Рождая ненависть

В этот раз он был добр настолько, что своими руками исцелил не только ее лицо, но и тело — каждый изъян, каждую трещинку и синяк, даже старые бледные шрамы. Она стояла на четвереньках и задыхалась, чувствуя, как что-то горит под кожей, ногтями скребла бетонный неровный пол и в конце концов упала на локти не в силах выдержать жгучую боль, которую он причинял наверняка специально. Будто услышав мысли, он склонился к ее уху и тихонько зашипел. — Тшшшш, моя Звездочка, мне тоже не сладко в этом теле, знаешь ли, — его ладонь переместилась со спины на шею, длинные пальцы забрались под волосы, приятно поглаживая и незаметно вытягивая тревогу из головы, а губы почти прижались к коже на щеке, так что каждое слово она больше не слышала, а чувствовала. — Вы слабы до того, что любая царапина может убить. И я очень рискую, находясь сейчас в такой оболочке рядом с тобой. Издевается. Улыбка и медленный поцелуй в висок. Страшно, лучше бы выстрел. Но еще страшнее то, что прикосновения чудовища доставляли удовольствие. Он поднялся, всплеснул ладонями, стряхивая невидимую грязь, шумно выдохнул и потер переносицу, глядя на нее сверху вниз. — Думаешь, могу убить тебя случайно? — проговорила она. Боли уже не было, и в голове впервые за долгое время воцарилось подобие порядка и даже… покоя? Неужели он подарил и его тоже вместе с избавлением от телесных недугов? Даже мысль о том, что он уйдет спустя время и оставит ее снова наедине с Восьмеркой не вызывала панику и желание рыдать, кричать и молить о том, чтобы он не уходил как можно дольше. Он улыбнулся. Уж чего-чего, а одаривать ее своими издевательскими улыбками он не стеснялся никогда. Его верхняя губа немного выпирала над нижней, так что гримаса получалась в высшей степени надменной и даже брезгливой, что, впрочем, и не портило лица, наверняка он очень придирчиво выбирал себе это тело, и это лицо. — Ну что ты, милая. Случайно или нет, но ты не сможешь меня убить при всем желании, — с этими словами он протянул ей ладонь, помогая подняться, — даже если я окажусь прикованным к этой клетке, а у тебя в руках будет нож, приставленный к моей глотке, ты все равно не сможешь. На секунду она представила себе это и до того поверила, что даже ощутила рукоятку ножа, сжала ее со всей силой. — Смогу. Он засмеялся, высвобождая ладонь из слабой хватки своей Звездочки, жалкой и доведенной до отчаяния. — И что же ты будешь делать здесь одна с моим хладным трупом, повисшим на прутьях твоего дома? — медленно и все с той же ухмылкой заговорил он, обводя желтым взглядом пространство клетки и усаживаясь на стул, опять появившийся из воздуха. — Неужели ты сможешь изо дня в день смотреть на меня и не жалеть о своем поступке, м? В любом случае это только тело, новое создать легко. Но я скрашиваю твои будни в этом месте, могу вдруг обидеться и не навещать тебя больше. Так ты все еще хочешь убить меня? Он подался вперед, подперев кулаком подбородок, наблюдал за ней, как за тараканом в банке, взглядом сжирал остатки ее гордости, не стесняясь. — Нет. — Громче! — Нет, Билл, я не хочу твоей смерти, — она произнесла это настолько громко, насколько могла с комом в горле и застывшими в глазах слезами. Капля покоя, которую он подарил ей невзначай уже давно рассеялась, утратила эффект, теперь это слишком слабый наркотик для той, что в клетке. Поначалу его хотелось все больше и чаще, теперь не хватало даже до конца визита. Она до боли прикусила нижнюю губу, выдавливая горошинки солоноватой крови, зажмурилась, пытаясь не пустить слезы, но одна все же предательски покатилась по щеке. Он смотрел на нее такую — раздавленную и вывернутую наизнанку перед ним одним, выживающую только благодаря мнимому порядку, который он сам лично периодически наводил в ее голове. Там не было тайн, все ее мысли, как на ладони. И ему было поистине удивительно видеть там постоянно одну и ту же мысль, одну и ту же фразу, которую она силилась скрыть сейчас. И он не был бы сам