнике.       Тщетно прикрывая глаза от мелких ледяных крупиц, похожих на тысячи острых игл, Цареубийца силится вспомнить, что он забыл в этом краю, кажется, совершенно безжалостном к ступившему сюда человеку. Но и в мыслях у него какая-то зияющая, головокружительная бездна, чем дальше Джейме пытается заглянуть — тем гуще мрак, а обрывки воспоминаний ускользают с той же легкостью, с какой осыпаются с обрыва камни и исчезают далеко внизу.       Негнущимися пальцами Цареубийца ищет на поясе фляжку с каким-нибудь горячительным пойлом, он бы все на свете отдал сейчас за обжигающий горло живительный глоток — полглотка — да разливающееся по жилам пламя. Но при Джейме не оказывается ничего, абсолютно ничего, даже верного клинка, даже ножен — и тех нет. Ощущая странную пустоту в груди, словно на сердце у него — те же лед и твердь, что и под ногами, он останавливается, не в силах поверить, что это смерть. Он безоружен, лишен всякой возможности согреться, а этой снежной пустыне и тьме не видно ни конца, ни края. Уж лучше бы седьмое пекло, чем эта ледяная ловушка, с внезапно нахлынувшей злостью думает он. Помолиться бы Семерым — или разразиться отборной бранью, но у него всегда было неважно и с тем, и с другим. Красноречивее всего за Цареубийцу говорил его меч, да и то до того, как тому отсекли правую руку.       Сколько он так простоял, осознавая всю безвыходность своего положения, Джейме не знает, но в какой-то миг стоны вьюги как будто становятся реже и глуше, и в наступившем затишье напряженный слух ловит громкий шелест, точно натянутый парус безудержно рвется по ветру. Постепенно звук приближается, и только тогда Цареубийца понимает, что это ни что иное как хлопанье птичьих крыльев. Укрыв глаза от колючего снега ладонью, словно козырьком, он безуспешно всматривается вверх, вслушивается жадно. Недоступная зрению птица по-прежнему бьет крылом где-то над головой Джейме, едва ли не в такт ударам его сердца, неровным, рваным. Только бы она не улетела, только бы он не остался снова один посреди этих насквозь промерзших земель. Непонятно даже, то ли холод, подобно дереву, когда-то пустил свои корни в эту бесплодную толщу, то ли наоборот, проторил себе дорогу наверх из каких-то первозданных глубин. «Иди».       Цареубийца вздрагивает невольно, когда его судорожные, торопливые мысли рассекает чужой голос — не суровый и властный, как можно было бы ожидать, а спокойный, даже вкрадчивый. Он не приказывает, а словно бы легко подталкивает в спину. Джейме пытается разомкнуть вконец онемевшие губы, чтобы спросить, куда, в какую сторону ему идти, но голос тут же пресекает его жалкие попытки. «Не нужно. Я слышу тебя и так. Просто следуй вперед, пока не увидишь закат».       Джейме кажется, что у него не осталось ни сил, ни тепла следовать дальше. Тем более, он не может взять в толк, почему голос говорит о закате, когда сейчас, очевидно, ночь и за ней должен следовать рассвет. Но Цареубийца не задает никаких вопросов, лишь послушно кивает и вновь двигается с места. И пока он идет, сквозь тьму и пение ветра, похожее на далекий и низкий голос охотничьего рога, до слуха его долетает шелест невидимых крыльев.       Несмотря на то, что метель чуть поутихла, а снежная соль и пощечины ветра больше не так обжигают кожу, каждый новый шаг дается с трудом. Виной тому не только холод под ребрами и смертельная усталость, но и сама дорога, устремляющаяся в гору. Чем выше поднимается Джейме, тем острее и пронзительнее становится воздух, он жжет гортань немилосердно, режет легкие. Остановиться бы ненадолго, перевести дух, но он отчаянно боится, что трепет крыльев безвозвратно смолкнет впереди.       