Hogwarts Omens

В рассветных сумерках, около шести часов утра, Бэл стояла посреди квиддичного поля, и слушала мир. Она всегда больше всего любила вот эту предутреннюю тишину, когда день еще не определился, на какой путь ступить, и нити вероятностей так явственны, что их можно перебирать, как струны. Сложно назвать жаворонком существо, не слишком нуждающееся во сне, но именно у нее привычка спать была изначальной, в конце концов, те три с половиной века, пока ее не осенило благодатью и нетленностью, она провела в простых человеческих телах: сначала в собственном, потом – вселяясь в других. Обычно – прямо в новорожденных, чтобы никто гарантированно не заметил подмены, и морока первых лет жизни с привыканием к новому телу всякий раз была не лучшим временем. Кем она только ни побывала – крестьянкой, аристократкой, даже монашкой… Но на самом деле человеческая судьба не слишком отличалась, вехи: рождение, жизнь, смерть - были абсолютно неизменны. Потом, получив свободу от всего этого, первые лет пятьдесят она была счастлива. Моталась по миру с вагантами, училась всему подряд, кутила, сочиняла и пела песни. Тогда-то, кстати, и выяснила, что бессонные ночи ничуть не сказываются на самочувствии, и радостно забила на сон. Пока не поняла, что вместе со свободой пришло и одиночество – стылое, бесконечное, безбрежное. Родители были далеко и не могли палиться, люди умирали, рядом с ней оставался только мир. Он тоже менялся, но всегда был, поэтому он и стал единственным и бессменным ее другом. Дружить с существом настолько иной природы несколько затруднительно, но ничего другого ей не оставалось. Она танцевала с ветром, улыбалась молниям, гладила землю, благодаря за урожай, играла с огнем. И с того момента начала путешествовать не просто для развлечения, а чтобы узнать землю лучше. Ее босые ступни зарывались в песок пустынь и морских побережий, она карабкалась в горы, чтобы беспечно валяться в снегах, где не ступала нога человека, улыбаться небу и делать снежных ангелов, пробиралась сквозь непролазные джунгли, с восторгом рассматривая яркую окраску их обитателей, валялась на реях огромных кораблей, пересекающих океан и любовалась огромными лучистыми звездами, растворяясь в вечном движении волн. Мир был единственным существом, которому она была предана, и она в полной мере прочувствовала недавние изменения. И была благодарна за то, что конца света не случилось. И за возможность – пока потенциальную – вылечить своего друга, тоже была благодарна. Жест – и загорается пламя в чашах, почти не рассеивая предрассветные сумерки, но этого и не надо, в темноте огонь особенно прекрасен. Она улыбается и вскидывает руки. Музыка всегда звучит внутри, складываясь в мелодию и слова. Движения плавно вливаются в мир, в такт, в восприятие. Еще ранее утро, но ее танец всегда притягивает взгляды, будит, восхищает, и потому через полчаса, к восходу, на квиддичном поле уже толпится пара дюжин особенно восприимчивых детей. А в тени трибун – еще и несколько взрослых. Со студентами Бэл знакомится легко, хватает одной улыбки и магии первых лучей солнца. Гаятри мантра, вечная и всесильная – расправляет плечи, сама слетает с губ детей. Смотри на меня, Великий, я стою перед тобой на перекрестке миров, озари меня, улыбнись мне, зажги во мне искру твоего пламени. И потом так просто смеяться и выплескивать бурлящую энергию в движении. Дети носятся вокруг нее, играют в догонялки, дышат радостно и свободно, кричат и переполняются счастьем. А вы каждый день? Каждый. А можно завтра тоже? Можно. А можно привести? Можно. Ура! Спасибо! Они убегают на завтрак, и Бэл улыбается, глядя им вслед. Они тоже часть мира, искренние и забавные. Они могут потом натворить всякого, но кто знает, во зло или во благо. Пока они просто дети, и если ей удастся сделать сияние их душ чуть ярче, будет просто замечательно. Ольгерд Гамп стоял в тени трибун, завороженный и неподвижный. Она была… даже не прекрасна: непостижима, в ней было больше волшебства, чем во всем Хогвартсе. И она управляла неизмеримой мощью, проходящей сквозь нее так легко и непринужденно, что он забывал дышать. Ее музыка, казалось, вплеталась в ткань самого мироздания, а негромкий, но на диво отчетливый голос… он назвал бы божественным, если бы маги верили в богов. Лучи