собой, если бы все равно не задал вопрос: — Что ты хочешь сказать, Звездочка? Она уже почти на грани, скрюченные пальцы сцепились, как пауки, тянули и дергали друг друга, дрожали покусанные губы. — Ты не уйдешь сейчас? — прошептала еле слышно, и даже на него накатила волна облегчения оттого, что она эту мысль озвучила. Она всегда говорила это, или почти всегда, и каждый раз после этих слов он думал о том, какая же она жалкая, эта девчонка. Жалкое ее тело, к которому он прикасался, хотя прекрасно мог вылечить ее и без прикосновений, жалкие мыслишки и жалкие мольбы. До чего это все приелось, и взгляд ее затравленный, и сбивчивый шепот, и эти руки, которым постоянно не было покоя — хотелось ударить по ним, чтобы прекратили свою возню, но так необходимо было возвращаться именно сюда — в грязную клетку к милой своей пленнице. Осмелилась наконец поднять свои глаза. — Не уйдешь, Билл? Вот так. Этого он добивался, этого хотел и терпеливо выжидал, запугивая ее дикими снами, болью и одиночеством. — Опусти руки, Мэйбл, — строго потребовал он вместо ответа и с удовольствием наблюдал за тем, каких усилий ей стоило просто вытянуть их вдоль тела. — Ты все еще хочешь умереть? Она знала эту игру — его любимую, и вроде бы даже помнила правила, но каждый раз он предлагал новую вариацию, и все ее старания шли прахом. — Я не хочу умирать, — еле шевеля губами ответила она. — А чего ты хочешь, Звездочка? — Жить здесь, с тобой, в этом доме. Это все, о чем я мечтаю. Она уткнулась взглядом в пол, переживая сказанное и не веря, что в который раз смогла произнести это. Он, кажется, был доволен, потому что молчал, долго молчал, смакуя ее признание, но потом встал и подошел к ней вплотную. Занервничала, руки снова потянулись друг к другу, но были остановлены резким «Не смей!», из-за чего она еще ниже опустила голову и зажмурилась. — Ты никогда не думала о том, как ты умрешь? Секундное раздумье и нерешительный тихий ответ. — Ты убьешь меня, Билл… — Глупая, — со злостью бросил он, — ты выросла, а мозгов так и не прибавилось. До чего же с тобой сложно, мелкая сопливая уродина, ты только и можешь рыдать и доставлять мне неудобства своим нытьем! Да если бы я мог, я бы прикончил тебя в первый же день, и никто бы мне не помешал! Она, давно привыкшая к его внезапным вспышкам гнева, сейчас стояла так же, пытаясь абстрагироваться от всего, разглядывая мелкие трещины в полу. Он знал об этой ее привычке уходить в себя от окружающего, поэтому грубо тряхнул девушку за плечи. — Не смей так делать, когда я с тобой разговариваю, и смотри только на меня. Ты поняла? Ты поняла меня? Ответь, если ты поняла. — Я поняла. Его глаза в тот момент, янтарные, темные, со злым блеском в глубине, не предвещали ничего хорошего, все было больно опять — и злобный прожигающий взгляд, и плечи, стиснутые чужими руками, и осознание того, что теперь он точно уйдет. — Пожалуйста… пожалуйста, не уходи, не бросай меня… я правда больше не буду… Это была последняя попытка, мольбы и слезы его раздражали, боль приносила удовольствие, и единственное, чем она могла подкупить, — это страдания, которых он так жаждал. Мэйбл прекрасно понимала — он знает, что с ней делает Восьмерка, наблюдает за мучениями, иногда ей даже казалось, что она видит его силуэт за прутьями решетки перед тем, как потерять сознание от боли. И все равно сейчас готова была выменять гораздо большие мучения на несколько минут с ним, демоном в человеческом обличии, ведь других людей она не видела уже долгие шесть лет. Он вроде бы немного успокоился, взгляд уже не был таким жестоким и руки ослабили железную хватку, стали мягко оглаживать худые плечи, спуская разорванный ворот свитера и обнажая бледную кожу. — Я никогда тебя не убью, Звездочка, ты — самое ценное, что есть у меня сейчас, даже больше — самое ценное, что было у меня за последнее тысячелетие. Ответь, если ты понимаешь меня. Мэйбл с трудом улавливала каждое слово, мозг отключился совсем, жалкие остатки сознания