Hogwarts Omens

После окончания рождественских каникул время полетело галопом. Демон вплотную занялся построением загона для магической машинки и, собственно, ее отловом. Он насквозь пропах машинным маслом и прочей автомобильной химией, собрав неплохую коллекцию разных видов топлива и смазки, используя все это в основном, чтобы выяснить предпочтения дикого фордика. Тот от выходок странного двуногого периодически впадал в ступор, но не сдавался и каждый раз умудрялся улизнуть. После очередной неудачи Змей только распалялся сильнее, пачками таскал в лес студентов со своего факультатива (Этих в первую очередь), и вообще перестал думать о чем-то другом. Флитвик активно его поддерживал и страдал, что не может присутствовать при каждой попытке. Преподаватель ЗОТИ, профессор Нипур, напротив, занял позицию отрицания души в механической оболочке и в принципе отказывался давать советы по своему профилю – обращению с неприрученными магическими тварями. Попытки ангела достучаться до демонического разума и призывы хотя бы не таскать в лес детей, чтобы не создавать у них иллюзию безопасности, этого самого разума не достигали. Кроули на бегу отмахивался стандартным «Они со мной, а значит в безопасности», и мчался в очередные дальние дали. Зима незаметно отступала. Рождественская яблоня, которая вопреки всем магическим законам не собиралась развеиваться, стойко цвела полтора месяца и буквально вынудила ангела создать для себя дюжину пчел. Демон с ними немного повоевал, в основном от неожиданности, потом попытался запугать, а когда не вышло, виртуозно выстроил иерархию. Теперь они совершали облет растений только в его отсутствие, остальное время отдавая строению сот и прочему обживанию своего улья-фонарика, висящего на одной из яблоневых веток. К запаху яблоневых цветов в доме прибавилась тончайшая медовая нотка, и Азирафель считал, что это очаровательно. Кроули было глубоко пофиг. Уту экспериментировал с палочкой и копался в своей памяти. Как-то совершенно внезапно выяснилось, что облик достаточно сильно влияет на разум, а уж как на него влияет подавленное эмоциональное состояние и гнетущая атмосфера выжженного сруба Мирового Древа… В общем, ему предстояла долгая и скрупулезная работа в попытках залатать все дыры в своих воспоминаниях, которых – и воспоминаний и дыр – было предостаточно. Ну а Азирафеля буквально проглотила Хогвартская библиотека, которой на Рождество несколько старых семей решили благородно пожертвовать книги. Много-много книг, содержавшихся до этого Господь знает где, почти одичавших, несчастных и местами отсыревших или погрызенных крысами. Мадам Пинс пришла в ужас, и ангел не мог остаться в стороне. Фолианты устроили в нескольких соседних с библиотекой классах и там же светлый оборудовал себе рабочее место реставратора. Книг было много, каждая, даже если она не была магической, требовала индивидуального подхода и внимания, процесс затягивал, и не удивительно, что ангел почти не отслеживал, что происходит вокруг, охладел к кулинарным экспериментам и даже с подопечными общался в основном в школе. Эти в свою очередь тоже были довольно заняты – учились, в меру шалили, ловили отработки, радостно шныряли с Кроули по сугробам, выдумывая ловушки для блудного автомобильчика, придумывали ему имя, тренировали бытовые чары уборкой в домике лесничих и в целом были вполне довольны жизнью. Жизнь тоже была вполне ими довольна, и сделала вид, что она совершенно не при чем, когда в середине марта в процессе выслеживания неуловимого фордика провела их слишком близко от зачарованного места со срубленным Мировым Древом. И так вышло, что вечером того же дня они столкнулись с покидающим библиотеку Азирафелем, и напомнили ему про останки темного гримуара, почти уже сросшиеся с пнем. Те проассоциировались у ангела с восстанавливаемыми им книгами, и он, несмотря на ночь и метель, безжалостно погнал демона в искомое место на предмет полистать бедную книжечку, запомнить и слить воспоминания о ней в Ловец Памяти. Потому что, надо же уже хоть что-то делать. Змей некоторое время поныл, из