Мало-помалу за горизонтом начинает брезжить рассвет, мгла отступает, завывая ветром среди скал и расселин, точно дикий зверь. Когда в утренних сумерках слабо прорисовываются очертания местности, первым делом Цареубийца бросает взгляд вверх, на своего провожатого. Он ничуть не удивляется, когда видит старого знакомца, Трехглазого ворона, черные крылья которого при каждом взмахе разрезают стеклянный, звенящий от стужи воздух. — Ты… — хрипло выдыхает Джейме, гадая, как раньше не узнал мальчишку Старка. Кто же еще это мог быть? Однако Цареубийца даже сейчас готов поклясться, что в ту минуту, когда голос Брана впервые прозвучал у него в голове, он не помнил ни его, ни всего остального. Оглядываясь по сторонам, он пытается понять, куда завел его ворон, впрочем, и так понятно, что лучше бы сюда никому не ступать, если, конечно, ты не охотник сгинуть среди безжизненных земель. — Что еще тебе нужно? — бросает Джейме, задыхаясь от гнева и холода. «Не мне. Ступай, ступай на вершину».       Когда Цареубийца добирается до самых высот, рассветные лучи целуют девственно белые снега. На самом краю утеса, на фоне нежно пламенеющего неба, четко вырисовывается силуэт человека. Он стоит на коленях лицом к бездне, опираясь на меч, сложив ладони на рукояти, точно для клятвы. Ветер треплет коротко остриженные волосы, и отчего-то именно в этот момент Джейме наконец понимает, кто перед ним. Медленно приближается он, почти не дыша, не веря, что это действительно Тартская дева, облаченная в те самые доспехи, в которых ее унесли сегодня с места поединка. — Сир Бриенна, — осторожно окликает он, боясь, что заглянет ей в лицо и увидит его обезображенным, тронутым черной печатью тлена. Облегченный вздох срывается с губ Цареубийцы, когда он видит профиль женщины-рыцаря таким, каким знал всегда — ясным и чистым. Однако веки Тартской девы полуопущены, как в молитве; она никак не реагирует на зов, оставаясь полностью неподвижной. — Для нее это первый рассвет в здешних местах, — доносится сбоку, и, недоуменно обернувшись, Джейме видит рядом с собой мальчишку Старка. Почему-то тот стоит на своих двоих, как будто и не было падения с башни и долгого пути к перевоплощению в Трехглазого ворона. — Не оставляй ее здесь. Отведи туда, где закат. — Что, Иные тебя дери, ты такое несешь? — не в силах сдержаться, Цареубийца крепко впивается здоровой рукой в плечо Брана и хорошенько встряхивает его. Темные глаза мальчишки устремляются на него, полные какой-то презрительной жалости. — Какой еще закат? — Отведи ее домой, — слышит он негромкий, слегка насмешливый голос Трехглазого ворона. Только тогда Джейме наконец отпускает его плечо, отстраняется, озаренный догадкой: родовое гнездо Тартов носило имя Закатного замка…       Какой-то посторонний звук вырывает Цареубийцу из цепких когтей этого странного сна. Открыв глаза, он не сразу приходит в себя, кажется, будто легкие еще полны ледяного воздуха, а под пальцами ощущается грубая материя, из которой соткана рубаха Брана. Обнаружить себя проснувшимся на широкой и мягкой постели, рядом с совершенно нагой сестрой, оказывается настоящим благословением. Джейме безотчетно тянется к близнецу, чтобы коснуться ее теплой кожи, оставить дорожку неторопливых, сладких поцелуев на плече. Серсея уже проснулась, поэтому он дотрагивается до ее подбородка, мягко разворачивает к себе, собираясь поцеловать уже в губы, но осекается, встретившись с ней взглядом. — Что-то случилось? — спрашивает он настороженно, чувствуя, что сестра как будто чем-то недовольна.

