Hogwarts Omens

По настоящему Кроули приходит в себя… когда-то. Определенно, прошло какие-то время, потому что кое-что изменилось. Во-первых, почему-то не больно. Возможно, это от того, что он не двигается, и тело более-менее приспособилось к своему состоянию. Так бывает, уж он-то в курсе, вроде бы – все более, чем прекрасно и мысленно можешь свернуть горы, а потом поворачиваешь голову, и мир взрывается болью, за которой вообще уже ничего не различаемо. Поэтому некоторое время Змей просто лежит, пытаясь понять, стоит ли рискнуть и, например, открыть глаза. - Всё хорошо, - тихий прохладный шепот Азирафеля касается виска… и боли по-прежнему нет. Ну допустим. Это действительно хорошая новость. Кроули осторожно приоткрывает один глаз. Не столько для того, чтобы убедиться во всехорошести, сколько для того, чтобы посмотреть на ангела. Тот улыбается, наблюдая его осторожные попытки выползти в мир, но это ничего не означает. Этот непостижимый светлый может улыбаться даже с распоротым животом, прецеденты бывали. Или с вырванными крыльями. Внутри становится пусто и необратимо, но есть шанс, что ему все приснилось. Кроули согласился бы на бесконечные кошмары, только бы они не становились явью. Но он явно опоздал с подобной сделкой, потому что Азирафель, да и он сам все еще по уши в грязи и крови, и сияющие глаза ангела – уже нет – вообще никак не исправляют ситуацию. И не исправят. То, что вместо какой-то бесхозной льдины, они находятся в лодке, конечно, хорошо, но… - Для новорожденного ты слишком негативно настроен, - усмехается Азирафель и, кажется, что он действительно ни о чем не жалеет. Кроули хмурится, потому что светлый может быть каким угодно: беспомощным, неприспособленным, наивным, - но не идиотом. И это значит, что что-то упускает именно Змей. Он снова открывает глаза, на этот раз оба, и осматривается. Вокруг по-прежнему море – или океан – только теперь спокойный, теплый и безбрежный. Они все еще выглядят как жертвы кораблекрушения, крыльев нет – не в человеческой ипостаси, а нет вообще. Но что-то все-таки изменилось. Слишком неуловимо, чтобы определиться сразу. - Что я упускаю? – спрашивает он у Азирафеля просто потому, что может, и немного хмурится, осознавая, что под его щекой мерно и сильно бьется сердце. Не так, как обычно, слишком… по-живому. - Суть происходящего, - хмыкает тот, и все-таки поясняет, - Похоже, нас просто догнал наш Апокалипсис. В этом был смысл. Да. Конец Света, это такая штука, которую невозможно просто отменить. Как несущийся на всех парах поезд. Но можно перевести стрелку, и направить его по другому пути. Они подставились сами, так ведь? Кстати, вполне осознанно. Вот только потом как-то упустили из виду, что этот поезд и дальше никуда не делся, а летел себе и летел, пока не доехал до… А докуда, собственно? У них что, просто в оплату за свершенное потребовали крылья? Как-то… мелковато. Азирафель вздыхает, и ласково, как ребенка, гладит Кроули по голове. А вот не надо. Если бы у него было больше времени, он бы наверное тоже уже придумал себе картину мира, в которую прекрасно уложилось бы все произошедшее. Впрочем, это же Азирафель. Он не упрекает, и не демонстрирует свое превосходство. Он просто рядом, и это его способ это показать. И немного утешить. Немыслимое существо, от которого не надо защищаться. Ну. Большую часть времени, потому что дурные дни бывают у всех. - Знаешь, - подает голос ангел, - Я тут посчитал, и получается, что с момента отмены Апокалипсиса, прошло как раз девять месяцев. Даже чуть больше, – Кроули закрывает глаза, потому что ему хочется спрятаться от этих идиотских приколов дорогого мироздания. И Ее в частности. С днем рождения, дорогой персональный наш конец света, мы непременно наденем тебе праздничный памперс и зарегистрируем под каким-нибудь симпатичным именем. Ну что за бред на самом-то деле… - Родной, - тормошит его ангел, - Ты меня слушаешь? – приходится что-то промычать, вздохнуть и открыть глаза. Азирафель смотрит на него с теплотой и усмешкой, и после того, что он произносит, Кроули действительно приходится очнуться, потому что это то самое нечто, ласковое и издевательское, от которого хочется побиться головой о ближайшую твердую поверхность, - С Днем Рождения, дорогой мой! - Иронизировать над убогими – грех, - поучительно кривится Змей, все еще совершенно не понимая, откуда у светлого такое хорошее настроение. - Ты просто еще не понял, - улыбается ангел, - Пока мы там, в реальном мире, валяемся: ты с отравлением, а я за компанию с упадком сил, нас-таки догнал наш Конец Света. - Это до меня дошло, - покладисто кивает демон, - Я не в состоянии понять, отчего