Парад лицом к небесам

Люди делятся на два лагеря: тех, кто что-то терял в жизни и тех, кто никогда не терял. И как бы вторые ни старались, они никогда не смогут понять первых.  В глубине души Евгения понимала, что никогда не знала настоящих падений и взлетов. Даже ее романы, которые по большей части были успешными, не заставляли ее сердце биться чаще. Ссора с Ольгой не давала Евгении покоя. Это было вовсе не тем переживанием, которое надеялась испытать девушка, чтобы стать настоящей поэтессой. Снова и снова проигрывала она в голове злополучную сцену, пытаясь подобрать дерзкий ответ. Благо, в темнице времени у нее было предостаточно.  Евгения обмакнула перо в чернильницу. Озябшие руки слушались плохо. На пергамент черными слезами упало несколько капель, смазав старательно выведенные строчки. Первое время свое заключение девушка воспринимала стойко. Валяясь на отсыревшей койке, Евгения развлекала себя мечтами о том, какими историями будет потчевать подруг и любовников после освобождения. К тому же, у нее наконец-то появилось время, чтобы начать писать пьесу, идея которой уже давно крутилась у нее в голове. Ее героинями должны были быть две подруги – одна стала важной в чиновницей в столице, а другая – вольной мыслительницей.  Раз в неделю в камеру приносили газеты. Из них девушка узнала о том, что императрица покинула столицу и раскинула шатер у Очы-балы. В одной из статей упоминалось, что за безопасность государыни отвечает графиня Архипова. Значит, Ольга тоже была там. Евгению злило, что Ольга продолжала жить как ни в чем не бывало, но как-то повлиять на это она не могла.  Иногда ее вызвали на допрос. Неприметная женщина в сером мундире спрашивала ее о деятельности революционного кружка и просила выдать остальных его участниц. Евгения отвечала, что посещала только литературные кружки, на которых частенько выпивала, и потому имен их участниц вспомнить не может.  Ленивый ход времени был нарушен только однажды. Евгения подбирала рифму для стихотворения, когда дверь в камеру открылась, и на пороге оказалась ее бабушка графиня Нежина. Несмотря на преклонный возраст женщина держалась прямо. Опираясь на трость с набалдашником в виде головы медведицы, она зашла в камеру. Тонкие ноздри затрепетали, когда женщина вдохнула сырой воздух.  Евгения отложила перо и хотела что-то сказать, но бабушка подняла руку, призывая к молчанию.  – Не оправдывайся, я по молодости и не такое выкидывала. Хочешь писать стихи – пиши, но изволь думать, как это на положении твоей семьи отразится. Я свою службу давно оставила, а твоя сестра нет.  Девушка смиренно опустила голову. О своей семье она действительно не подумала.  –  Скажи спасибо, что еще помнят меня в столице. Завтра тебе предложат бумагу. Подпишешь ее и отправишься в ссылку месяца на три. После напишешь прошение, и тебя примут в Елизаветинский полк.  – Бумагу? – переспросила Евгения.  – Да, что ты во всем раскаиваешься и признаешь себя виновной пред лицом государыни и небесной Госпожи и впредь не будешь публиковать стихов без дозволения государственной цензорши.  – А если я не подпишу?  – Тогда впредь на мою помощь не рассчитывай.  Казалось, вот она – та самая возможность себя проявить. Однако, после ухода бабушки Евгения стала чувствовать себя еще более паршиво. Впервые за все время заключения она по-настоящему почувствовала себя узницей. Казалось, стены камеры начали сдавливать ее со всех сторон, и как бы она ни пыталась вдохнуть, ее легкие никак не могли насытиться воздухом.  В голову то и дело лезли мысли о том, что никакая она не поэтесса, что нужно просто подписать бумагу и не пытаться делать вид, что ее ждет какая-то особая великая судьба.  