восходящего солнца, обнявшие тонкий силуэт, коснулись и его лица тоже, заставив закрыть глаза, и ощутить их тепло. Он стоял там еще долго, промочил ноги и почти опоздал на первое занятие… но у него не возникло даже тени мысли пожалеть об этом. Бэл же, плавно и осторожно, чтобы не расплескать то переливающее солнцем и радостью настроение, которым зарядила ее тренировка, направилась на свой пост – к Древу Мира. Слышать, изучать, думать, пропитываться тем, что предстоит, заглаживать зазубрины в ткани бытия. Кроули в это время уже чуть не по уши закопался в бумаги и таблицы, пытаясь для начала хотя бы соотнести то, что им требовалось, с имеющейся информацией. Перекодировать лунные фазы в потоки силы, а те соотносить с магоёмкостью материалов… было несколько безумно, но так или иначе все равно пришлось бы. Для начала он занялся параметрами майского шеста, и обрисовывал Уту поле его дальнейших действий. Камуфлори впечатлялся. Прибежавшие после занятий Эти, наперебой рассказывающие про утреннюю разминку, едва достучались до его сознания. Но успешно растолкали, напомнили про обед и факультатив, завалили вопросами, высказали парочку интересных идей, и уволокли сначала в Лес, чтобы попытаться выследить фордик, а потом в Хогвартс на занятия. В процессе всей этой отвлекающей внимание суеты демону, как ни странно пришла в голову немного странная, но оказавшаяся удивительно продуктивной идея – рассмотреть свою палочку. Началось все с мысли о том, что дьявольские или ангельские чудеса в данном случае не сработают, потому что Мардук встроил защиту от божественного. По ассоциации вспомнилось, как он поначалу мучился с палочкой, как ангел сцеживал в нее его яд… и что-то щелкнуло в голове, Адам был отловлен, зафиксирован напротив и озадачен вопросом, почему при создании защитных артефактов для них он использовал именно шумерскую письменность. Ангел Бездны немножко подвис, задумался, скривил в разные стороны лицо, и выдал что-то вроде «это было самым правильным». И на вопрос «почему», ввернул якобы-научное «так получался самый большой КПД», вырвался и сбежал. Кроули покрутил в пальцах палочку, рассеянно оглядел макушки учеников, склонившихся над своими проектами. Сквозь зачарованные стекла очков они красиво переливались разноцветными линиями – и дети, и проекты, и даже школьные стены, пропитавшиеся за время своего существования магией. В этом определенно что-то было. Что-то… многообещающее. Азирафель же, дождавшись утра, отправился в Оксфорд. Всемогущая бумажка с министерской печатью теоретически обеспечила бы ему беспрепятственный вход даже в Отдел Тайн, что уж говорить о старых и позабытых всеми библиотеках и архивах. После последней войны в них осели иногда целые библиотеки прервавшихся магических родов, и, так как никто не мог толком поручится за безопасность их содержимого, зачастую книги просто были свалены в хранилищах и подвалах. От условий их содержания ангел пришел в ужас, но с налету добиться хоть каких-то изменений не смог. Ибо «финансирование». Услышав о нехватке средств в пятый раз он нахмурился, и заявил, что «в таком случае попробует обойтись своими силами» и потребовал себе домовика, немедленно отправленного сколачивать стеллажи и устранять сырость и крысиные норы. А сам светлый засел за разборку книг. Три дня он не показывался из хранилища, чем весьма нервировал весь персонал, потому что никому не нужна была вся эта бюрократическая суета с объяснительными по поводу трупа ценного министерского сотрудника в их гостеприимных подвалах, а, судя по всему, к этому все и шло. Но потревожить покой возможно уже покойного никто не решался. Тем более, что особо ужасающих воплей слышно не было. Так, взвизгнули дежурно пара каких-то гримуаров, да обиженно взревел неизвестный фолиант, но это дело обычное. Человеческих же воплей не раздавалось. Это настораживало. Эльф, призванный к ответу, непрерывно моргая смог выдавить только «оне… сидят… читают…» и начать выкручивать себе уши. Приходилось всей библиотекой пить успокоительные зелья и ждать. Читальный зал и кабинет архивариуса дополнительно пропитывался валерьянкой и приманивал кошек со всей округи. Поэтому на третий день восставший из подвалов столичный засланец был встречен искренним ликованием, и тут же усажен за стол со