мстительности (чувства справедливости) потащил с собой ангела, но в лес все-таки поплелся, бренные останки гримуара – левитацией, потому что он даже в этом случае плевался ядом и какими-то неопознанными сгустками явно неполезными для здоровья, полистал, в смеси пятен от грибка и чернил ничего не понял, и с огромным облегчением избавился от памяти этой ночи, решительно перекачав ее в заклинательную сеть Ловца. Тому такой неструктурированный ком не слишком понравился, но пришлось переваривать, деваться было некуда. С тех пор ночи ангел проводил наверху, в попытках разобраться с абсолютно нечитаемым содержимым. Утром он периодически спускался с фантомными ожогами и синяками, но упорно продолжал попытки. И не зря. А дело было в следующем. Когда-то, давным давно, когда мудрый и могучий Мерлин благосклонно взирал на плоды рук своих, подвиги рыцарей Круглого Стола и прочее относительное равновесие магии в мире, помимо магии в волшебниках стала просыпаться алчность. Ну а куда без нее, в конце концов. Все больше и больше магов и ведьм стало задумываться о том, как бы увеличить свою силу, желательно быстро, безболезненно и существенно. И стали появляться безумцы, питающиеся плотью и кровью волшебных животных, извращенцы, методично насилующие магических тварей, и даже пересаживающие себе их органы, и прочие любопытные создания. Иногда их опыты даже увенчивались относительным успехом, за которым гарантированно следовал откат, но бывали случаи, когда между успехом и откатом маг успевал оставить потомство и новые способности закреплялись в роду. Зачастую принося с собой и родовые проклятия, но об этом тогда никто не думал. И вот в год, когда ангел и Змей как раз сидели в Авиньонском монастыре, со всех сторон окруженные чумой, а по миру вместе с Бешеной Квадригой порхало неоформленное маловменяемое могущество, одной не слишком юной ведьме пришла в голову гениальная идея – не размениваться на каких-то там мелких тварюшек, а забрать силу у самого великого Мерлина. Потому что, ну сколько этому ретрограду можно небо коптить. Дорогу молодым, и все такое прочее. Уж она-то и чуму навеки остановит, и ящик Пандоры найдет и закроет, и даже путь на Авалон сделает легким и стабильным, вымощенным желтыми камешками. Короче говоря, все станут счастливы и будут прославлять ее имя. Вечно. И надо для достижения этого благолепия всего-ничего: тихенько откачать силу у противного старикана и влить ее в себя. А что у нас лучший проводник и концентратор магии? Правильно – дерево. И подходящее как раз имеется неподалеку. И в нем даже трещина, кажется от молнии, есть, в которую так хорошо поместится… сердцевина. Да-да, она сделает себе самую великую палочку в мире. И она сделала. Усыпила, поместила в трещину, которая действительно была очень удачно расположена, аккуратно зарастила ее и стала ждать могущества. Вместо него дождалась новую волну чумы и ужасающую бурю, которую мало кто из тех мест пережил. А на месте дерева и вовсе образовался овраг, в котором долго еще ничего не росло. Единственным относительно положительным моментом произошедшего стала открывшаяся способность Мирового Древа вселяться в любое другое дерево в мире. Утром оно могло быть секвойей в саванне, днем – кедром в тайге, вечером – вовсе какой-нибудь сосной на утесе над морем. Это, конечно, много чего путало, но хотя бы не имело явно выраженных отрицательных последствий. Зато ими изобиловали все прочие следствия неправильного выбора основы для «самой могущественной волшебной палочки в мире». Для начала – окончательно взбесились, а потом и разорвались связи между мирами. Потому что Мерлин, конечно, был великим волшебником, но в качестве сердцевины Мирового Древа он был… очень не очень. Хотя бы потому, что все его существование там было одной сплошной бесконечной агонией. Источник магии Древа не давал ему умереть, а отсутствие воздуха и прочих важных составляющих бытия не давало жить. Панические сигналы тела разум трансформировал в кошмары, и, в свою очередь, взывал к магии, та выдавала очередной всплеск, прорывающийся в реальность