Hogwarts Omens

Даже за закрытыми веками мир сиял и ослеплял. И некуда было спрятаться. Когда Азирафель все-таки кое-как привык к этому сиянию настолько, чтобы суметь откопать в себе хоть какие-то мысли, его потрясла тишина. Не было ничего. Ни звуков, ни предметов, ни ощущений, ни мыслей, только один всепоглощающий ослепительный свет. Он вспомнил про Майский Шест, и на какое-то время потрясенно выпал даже из этой реальности: это что же, Бэл умудрялась как-то с этим жить больше месяца? Как??... Вопрос, разумеется, был риторический, а практически надо было выбираться. Вернуть себе хоть какие-то из пяти видов чувств и… сделать хоть что-нибудь. Например, осознать себя и свое положение. Было трудно. Он привык, в принципе, к пустоте и свету Небес, но сейчас все было гораздо… насыщеннее. Сияние давило настолько властно, что не оставляло места даже мыслям. Но упрямства бракованному ангелу было не занимать, а когда его размышления доползли до того, что надо бы проверить, что с Кроули, паника нашла управу на эту неприподъемную гравитацию белой дыры почти играючи, десятибалльной волной сметая всю благость. Азирафель сумел открыть глаза. И замер. Он падал. В смысле – не то, чтобы прямо он. На землю падала комета, а он был на ней. Вокруг не осталось ничего, кроме света и лавы, и увидеть происходящее он мог только несколькими чудом очнувшимися парами глаз с поверхности… чего-то. И как только он осознал происходящее, то лишился защитного кокона. Стало… не горячо – нестерпимо. Горло перехватило спазмом, и он рванулся-было прочь, у него оставалось еще несколько секунд, чтобы вырваться из этого поля до того, как комета пересечет границу атмосферы и настанет ад… Но в момент, когда еще можно было спастись, он увидел прядь знакомых волос. Те отсвечивали привычной медью: Кроули в таком же защитном коконе, что был у него плыл в хвосте кометы, и явно был без сознания. И вместо того, чтобы метнуться прочь, Азирафель кинулся к нему. Это не было осознанным решением. И героизмом тоже не было. Он просто не мог иначе, как не мог не видеть. Базовый инстинкт, наверное, такой же бракованный, как все в нем… Продираться сквозь волны обжигающего излучения было… даже не больно, - запредельно. И он, кажется, орал, срывая голос. Потому что крылья горели, обжигали и за пределом своих возможностей выламывались из суставов. Он помнил. Помнил бы, если бы мог сейчас думать хоть о чем-то, кроме того, что надо добраться до Кроули, как демон ехал к ним сквозь пламя бездны, в которое превратилась кольцевое шоссе, помнил про силу воображения и все такое, но… у него не было этого. У него была только цель, и ему было абсолютно безразлично, что придется потерять на пути к ней. Он просто должен был добраться. И выбраться. И когда его пальцы сомкнулись на плечах демона и, последним усилием, они выкатились из тела кометы, как из-под колес пронесшегося автомобиля… сил у него не осталось. Совсем. Как и крыльев. Только оплавленная, даже не кровоточащая корка на лопатках. От шока было почти не больно. На этот раз они падали вместе, но он ничего не мог сделать, только держать Кроули, умолять его открыть глаза и расправить крылья. Те, немного потрепанные, но вполне целые, безвольно сминал поток воздуха, который они рассекали на пути вниз. Тот бил прямо в спину демону, и то одно черное перо, то другое улетало куда-то вверх, обжигающе царапая ангела по незащищенной коже и оставляя алые отметины. Кроули, пожалуйста, - прошептал он, прижимая к себе безвольное тело, беззвучно, потому что сорванный голос не желал подчиняться… и… его услышали? Наверное да, потому что, хотя ресницы демона даже не дрогнули, кое что изменилось. К худшему. Со странным, абсолютно нереальным стеклянным звоном черные крылья стали надламываться и