тебя так радует потеря крыльев. Если в тебе, конечно, не проснулся внезапный мазохизм. - Нет, - тихо смеется Азирафель, - Просто всё уже случилось, мы живы и мы вдвоем. Тебе не кажется, что это несколько превышает даже самые оптимистичные прогнозы? - Ну, если смотреть с этой точки зрения… - с сомнением тянет демон. - Тогда вот тебе еще немного позитивных фактов, - светлый немного ерзает, устраиваясь поудобнее, - Наш Апокалипсис честно дозрел в наших душах, и мы, судя по всему, дали ему возможность правильно вылупиться. - Содрав с нас все, что он смог, - демон с готовностью демонстрирует окровавленные лохмотья, но ангел кивает совершенно серьезно. - Именно. А теперь ответь мне, дорогой мой, чем является правильная смерть? – и смотрит лучистыми сияющими глазами. И смеется, зараза язвительная, над его ошеломлением. Потому что правильный и единственный ответ: «рождением», никак не желает помещаться в сознание. Потому что «правильная смерть» - это штука, недостижимая как горизонт, о ней просто рассуждать, но совершенно невозможно достичь на практике, как и безгрешности, к слову говоря. Никто никогда не умирает без сожалений, с ликованием жизни, никто не шагает за грань с открытым сердцем. По крайней мере, точно не он, и… Но с фактами спорить ужасно трудно, и… - Мы умудрились ввалиться сюда на пике силы мира и одновременно – абсолютно опустошенные, - продолжает Азирафель с той увлеченностью, с которой обычно говорит о своих книгах, - Мы с абсолютным равнодушием отдали все, что у нас было, и нам вернулось сторицей. По сравнению с тем, что мы могли, сейчас мы младенцы, но… Несмотря на всю нашу беспомощность на данный момент, это новый уровень. Потрясающе, правда? - Правда, - Змей смотрит в его сияющие глаза и усмехается. Его птичка права. Они сейчас бессильны, как слепые котята, но это только, если не учитывать потенциал. Возможности. Перерождение. Столько всякого бреда, сочиненного человеческими эзотериками, над которым он всегда насмехался, а на практике… На практике жутко хочется пить. - Мне тоже, - с некоторым недоумением прислушивается к себе ангел, автоматически доставая непонятно откуда волшебную палочку, и проговаривая «агуаменти». - Эй! – от неожиданности взвивается Кроули, которого окатывает водой, - Ты не мог бы для начала… ну не знаю, трансфигурировать какую-нибудь емкость? - Не подумал, - смеется ангел, пытаясь выглядеть виноватым. Получается у него так себе, потому что мокрый демон выглядит слишком забавно, - Я вообще не слишком понял, откуда у меня тут палочка… - Сила Мира, - напоминает Кроули, стряхивая с себя капли, - Мар творил магию как его суть, и нас, как полностью опустошенные сосуды, видимо, напитало ей под завязку, - он на пробу взмахивает кистью, и в его руке привычно возникает его шипастое своенравное сокровище. Трансфигурация всегда была ему ближе творения, поэтому они привычно разделяют обязанности: посуда с него, вода – с ангела. - Не зря у меня было чувство, что я ничего не теряю, - задумчиво говорит Азирафель, неторопливо, маленькими глотками, опустошая свою миску. - Когда отдавал всю благодать? – понимающе уточняет Кроули, и светлый кивает. Она и правда сгорела бы сама, а так, получилось хоть что-то полезное. С другой стороны, без нетленности как-то… непривычно. Придется привыкать к еде. Усталости. Общему несовершенству человеческих тел. С другой стороны, всегда можно будет немного пошантажировать Гавриила и попытаться стрясти с него парочку плодов Древа Жизни. Вряд ли выгорит, но само наличие планов на будущее, это самое будущее подразумевает. А в свете последних событий, это уже приятно. - А знаешь, что еще? – прерывает его размышления Азирафель, и прикусывает губу, чтобы не улыбаться слишком широко. – Смотри! Он как-то по-особому бережно складывает перед собой ладони, словно осторожно держит что-то невидимое, на уровне сердца. И поначалу Кроули только хмурится, не понимая, что он должен увидеть. А потом золотые глаза ошеломленно распахиваются. От пальцев светлого исходит еле заметное сияние, а между ними, словно внутри кокона, свернувшись птенцом в яйце спит… что-то… что-то… Кроули видел души. Давно. Очень давно, настолько, что почти забыл, как они выглядят. Забыл, как забывают о недостижимом, нереальном совершенстве. И до этого момента он был уверен, что не встретит ничего подобного до Страшного Суда включительно, но… в ладонях ангела спала душа. Неоформившаяся, даже не новорожденная, - новосозданная. С золотыми, едва наметившимися крылышками, которой до вылупления еще расти и расти, годы, возможно, столетия, но… живая, трогательная, до дрожи настоящая. И у Кроули перехватывает дыхание, а