каким-нибудь катаклизмом, и все начиналось по новой. Но следствием смелого артефакторского эксперимента, было и еще одно катастрофическое изменение: магия перестала циркулировать между мирами, и начала постепенно угасать, как огонь без доступа воздуха. Какую-то ее часть все еще производили волшебные животные и растения, но из-за своей малочисленности полностью обеспечить ее восстановление не могли. И год за годом, век за веком ситуация продолжала ухудшаться, пока наконец волшебники не были вынуждены отрезать себя от мира обычных людей, чтобы хотя бы немного уменьшить угасание волшебства. Среди них распространились детские страшилки о том, что магглы воруют магию, нагнетая страх и враждебность, что впоследствии привело к нескольким войнам, не слишком улучшившим ситуацию. Пока в последней из них еще один не слишком юный и совершенно не умный маг не решился на очередной "эксперимент с деревом", и не выбрал для него совершенно не подходящее Древо. Которое, если называть вещи своими именами, просто не успело сбежать. И теперь, день за днем, накапливало энергию внутри себя, обреченно дожидаясь момента, когда все это уже рванет и разнесет… ну, что сможет, то и разнесет. Мировое Древо, даже в таком состоянии оставалось связано со всей растительностью на планете, поэтому куда именно и что именно сдетонирует, смогла бы предсказать разве что Агнесса Псих, после чего, надо думать, сошла бы с ума окончательно. Но у очередного эксперимента с гримуаром тоже было одно положительное следствие: Древо лишилось подселенца, и теперь хотя бы никто не рвался обеспечивать его бесконечными кошмарами. Это, конечно, был выбор из двух зол, но хоть какая-то движуха, правда? Что касается самого подселенца, то несколько лет он просто приходил в себя. После нескончаемых веков безумия и кошмаров только на одной подножной магии не так-то просто прийти в себя. Подсознательный инстинкт самосохранения придал ему самый незаметный облик из вообще существующих, но пробудить разум и восстановить жизненные силы одним волевым импульсом не мог. За излечение взялось Время, а этот доктор в принципе не склонен спешить. Но, так или иначе, однажды ему удалось приоткрыть глаза. Это была зимняя ночь и в небе ярко сияли звезды. Потом – удалось глубоко вдохнуть. Потом, во время майской грозы, дождь напоил его, и смыл мутную пленку с сознания. И вот тогда пришлось брать свое восстановление в собственные… ах, да, теперь уже лапы. Он остался рядом с деревом, потому что не особенно представлял, куда теперь себя деть, и потому, что понимал, что с грядущим катаклизмом нужно что-то делать. Что именно – он не знал, поэтому занимался просто насущным – изучал Лес, приспосабливался к обстановке, делал вылазки к школе, чтобы послушать, что творится в мире. Забавлялся тому, как часто поминают его бывшее имя. Одно из многих, что уж там, и даже не то, к которому он был сильно привязан. А потом пришли они. И несколько дней он был почти уверен, что просто сошел с ума, потому что… как это возможно, через четыре с лишним тысячи лет… те же самые, изменившиеся не больше, чем, бывает, люди за полдюжины лет. В первый момент он едва не вцепился в Исрафила изо всех сил, с трудом заставив себя хотя бы разжать сведенные судорогой пальцы. А потом… потом пришла уверенность, что так или иначе все будет хорошо. Он не один, и даже ответственность можно теперь разделить. Та ветхая, родом еще из его детства, уверенность во всемогуществе Учителя и его друга была смешной для прожившего несколько тысяч лет… но от этого она не становилась менее сильной. - Уту… - как-то утром, медитируя над чашкой какао, невыразительно спросил у камуфлори Азирафель, - А ты знаешь, что в момент обряда с гримуаром, он впитал часть энергии твоих кошмаров, и именно это и исказило течение ритуала? Уту подавился апельсином и закашлялся. Кроули пораженно уставился на ангела своими золотыми глазами, а потом со стоном согнулся и ударился лбом о стол. Светлый коротко вздохнул и пожал плечами. Он тоже предпочел бы, чтобы все было хорошо. Но его как-то никто не спрашивал.