Hogwarts Omens

Вот так твой будущий сын несмело В песке выводит свой первый "алеф". Вот так, наверное, заклинания Твоим слезам отмеряют срок. Так дремлют белые камни в стенах, Так поздним вечером пахнут травы, Так в непослушных руках слагается Волшебных сказок тугой клубок (с)

До развалин Вавилона они добираются без проблем. Азирафель бросает джип рядом с бывшей городской стеной. Вокруг пустыня и теоретически можно было бы проехать и дальше, но… Они оба видят на месте развалин и груд камней город. Таким, каким он был сорок веков назад. И поэтому входят в него не просто перешагивая кучи пыли и мусора, а через северные ворота. В сознании ангела возникает сценка из прошлого: мальчишки ловят рыбу и спорят о том, насколько важны в жизни предчувствия, и стоит ли вообще к ним прислушиваться. Он сам сидит рядом и чистит песком глиняные таблички, которые полгода пролежали в иле и теперь никто не знает, насколько они ценны и сохранились ли вообще. И – по наитию – просит предсказать что-нибудь себе на ближайшее время. Шамаш смотрит на него, чуть прищуриваясь и нахмурив брови, а потом – вот оно – черные глаза заливает кобальтовое свечение и на секунду они распахиваются широко-широко. Потом мальчишка моргает, улыбается, и говорит, что уважаемому Исрафилу сегодня стоит возвращаться в город не через западные, а через северные ворота. До них дольше идти, но Азирафель почему-то слушается, и ему на самом деле сопутствует удача. У северных ворот расположилась группка торговцев, у которых удается купить очень удачные финики и некоторые пряности, аж из далеких северных земель. А еще – неслыханное везение – среди них оказывается торговец маслами, которого ангел немедленно очаровал и потащил в гости к Кроули, которому как раз не хватало ингредиентов для его экспериментов с глиной. Торговец был радостно присвоен демоном и прожил у него два месяца, после чего был отпущен с деньгами и без товара. Помимо того, он оказывается тщательно обобран в отношении знаний по специальности. В чем светлый принимает активное участие, и поэтому до сей поры прекрасно представляет, какие запахи чему способствуют, и какое масло надо втирать при растяжении, а какое – добавлять в салат. Все это – далекое, мирное, до-потопное, до-голгофное, до-апокалипсисное – одновременно так явственно сейчас и так мучительно нереально. Считается, что ангелы неизменны. И это утверждение столь же неверно, как вообще мысль о чем-то вечном. Вечности не существует, пока есть время. И сейчас у Азирафеля такое чувство, что с каждым шагом он ступает все дальше и дальше в прошлое. Из песка вырастают здания, по улицам идут люди, слышатся крики торговцев и скрип колес. Пустыня – самое подходящее место для миражей… Дом Кроули, разумеется, не пощадило время, но, - ангел был уверен, - люди не принимали в этом участия. Потому что он был защищен магией. Не современными магглоотталкивающими чарами, разумеется, но чем-то очень на них похожим. Более того, даже волшебник не смог бы сюда войти. Если бы он не был Кроули, Азирафелем или Шамашем. Ну или Маром. В чары были вплетены ровно четыре права доступа, и не оставлено места ни для чего более. На огромном, плоском, выглаженном камне нахально валяется небольшой кварцевый голыш, и ангел не может оторвать от него глаз. Точно такие камушки постоянно таскал в неисчислимых количествах Мар, потому что их удобно было метать. Адам оставил бы лимонный леденец, - отвлеченно думает Азирафель, и собирается улыбнуться, но обнаруживает, что почти до боли сжал зубы. Он хочет узнать эту историю до конца, это совершенно необходимый императив сейчас, но… последний шаг сделать тяжелее всего. Как будто это окончательно убьет саму память о Мардуке и развеет Шамшу. Как любое завершение отдаляет, глушит в памяти процесс достижения цели. Это тоже иллюзия, - внезапная мысль заставляет его остановиться, - похоже, магия обитала в этом месте так долго, что обрела если не сознание, то какие-то свои защитные инстинкты. Любопытство вспыхивает так неожиданно и окатывает его такой живой волной, что ангел улыбается. Его настоящая