всевозможными деликатесами. Из всего богатства он выпил маленькую чашечку кофе и съел шоколадный десерт, причем, как-то рассеянно, что для человека три дня проведшего без питания было несколько… странно. Впрочем, мало ли что могло таиться у него в безразмерных карманах, вполне мог даже любимый диван пронести, чтобы удобнее работалось. А празднично пообедать и поужинать мы и сами не откажемся. А этот.. ну пусть копается, главное – живой и к нам никаких претензий. Ангел же оторвал себя от каталогизирования архива огромным, титаническим усилием. Помогло только обещание самому себе обязательно сюда вернуться и сделать все правильно. Книги отпускали его с такой же легкостью, как сверхмощный магнит железную пылинку, но силы воли Азирафелю было не занимать Кроме того, он все-таки нашел несколько зацепок и случайных фактов, которые требовалось хорошенько обдумать. Начать с того, что – если вдруг – кому и нужно было уничтожить какой-нибудь вышедший из под контроля гримуар, пользовались простым и общеизвестным способом – Адским огнем. По мнению магов тот благополучно уничтожал все. Что угодно, начиная от домов врагов и их самих и заканчивая любыми артефактами, включая книги. Средство, разумеется, не самое безопасное, и трудно контролируемое, но совершенно безотказное. Сложность была в том, что никакого особого вреда гримуару Адский Огонь уже не нанес. По ассоциации можно было бы попробовать зайти с другой стороны, то есть, использовать Святую воду… но это было слишком просто, поэтому оставалось запасным вариантом. Еще были некие артефакты, способные разрывать связь между предметом и псевдожизнью, мечи, выкованные из загадочных сплавов серебра с множеством странных компонентов, включающих яды волшебных существ, смолы редчайших деревьев и прочие уникальности, вроде метеоритного железа исключительно с конкретной кометы. На этом месте Азирафель вспомнил свой традиционно-потерянный меч, и вздохнул. Теоретически, можно было бы исхитриться и на денек его позаимствовать… лучше бы без этого, конечно, но если припрет к стенке, придется. Ну и третьим, юбилейным, так сказать, способом считался яд василиска. На этом месте ангел вспомнил про Кроули и улыбнулся. В общем и целом, уговорить демона сдать полезный компонент на благо мироздания было вполне реально, хотя уговаривать пришлось бы долго и восхвалительно. Он, конечно, был не василиск, но Азирафель был вполне уверен, что у, так сказать, исходника всех змееподобных свойства не могут уступать копиям. На этом моменте мысль метнулась в дальние древние дали, с достопамятным Содому и Гоморре, и, соответственно, Сандальфону, как раз тогда выведшему василисков. Творчески подошел к делу, ничего не скажешь. Увлекающийся ангел, пылающим рвением к Службе Господней... Стало привычно грустно и слегка брезгливо, в его собственной природе такое просто не приживалось, даже когда он пытался перебороть себя и стать хотя бы относительно правильным ангелом. Даже бессмысленные убийства, привычные, скажем, Хастуру, были понятнее. Демон. Безумец. Захотел – испепелил. Без особых мучений, и на том спасибо, опять же – попутно спас несколько душ от Ада. А вот так – потратить целый век на исследования, включающие и подопытных, к слову говоря, чтобы потом обратить в камень население двух городов… Окаменение – не убийство, душа остается в теле, пусть и каменном, и испытывает муки сродни адским. Долго-долго. Пока – теоретически – не очистится от грехов и не сможет воспарить. Вот только для этого кто-то должен разрушить ее каменную оболочку. А кто в это далекое время вообще вспомнит, что это нужно сделать? Где-то век назад Азирафель был там. На месте двух городов. И устроил очередное небольшое землетрясение. Можно сказать, по традиции. Ничего особо не изменилось в заросших и занесенных песком каменных обломках. Но он все равно продолжал каждый век туда наведываться. Пока там будет цвести хоть один мак. Ангел вздохнул, и поставил на полку последнюю книгу. Работы еще много, а времени совсем нет. Но зато можно быть уверенным, что в таких условиях книги его дождутся, их никто не сгрызет, не зарастут грибком страницы и не размокнут чернила. Он медленно направился к лестнице. Не покидало ощущение, что он упускает что-то очень важное, буквально лежащее на поверхности…