На следующий день ее снова вызвали на допрос. Невзрачная женщина в сером мундире словно смотрела сквозь нее.  – Сознаетесь ли вы, что состояли в революционном кружке? – Нет.  – Готовы ли вы выдать имена своих сообщниц? – Нет.  – Полноте, оставьте ее.  Евгения обернулась. Оказывается, в комнате все это время стояла еще одна женщина. Выступив из тени, она дружелюбно улыбнулась девушке. Сама женщина была облачена в штатское, и потому не представлялось возможным определить ее чнн. Однако, судя по тому, как женщина в сером мундире безропотно выполнила ее приказ, перед Евгенией стояла весьма важная персона.  – Изволите чаю или кофе? – спросила женщина.  – Кто вы?  – Прошу прощения, что не представилась сразу. Валерия Голицына. Так–с, посмотрим, что тут у нас.  Взяв со стола дело Нежиной, она небрежно пролистала его. Евгения следила за ней, затаив дыхание, но выражение лица Голицыной не давало ей никаких подсказок.  – Как поживает княжна Раевская?  Неожиданность вопроса заставила Евгению вздрогнуть.  – Н-не знаю, – ответила Евгения замешкавшись.  – Неужели подруга не пыталась вас предупредить о доносе? Верится с трудом, – мягко заметила Голицына.  – Не было такого, – огрызнулась Евгения.  – Ваше желание прикрыть подругу очаровательно, но абсолютно неуместно. Поверьте, я пытаюсь поймать рыбу гораздо крупнее. Вы знаете, почему Архипову перевели из столицы в ваш город? Евгения покачала головой.  – И правильно, это конфиденциальная информация. Давайте так: вы дадите признание, что графиня Раевская поделилась с вами конфиденциальной информацией. Обещаю, как только я допрошу ее о деятельности Архиповой, то сразу отпущу.  Как бы ни была Евгения зла на Ольгу, Голицына несмотря на доброжелательный тон не внушала ей доверия.  – Пожалуй, откажусь, – холодной сказала она.  – Что ж, попытка не пытка, – сказала Голицына и захлопнула дело. – Завтра будут казнить революционную ячейку Кузнецовой. Думаю, вам будет полезно составить им компанию.  Сказав это, женщина щелкнула пальцами, и в комнату вошли охранницы. Разум девушки словно помутился. Она сама не помнила, как оказалась в камере. Сердце гулко отсчитывало последние удары. Евгения то вскакивала с кровати и мерила шагами камеру, то лежала, уставившись на трещину в потолке. Время словно ускорилось. Вскоре по стене неумолимо поползли алые лучи рассвета.  Одна из охранниц принесла завтрак. Белый хлеб, щедро намазанный сливочным маслом и тыквенную похлебку с бобами. Живот скрутило судорогой, и к еде Евгения даже не притронулась. Все вокруг – от пауков на стене до звука голосов охранниц словно сочилось жизнью. Девушка чувствовала себя отчаянно живой, и пыталась успеть вобрать себя как можно больше. Когда на ее голову надели мешок, все ее чувства словно обострились. Жадно втягивая воздух, Евгения почувствовала крепкую хватку на своих плечах. Ее вывели из камеры. Однако, путешествие не продлилось долго. Судя по свежести воздуха, она оказалось на улице. Рядом читала молитву другая заключенная. Евгения тоже хотела помолиться, но забыла все слова. Одна из палачей начала зачитывать приговор. Евгения задышала чаще. Отсыревшая тряпка прилипала к лицу. Когда она успела стать сырой? Неужели от ее слез?  – Три! – Два!  – Один! – Пли! Раздались выстрелы, прервавшиеся глухими стонами. Однако, с девушкой ничего не произошло. Кто-то сдернул мешок с ее головы. Евгения зажмурилась от яркого света, резанувшего по глазам. Когда зрение вернулось к ней, она увидела тела казненных революционерок привязанных в отдалении от нее. Земля под ними была сырой от крови. Вдалеке стояла Голицына, которая помешивала чай в хрупкой фарфоровой чашке и пристально наблюдала за ней.