к горлу подкатывает комок. - Мы ничего не потеряли, - тихо говорит ангел. Он не может видеть то, что держит в руках, но слишком отчетливо это чувствует, чтобы усомниться, - Кроме всяких мелочей, вроде нетленности. Но ты только представь: какой это невероятный шанс! - Начать заново… - заворожено кивает Змей, не отводя взгляда от рук Азирафеля. Узнать, что его просчеты не привели к окончательно-непоправимому, и уверенноесть, что рано или поздно эта вот спящая кроха вернет его птице крылья, - это больше, чем он заслуживает. Светлый смотрит на него, качает головой и внезапно усмехается. - У тебя такой же, - удивление в золотых глазах – одна из вещей, которыми ему никогда не надоедает любоваться. В отличие от своей, душу Кроули он может видеть прекрасно, и от этого хочется смеяться и улыбаться так, чтобы осветить весь мир, - И у него тоже цветные крылья. Огненные. Очень красивые и теплые. Когда они вылупятся, Небесам и Преисподней придется переписывать каноны. - Первые нас проклянут, а вторые – благословят, - во взгляде Змея наконец истаивают последние намеки на отчаяние, и он становится нестерпимо сияющим. За такое золото и правда не жаль отдать жизнь. Небо над ними полыхает радужным сиянием. Это означает многое из того, о чем не стоит разговаривать. Чтобы не спугнуть. Чтобы… не воплотить раньше времени. Это означает, что теперь, уже официально, у них один мир на двоих, и когда он досотворит себя до полноценного измерения, перевод их обоих на должность Смерти станет метафизически возможен. Это означает, что придя в себя в реальности, они потеряют возможность творить чудеса, и их придется окончательно заменить на магию. Это означает, что им придется есть не для удовольствия, а для поддержания сил, спать каждую ночь, не забывать дышать, следить за поддержанием иммунитета и на всякий случай добавить в аптечку лечебные зелья, начиная с перечного. Это означает, что непривычная усталость будет раздражать и заставлять отвлекаться, что внезапно - на перемену настроения или погоды, будут настигать фантомные боли в несуществующих крыльях. Что будут неоднократные попытки свалить в запой - винный или книжный, лишь бы хоть как-то справиться с навалившимся безумием. Это означает, что в ближайшие десять-двадцать лет им нужно будет решить вопрос с нетленностью, потому что вот просто так, из-за мелких проблем со смертностью загубить такой уникальный эксперимент – преступление против выпавшей им удачи. Это означает, что рокировка прошла успешно, и Адам сохранит свои силы, и через десять с чем-то лет им снова придется разбираться с их приливом. Это означает, что впереди их ожидает ужасно много всего интересного, бредового и нового. Это означает, что им пора возвращаться. Потому что время, особенно на стыке магических локаций, – понятие крайне своенравное, и там, в реальности, они могли с одинаковой вероятностью проваляться как пару часов, так и пару десятилетий. А у них такие подопечные, которые и за пару минут вполне могут перевернуть мир. И не раз. Азирафель делает глубокий вдох и расправляет плечи. Мир заливает сияние, которое стирает кровавые пятна, ссадины и следы усталости, заботливо латает и восстанавливает одежду и наполняет силами. Волосы Кроули горят ослепительными всполохами, как и его улыбка. Когда-нибудь, когда придет время, они обо всем этом поговорят. А пока им достаточно просто знать. Когда Змей открывает глаза, первое, что он чувствует – затекшую руку, на которой лежит голова ангела. Тяжелая, между прочим. И все равно ангела, потому что это определение давно уже перестало обозначать принадлежность к Небесам. Просто потому, что несколько десятков веков относилось к одному единственному существу. Как имя. Остальные были просто тривиальными небожителями. - Аааа-ангел, - ворчит он, - Ты слишком старательно наминал себе извилины, скатись с меня. - А ты слишком плохо наращивал на своих костях мясо, - не открывая глаз парирует Азирафель, не делая ни малейшей попытки отодвинуться от острой коленки, впивающейся ему в ребра. Потом, когда им удается со стонами разобраться в конечностях и обессилено развалиться на спине, пережидая, пока восстановится кровоснабжение конечностей, окончательно придет в себя нервная система и более-менее привыкнут к изменениям магические каналы, на обоих совершенно внезапно и властно накатывает непреодолимая сонливость. Они не успевают даже выяснить, сколько прошло времени, оказываясь совершенно не готовыми к слабостям обычных человеческих тел, засыпая прямо так, как есть. И снится им какая-то бессвязная чушь, а вовсе не осмысленные медитативные сюжеты. Но на самом деле, так получается даже интереснее.