осыпаться, - не перьями, осколками. Обсидиановым дождем взрываясь где-то в стороне от них… и… это был конец. Теперь, даже если бы Кроули пришел в себя, у них не было бы шансов. Душу Азирафеля затопила волна мрака, принеся даже небольшое облегчение, он стал хоть что-то видеть в ослепительном пожаре небес, и осознал, почему рукам так горячо. По его пальцам стекала кровь демона. От зияющих ран на месте его бывших крыльев… Кричать можно даже без голоса. Одним отчаяньем. Если оно запредельно. Он не мог бы сказать, что случилось потом, просто потому что последнее усилие выключило его как по щелчку пальцев, а очнулся он от холода. Они оба, относительно невредимые – не считая потери крыльев и общего плачевного состояния. Невредимые – в смысле не разбившиеся в лепешку. Лежали на какой-то непонятной ледяной глыбе, которую в свою очередь швыряли туда-сюда свинцовые волны ледяного штормящего моря. Их то и дело окатывало обжигающими холодными потоками соленой воды, а ветер старательно вымораживал до полного оцепенения, открывать глаза Азирафелю пришлось, буквально проламываясь через ледяную корку. Небо все еще полыхало, где-то извергался вулкан, море в любой момент могло смахнуть их с утлого клочка айсберга, а он даже не мог пожелать, чтобы стало чуть-чуть теплее, потому что от тепла растаял бы их спасительный плот. И еще вопрос, что лучше – утонуть или замерзнуть вот так… Азирафель прожил на земле долгие шестьдесят веков. Но только сейчас понял, что до этого момента он не знал, что значит отчаяние. Даже во время неслучившегося Апокалипсиса. Никогда. Он посмотрел на спокойное, прекрасное, безмятежное лицо Кроули, по спине которого, по его пальцам все еще вяло сочилась теплая кровь. На лицо, которое неуклонно покрывалось ледяной коркой, застывая навечно… И сделал то единственное, что еще мог. Не обращая внимания на боль во всем теле, подгреб демона поближе к себе, закрыл глаза и сосредоточился. Всё, что у него оставалось. Его Благодать. Его суть. Весь его свет. Он соткался вокруг них, укрывая от всего бережными ладонями. Он не ослеплял, и даже почти не грел, не так уж и много его оставалось, особенно, после окончательного отлучения от Небес. Капля за каплей, его суть покидала его, как сочащаяся из ран кровь, и он не жалел. Просто лежал и смотрел, как потихоньку истаивает ледяная корка на коже Кроули, оставляя чуть заметный белый налет соли, кристаллики которой загадочно мерцали в рыжих волосах. Страшно не было. Было очень-очень спокойно. Когда темные ресницы едва заметно дрогнули, он обрадовался. Пожалел, что Змею будет больно, и он должен будет прочувствовать всю безнадежность их положения, но все равно обрадовался. И задал самый дурацкий из всех возможных вопрос. - Привет, - просипел Азирафель, убирая неуклюжими пальцами с лица демона мокрую рыжую прядь, - Ты как? - Спасибо, хреново, - со стоном ответил демон, пытаясь разлепить ресницы, - У нас что, нихрена не вышло? - Нет, все прошло почти по плану, - слабо улыбнулся Азирафель, - Мы не учли только того, что под завязку забитый энергией Майский Шест окажется для нас ничуть не менее опасным, чем руквудский гримуар. Он был в ярости и не желал сожрать разве что Бэл, по старой памяти, видимо. А она прикрыла нас крыльями. Но выпила эта самозванная мировая ось нас всех почти подчистую. - Эммм… - с трудом поворачивая голову, огляделся, насколько смог Кроули, - И выкинула потом в открытое море? Чтит сказки? Чо не в бочке хотя бы? Кто из нас королевич Гвидон?... Ангел, ты несешь бред или пытаешься успокоить меня перед смертью? - Ну что ты, родной мой, - невесело усмехнулся Азирафель, поддерживая его голову и ласково перебирая волосы, - Я говорю скучную правду… А то, что вокруг, это что-то вроде очень реальной иллюзии. Которая легко