природа просыпается не так часто и не всегда к месту, но каждый раз это самое правильное, что может с ним произойти. Он ласково гладит полированный каменный бок, пытаясь успокоить, и осторожно выдвигает крышку тайника. Там действительно лежит та самая змейка. Кожаный шнурок истлел, но серебро по-прежнему черненное и выщербленное. Как в тот день, когда Кроули сделал и отдал Мару этот амулет. - Когда будет нужно, позовешь, - сказал он. Азирафель смотрит на изгибы, повторяющие татуировку Змея, и думает о том, сколько раз всесильный вавилонский царь пытался понять – нужно ли вот сейчас. Можно ли. И откладывал. Снова откладывал, чтобы справиться своими силами. Мог ли демон предположить, что учителем окажется куда лучшим, чем… всем прочим. В сущности, ангел мог бы с помощью этой вот змейки вызвать Кроули сюда прямо сейчас. Хоть из Британии, хоть с этой его Альфы Центавра. Но… не раньше, чем он все поймет сам. Когда время было создано, его было создано достаточно*. После первых трех-четырех столетий на земле, вполне проникаешься этой истиной и приучаешь себя не спешить. Азирафель кладет амулет на стол и оглядывается на Шамшу. Тот не отрывает глаз от змейки. Темнеет. На небе загораются звезды. Прохладно и тихо. Ангел с некоторым сожалением вспоминает, что не захватил пледа, но это наносное, сибаритское, маскирующее нервозность перед судьбоносным. Он просто ложится на песок и смотрит на далекие огоньки звезд. Внутри едва слышно шелестит старая мелодия, заклиная реальность**. Страх, ожидание и неуверенность постепенно смываются ветром, как песчинки с бархана, потому что на самом деле, там внутри, он уже все знает, и теперь это знание собирается просто оформиться в словах и образах, но это уже ничего не изменит. Ни в прошлом, ни в нем самом. Когда дымка Млечного Пути становится явной и многомерной, Азирафель закрывает глаза. Мардук, таким, каким он стал в свои семьдесят семь, смотрит, кажется, прямо ему в глаза. И говорит. Я начал думать о том, как сорваться с крючка, в двадцать два. В одиннадцать казалось, что убийства адского чудовища достаточно для того, чтобы обеспечить себе спокойную жизнь без особых чудес. Они и не думали прекращаться, но мы с тобой старательно считали их плодами благословения Учителя и Исрафила. А вот в двадцать два… Ты собирал и наращивал войско, Аккадия была завоевана, и только тогда до меня начало доходить, что это не просто так. Наваждения вились вокруг меня, и было почти невозможно отличить их от собственных мыслей. Но ты едва не заколол меня мечом, и я смог. Заставить воинов возделывать поля оказалось потруднее, чем прирезать одного адского пса, но у нас получилось. К тридцати трем годам я был почти готов. Учитель не зря занимался с нами риторикой, вместо меня на плаху искупать грехи человечества отправились судьи, решившие судить царя. Со стороны казалось, что этот процесс я выиграл играючи, но на самом деле, это было на порядок труднее, чем приказать солдатам стать земледельцами. И я начал обдумывать этот вопрос всерьез. Всемогущество – огромное искушение. Когда осознаешь, что любое твое слово неопровержимо, адекватнее всего – вырвать язык и молчать. Потому что ни один человек, - ни одно существо, включая богов, - не может быть правым за всех и не должно за всех выбирать. Ни одно благо не является благом вообще, ни одно зло – только лишь злом. И дело даже не в ответственности. Просто, когда решаешь за многих, то лишаешь жизнь этих самых существ смысла. Свобода воли – не пустой звук. Все мы состоим из частиц далеких звезд, в каждом есть искра божественного, и каждый сам за себя решает, разжигать ее или тушить. Нельзя принимать решения за других, как нельзя за другого научиться считать, ибо судьба поставит ему зачет за то, что он не умеет, и потребует потом ответа. Придет он на рынок, его тут же обманут, а обвинит он тебя, того, кто умел что-то за него. Ибо каждому дается по силам его, и мошенничать в этом – последнее дело. Когда я понял это, то перестал роптать. Потому что у Нее, в сущности, тоже нет выбора. Либо время от времени создавать таких