***

      Сон, больше похожий на странное видение, а затем — уже наяву — громкое хлопанье крыльев, пугают и не предвещают ничего хорошего. Серсея чувствует себя скверно и вздрагивает от неожиданного прикосновения брата к ее обнаженному плечу. Проговаривать вслух — значит делать ушедшее с рассветом видение реальным и осязаемым. — Дурной сон, — отрешенно произносит она, отведя взгляд. — Я уже не помню, о чем он был.       В дверь стучат, и Серсея, наскоро накинув платье, служащее ей ночной сорочкой, ловко выскальзывает из объятий близнеца, и торопится откликнуться на стук. За порогом, конечно, стоит одна из служанок — та самая грузная баба с обгоревшим лицом, имя которой Серсея, разумеется, уже забыла. — Ваша милость, я лишь хотела сообщить, что завтрак ожидает вас внизу, — служанка украдкой заглядывает львице за плечо, должно быть, желая лично убедиться в том, что все то, что говорят о золотых близнецах — правда.       Серсея, привыкшая к подобного рода вещам еще в Красном замке, одаривает служанку недоброй усмешкой. — Тебе повезло, что несмотря на ожоги, зрение все еще при тебе. Однако если не умеришь свое любопытство, то я велю это исправить.       Красное, обгоревшее лицо женщины, кажется, становится еще краснее, и она испуганно лепечет: — П-простите, госпожа… Этого не повторится.       Захлопнув дверь перед ней, Серсея оборачивается к Джейме. — Знаешь, я всегда боялась слухов. Я боялась что люди будут шептаться у меня за спиной, называть меня грешницей и шлюхой, но потом я поняла — что бы я ни делала, найдутся те, для кого я всегда такой останусь, — она медленно подходит к сидящему на кровати брату и, привлекая его за подбородок, сладко целует. — Как там говорил отец? Льва не должно волновать мнение овец. И пусть я буду тысячу раз королевой шлюх в глазах собственной прислуги, мне плевать, — она целует его снова. — Пусть они все узнают — раз и навсегда — кого я выбираю.

***

      Хотел бы я знать, что тебе снилось, сестра, сумрачно думает Джейме, неохотно отстраняясь от нее. Та же ледяная пустыня, которую видел во сне я? Сир Бриенна, отравленная по твоему приказу? Смерть наших детей? Он сам не замечает, как нежность неподаренного поцелуя обращается в хорошо знакомый яд. Кажется, нигде больше золотые близнецы не были настолько близки, как в постели, но здесь же становились невыразимо далеки, стоило кому-то из них сомкнуть веки и погрузиться в забытье. Глупо ревновать к тому, что бесследно исчезает с рассветом, чего нельзя коснуться рукой — и все-таки Цареубийца не может не думать о том неведомом, куда сбегает душа Серсеи, покуда тело ее покоится в его объятиях. — Рядом со мной тебе больше не будут сниться дурные сны, — шепотом обещает он сестре, касаясь губами ее виска. Однако себе Джейме не может поклясться в том же самом, воспоминание о собственном ночном видении свежо так же, как метка, оставленная клинком мертвой женщины-рыцаря на его руке. Треклятый мальчишка Старк указал путь к Закатному замку, но, седьмое пекло, с чего ради его слушать? Как знать, не хочет ли он нарочно разобщить близнецов, чтобы разгневанные лорды и леди могли уничтожить их поодиночке? Цареубийца теснее прижимает к себе сестру, ладонь его ложится на ее бедро, неспешно скользит выше, по округлившемуся стану, еще выше, накрывает грудь… Так не вовремя раздается стук в дверь, и Серсея снова ускользает.       Короткая сценка с участием служанки кажется Джейме даже немного забавной. Вчера он так и не покинул покои близнеца, что, вероятно, само по себе не укрылось от внимания прислуги. Но любопытные бабы представляют не так много интереса, куда больше его заботит маленький человечек, стараниями которого все они и оказались здесь. С тех пор, как Цареубийца ступил на порог этого дома, Квиберн ни разу не попадался ему на глаза, и это сбивало с толку.       Поцелуй Серсеи лишь ненадолго отвлекает от мыслей о будущем близнецов, о будущем их сына. Цареубийца думает, что лучшего момента заговорить об этом может и не представиться; пока другие правящие дома превосходят их в численности и мощи, над золотыми головами Ланнистеров нависают сразу несколько острых мечей. — Послушай, — Джейме ловит руки сестры, не позволяя ей уйти, нужно, чтобы она выслушала все, с первого до последнего слова. — Мы всегда будем кровосмесителями и предателями в глазах не только прислуги, но и всех наших врагов. Вчера северяне только чудом не предали нас суду, но дали обещание, что однажды вернут нам кровавый долг. Какое-то время Тирион сможет пользоваться доверием леди Старк и держать нас в курсе ее намерений, но вряд ли это продлится долго. У нас нет ничего, Серсея, ни флота, ни армии, лишь туманная надежда, которую внушил тебе мейстер без цепи. Твоя корона обратилась в хлопья пепла, твой город лежит в руинах, но мы по-прежнему Ланнистеры, законные наследники нашего отца. Мы можем собрать немного людей в Западных землях, но они должны знать, за кем идут, должны видеть и чувствовать всю силу золотых львов. Об этом не может идти и речи, покуда Утес Кастерли, воплощение этой мощи, стоит пустой и разоренный. Вернуть ему былое великолепие намного проще, чем отстроить заново Королевскую Гавань.       Он смотрит снизу вверх на сестру, по-прежнему крепко сжимая ее руку здоровой рукой. — Прошу тебя, Серсея, — понизив голос едва ли не до шепота, завершает свою речь Цареубийца. — Вернемся домой, туда, где ты и наш сын будете в такой же безопасности, как в материнском чреве.