может нас прикончить, но, тем не менее, никакого отношения к реальности не имеет. В реальности все хорошо. Бэл справится. - Ну хоть так, - хрипло пробормотал Змей и в изнеможении прикрыл глаза, - Хоть у кого-то все хорошо… - и, собравшись с силами добавил, - А теперь я хочу спать. И чтобы ты свалил и не мешал, - Азирафель только молча ласково погладил его по волосам и улыбулся, заставив Кроули нахмуриться, снова разлепить глаза, хотя очень не хотелось, и с трудом наскрести по сознанию остатки капризности, - Чего ты ждешь? Аккуратно положи меня на горизонтальную поверхность и вали. Ты мешаешь мне спать. - Я не могу, дорогой, - мягко сказал светлый, - Потерпи чуть-чуть, заснем вместе. - Совсем спятил? – от возмущения демон даже смог слегка приподняться, впрочем, тут же со стоном падая обратно в руки ангела, - Это мой сон! Вали отсюда! Азирафель только закрыл глаза и прижал его крепче, невесомо касаясь губами виска и начиная легонько укачивать. Сил возмущаться не было, но на сознание наползало какое-то очень нехорошее предчувствие. Змей прищурился, оглядывая окрестности и вдруг застыл. Вокруг них была тонкая, едва заметная золотистая пленка, которая не пропускала внутрь холод и ветер. И – капля за каплей выпивала благодать ангела. Сердце застыло, захолодело в груди пониманием неотвратимости. - Что ты наделал.. – отчаянно прошептал Кроули, кривясь от беспомощности, - Глупый ангел, что ты натворил… - Все хорошо, - абсолютно сознательно соврал ему Азирафель, - Скоро кончится шторм, и мы что-нибудь придумаем. Оба прекрасно понимали, что никакого «придумаем» им не светит. Просто потому, что до конца шторма они не доживут. Истончится благодать ангела, и их накроет холодом, заморозит до бесчувственности, и, пожалуй, даже боль не сможет к ним пробиться. И спать им в этом иллюзорном море до скончания времен, а может и дальше. Совершенно дурацкий конец, впрочем, особым умом они никогда и не отличались… - Вот же мы олухи, - через силу усмехается демон, - Кто теперь будет работать Смертью? - Во время следующего Конца Света разбудят и припахают, - слабо улыбается ангел, не открывая глаз. Кроули смотрит на него, и сердце стискивают обжигающе-ледяные пальцы. Азирафель никогда не был настолько… потрепан. Его кожа расцвечена тонкими росчерками ссадин, под глазами залегли ужасающие тени, одежда превратилась в лохмотья и, так же, как и руки, была щедро пропитана кровью. Он все-таки не смог сберечь свою райскую птицу. Он все-таки идиот и неудачник. Спину простреливает неожиданно острой болью, и Кроули широко распахивает глаза. - Ангел… - неверяще шепчет он и хватается за руку светлого ледяными пальцами. - Уже нет, - криво улыбается тот дрожащими губами, и мотает головой, отгоняя истерику беспокойством, - Но это не имеет значения. Тебе больно? - Да как же.. – Кроули падает на его руки, даже не замечая этого, ему хочется выть и рушить, потому что… да как же он мог допустить. Как он посмел. Он же клялся. Он же должен был защищать, а валялся бревном, пока его птице ломали крылья. Внутри растет огромная, неотразимая волна ненависти к себе, неприятия и отчаяния. Но на ее пути, спиной к опасности – о, можно ли быть большим придурком, - встает Азирафель, обеспокоенно вглядывается в его глаза, и ласково берет лицо в ладони… и нежно, но властно приказывает: «Родной мой. Вернись ко мне» И Кроули возвращается. Потому что эти глаза и этот голос сильнее всего, что есть во Вселенной. Высший приоритет. Ярость и отчаяние остаются где-то далеко и уже не могут дотянуться до настоящего. Сожаления облетают с него по пути и бесшумно сгорают, как отмершая кожа. Сознание растворяется в окружающем ничто, и единственное, что остается – ощущение присутствия Азирафеля. И от этого спокойно и правильно. Мыслей нет.