вот существ, как я, и сбрасывать на них часть своего всемогущества, либо упразднять свободу воли как закон природы. Если бы передо мной стоял такой выбор, я бы тоже пожертвовал одним человеком, а не целым миром. К тому же, мало ли, вдруг сумасшедший и гениальный в своем несовершенстве смертный разум способен найти выход. И я искал. Сорок четыре года пытался выбрать, куда именно растратить эту бездну сил так, чтобы минимизировать потери. Были разные варианты, но при любых расчетах городом приходилось пожертвовать. Все эти люди были в моей власти, и их судьба слишком тесно сплелась с моей. Но Учитель и Исрафил не зря советовали нам мыслить нестандартно. Я вспомнил про матрицы, и решил замахнуться на невероятное. Потому что в моем случае, чем более безумным казался план, тем больше была вероятность его воплощения. Действительно реализовать можно было только совершенно невозможное. Я решил создать новый мир. Новых людей. Дать им новые возможности – умение взывать к реальности напрямую, без божественного или дьявольского посредничества. Так, как делал я. Мир, сам по себе, напоен силой, и это смертная мощь, не имеющая ничего общего с нетленностью. Ангелы и демоны практически не имеют возможности к ней прикоснуться, это дается только вместе со смертным телом и впитывается в его ткани постепенно, по мере отмирания одних клеток и рождения других. Для того, чтобы этот дар раскрылся нужно не менее одиннадцати лет непрерывного пребывания тут, среди тлена и праха. Когда Она изгнала первых людей из Рая, эта мутация уже начинала развиваться в мире, и огонь исрафилова меча только подстегнул ее. А я – окончательно оформил. Вывел законы. Построил матрицу. Сплел структуру того, что назвал магией. В то время, как люди строили Башню. По моим чертежам, моей волей. И, слушая твои возмущенные речи, я им не мешал. Я собирал тех, кому вручу свой дар. Мудрецы и земледельцы, летописцы и воины, женщины и дети, гончары и музыканты. Уже скоро они поднимутся на Башню, но вступят не в Небо, а в новый мир. Он будет похож на наш, но огражден от него непреодолимой преградой. У них будет тысяча лет, чтобы построить то общество, которое будет их достойно. Чтобы развить в себе магию и постигнуть ее законы. Чтобы научиться сосуществовать с миром и пользоваться его силой. Ты поведешь их за собой, Шамшу, и у вас будет тысяча лет, - и серые глаза снова смотрят прямо на него, - А потом ты уберешь защитный купол. Потому что магия – суть – сила мира, и ограждать ее на больший срок нельзя. Она и без того начнет постепенно убывать, потому что среди магов найдется мало таких, кто станет служить своему дару беззаветно и искренне, большинство станут просто растрачивать его. Поэтому для баланса нужны будут еще магические животные – на инстинктах равновесие поддерживать проще, чем сознательно. И магические растения – как последний рубеж накопления силы, которые будут снабжать мир магией, как обычная флора кислородом. За тысячу лет вам нужно будет изучить максимум из того, что будет составлять ваш мир. Ты отличный стратег, Шамаш, я верю, что у тебя получится. Ему хочется возразить, заявить, что ни на какую Башню в новый мир он не полезет, и не нужны ему новые силы, потому что он останется с Маром и примет ту судьбу, что уготована тому, но… Чувство долга и вассальная клятва не дают доводам сердца добраться до речи. Шамшу знает, что брат прав. Где-то в глубине души, под пластами горечи, он горд, что тот счел его достойным воплотить свой грандиозный план. Следующая тысяча лет – видит небо, он никогда не собирался задерживаться на земле так долго, - обещала быть достаточно деятельной, чтобы не оставить времени для сожалений. Он уже не видел Судного Дня, персонального для Шумерского царства. Не видел, как рушилась за их спинами великая Башня, соединяющая миры, пока они уходили в туманные сумерки, поглощавшие звуки и, казалось, сами мысли. Чтобы выйти на берег моря. Потом, через три тысячелетия, когда это место останется только в легендах, маги назовут его Эмайн Аблах***. А в Вавилоне содрогалась земля, люди гибли в панике