***

      Что бы ни обещал Серсее брат, она четко знает: дурные сны не оставят ее. Не оставят ее не прощенные, не простившие львицу мертвецы, которые приходят в ее сны, чтобы лишить покоя и вновь испытать на прочность. Она легко и не слишком искренне улыбается в ответ на слова Джейме, который, впрочем и сам выглядит потерянным не меньше, чем сестра.       Этот мальчишка-Старк и его крылатые спутники упрямо не покидали мысли Серсеи, но обсуждать это с близнецом совершенно не хотелось. Серсея боялась этой правды о Бране Старке и старалась всячески избегать разговоров о нем, точно упомянутый всуе он мог бы появиться прямо тут, в их спальне.       Утро уже омрачено дурными снами и глупыми служанками, но Серсея, вдруг вспомнив о том, что давно не говорила со своим десницей, решает все же спуститься к завтраку, ожидая увидеть его там. Квиберн, несмотря на все разногласия и недовольства Серсеи, был все еще нужен ей. Неохотно оторвавшись от губ брата, Серсея желает направиться к двери, но Джейме ловит ее руки, удерживая рядом с собой.       Замерев, она молча слушает близнеца, но он не говорит ей ровным счетом ничего нового. Ей бы прислушаться к Джейме: если боги и наградили золотых львов здравым смыслом, то с лихвой достался он именно ему, а вот упрямство досталось Серсее целиком и полностью. — Львам не пристало бежать как трусливым кошкам, — ледяным голосом отрезает Серсея. — А я не боюсь ни рыжей северной шлюхи, ни мальчишки-калеки, — последнее, несомненно, было ложью, но знать об этом Джейме не стоило. — Я никого не боюсь, Джейме. Им не удалось сломать меня тогда, не удастся и сейчас. Драконья королева верхом на чудовище не смогла меня уничтожить, что говорить о жалкой горстке северян?       Сомнения мучительно терзают Серсею, она не меньше брата беспокоится о судьбе еще нерожденного сына, но отступить, опять, когда появилась надежда на будущее, кажется ей невозможным. — Утес Кастерли никогда не был мне настоящим домом. Мой дом здесь, в Королевской Гавани, в Красном замке, и если потребуется — я отстрою новый город на руинах и пепле, которым однажды будет править мой сын.       Отстранившись от брата, Серсея уверенно направляется к выходу, больше на Джейме не взглянув. Он не верит в нее, это очевидно. Он не способен на эту веру, необходимую ей, он слишком для того труслив. Что же, думает Серсея, я погорячилась — мейстер Квиберн — главная моя опора. Только с ним мне удастся вернуть себе то, что мое по праву.       Маленький человечек, точно услышав ее мысли, вырастает перед Серсеей, едва только она переступает порог самой просторной из всех комнат в доме — где уже накрыт стол и ожидают служанки. — Вы получили подарок, моя королева? — вкрадчиво спрашивает он, усаживаясь к столу напротив львицы. — Мне показалось, он немного отвлечет вашу милость от дурных мыслей. Серсея с трепетом вспоминает о подвеске, так удачно найденной рыбаками. Занятая распрями с братом, она напрочь забыла о том, что золотой лев вновь вернулся к ней, и кто этому поспособствовал. Ровно как и забыла Серсея о ссоре с самим Квиберном. — Вы приятно удивили меня, — произносит она, пока служанка наполняет ее кубок каким-то травяным отваром. — Для меня это больше, чем украшение. — Это мне известно. Надеюсь, наши разногласия останутся в прошлом, — спокойно отзывается Квиберн. — Само собой. Вы очень нужны мне, и только лишь вновь доказали свою преданность.       Квиберн улыбается, и Серсея не замечает странный огонек в его глазах.