и давке. Их царь недвижно стоял и вливал в переход все свое могущество до капли. Бушевавший вокруг него ураган не щадил ничего… кроме одного небольшого домика на холме. Сметало, разрывало на части совершенные террасы Малой Мидии, заложенные еще его Учителем****, под порывами невиданных сил не могли устоять даже могучие стены пятнадцатиметровой толщины, стонали, как живые, камни моста через Ефрат и лавинами опадали в реку, перегораживая ее, рушились мавзолеи, гробницы и храмы. Переставал существовать великий город, властно и неумолимо приносимый в дар будущему. Матрица Башни раскрывалась, обретая бытие, прорастала жизнью сквозь камень, разрушая свое временное пристанище, как птенец, рождаясь, разбивает скорлупу. Рождение на самом деле почти неотличимо от смерти и зачастую требует ее для себя, как искупительную жертву. Ствол пока еще невидимого, могущественного Древа, напоенный силой первого Ангела Бездны, тянулся вверх, выше небес и миров, ветви привольно вытягивались, вплетаясь в реальность, прорастая в нее и становясь неотделимой частью. Мардук стоял раскинув руки, и был намерен выдержать до конца, не жалея ничего в себе. Его лицо – за морщинами и бородой – казалось совсем мальчишеским, восторженным и сияющим. Такими глазами смотрят те, кто находит правильный ответ на очень-очень сложный вопрос. Или делает правильный главный выбор. Сила, которую он сдерживал долгие годы, - всю свою жизнь, - облегченно хлещет радостным свободным потоком, вымывая из него саму душу. За его спиной неподвижно высится Азраил, и его распахнутые крылья непроглядны, как Вселенная. Смерть никогда не оберегает людей на своем пороге. Разве что – если тем удается сделать что-то совершенно невероятное. И потому в последний момент непроницаемые крылья отсекают душу от потоков силы, не давая тем растворить ее в себе, и бережно удерживают, пока буйство стихий не спадает. Перед ними – насколько хватает глаз – только мертвые тела и мертвые камни. Стертый с лица земли великий город, который дал жизнь новому мироустройству. Смерть оставляет Разрушителю Царств несколько минут, чтобы запомнить эту картину… и вот уже его крылья несут их сквозь Вселенную. Азирафель не пытается увидеть больше, чем ему дозволено. Он и без того оглушен и почти раздавлен. Не удивлен, но потрясен мощью и размахом замысла. И его воплощением, пожалуй, тоже. Он просто остается на месте, давая истории, которую ему позволили увидеть, благополучно раствориться в информационном поле. И еще – бережно сматывает свою благодарность Азраилу в концентрированный клубок, и осторожно отпускает. Когда будет нужно, огонек его найдет. У одного не слишком праведного ангела не так уж много сил, и обычно он не поддается подобным порывам, но сейчас и по отношению к Смерти, - это тот самый единственно верный жест. За то, как тот поступил тогда. За то, что позволил это увидеть сейчас. Азирафель не Кроули, и изначально ничего подобного не умеет, но он достаточно давно знаком со Змеем и поэтому… ангел смотрит в бездонную черноту неба, сквозь туман Млечного Пути. Туда, где пролегают пути Времени и Смерти, - и там зажигается чуть заметным огоньком еще одна звезда, встрепанная и рассеянная, - его благодарность, ждущая своего часа. В пальцах ангела, согревшись его теплом, уютно устроилась серебряная змейка. Рядом с его боком свернулся калачиком камуфлори. Небо успело поменять свое положение, в вечном стремлении к рассвету. В мысли о глобальном неумолимо вторгалось повседневное. Надо вернуть джип. И успеть на самолет. И, пожалуй, узнать, где тут магический рынок, потому что ангелу внезапно срочно понадобился один артефакт. И лучше покупать его не в Англии. Он делает последний глубокий вдох, освобождаясь от памяти древнего города. _____________________________ *Когда бог создавал время, он создал его достаточно. Г. Бёль **Злые куклы «Кто сказал» http://my-musica.ru/mymsongs/zlie-kukli_kto-skazal *** Эмайн Аблах – Авалон ****Малая Мидия, - одно из чудес света, больше известное как Висячие Сады Семирамиды. Было бы забавно думать, что их создание - заслуга Кроули.