следовали за его горячими пальцами, ловко проходящими путь от шеи по ключицам и дальше, ниже, увереннее. — Понимаю… Он был совсем близко, настолько, что она ощущала тепло не только его рук, блуждающих, где им вздумается, но и от него самого. И это необъяснимым образом успокаивало, она уже еле держалась на ногах, вдруг захотелось спать настолько, что пришлось разорвать зрительный контакт и прикрыть веки. — Ничего ты не понимаешь, — выдохнул он. — Твой братец и его друзья снова что-то задумали. Тело будто пронзило электрическим разрядом, она распахнула глаза и натолкнулась на самодовольную улыбку Билла, все еще прижимающего ее к себе. — Диппер? — прошептала и почувствовала, как сердце в груди заколотилось с невообразимой силой, мешая дышать. — Да, он. Или у тебя есть еще братья? — усмехнулся демон. — Никак не угомонится, глупый мальчишка. Настроен, кстати, решительно, и будет здесь со дня на день. Он хочет забрать тебя отсюда, хочет украсть тебя из дома, украсть у меня мою Звездочку. Как ты думаешь, у него это получится? Она слушала, прислонившись щекой к его плечу и вдыхая едва уловимый запах, исходивший от него, — крови, горячего железа, огня и дыма. — Не получится, Билл. — А если я буду добрым и разрешу тебя забрать? Мэйбл поняла, что игра затянулась и приняла опасный оборот, но все равно робко спросила: — Правда разрешишь? — Возможно, возможно… Если только Звездочка будет со мной ласковой и не станет постоянно бояться и расстраивать меня своими слезами, да? — Да. — Вот и славно, милая, — улыбнулся он и снова погладил костяшками пальцев кожу под ключицами, отчего у Мэйбл по спине словно мохнатые пауки пробежали, страшно, мерзко, вместе с нежным прикосновением он намеренно оставил ей это отвратительное ощущение, как посыл на будущее. На ближайшее будущее, она не сомневалась. — А сейчас всем принцессам пора спать. Сладких снов, Звездочка. Щелчок пальцев, и он исчез, оставив ее спящей на полу в темной клетке.

***

Она всегда видела цветные яркие сны после всех дневных прогулок и походов в гости, после игр и поедания невероятных сладостей — после всего того счастья, что составляла ее жизнь. Во снах она часто летала, наблюдая за своим королевством с розовых пушистых облаков, она была в платье принцессы и принцессой же чувствовала себя. Ее так называл только один человек — тот красивый незнакомец, который оказался ее другом, хоть она так и не припомнила, откуда они знакомы. Он теперь часто приходил, чтобы поиграть и провести с ней время, но чаще просто следил своими кошачьими глазами и тихонько улыбался мыслям, которых никогда не озвучивал. В тот день он собрался уходить раньше обычного, и когда она схватила его руку и потянула, стала капризничать, как маленькая, он подарил ей одну из своих ослепительных улыбок и сказал: — Не скучай, Звездочка, я тебе приснюсь. Весь вечер она дулась, сто раз обещая себе не скучать по нему, но все же никак не могла дождаться ночи, чтобы проверить, исполнит ли друг свое обещание, и, укладываясь в уютную постельку, она с улыбкой закрывала глаза, предвкушая встречу с милым незнакомцем в новом мире — мире ее снов. Странное чувство охватило ее, будто она — это не она вовсе, а кто-то другой шагает ее босыми ногами по серой влажной земле и жухлой осенней траве, чуть тронутой морозом. Этот лес она узнала, ведь столько раз бегала и играла в нем, столько приключений они повстречали с Диппером. Но теперь лес был другим, враждебным, холодным, пугающим. Ей, проживающей жизнь в собственном сладком мире, страх был неведом, как и холод, боль, одиночество, а сейчас все это нахлынуло разом, оглушив запертую в идеальном мире девушку. Она ссутулилась и обхватила руками плечи, почувствовала, что обнажена полностью, остановилась на секунду и опустила глаза вниз. Бледные ступни жгло подмерзшей землей, пальцы немели. Кругом было тихо, ни птиц, ни зверей не было слышно, только деревья поскрипывали и обступали ее со всех сторон, словно живые, и это тоже пугало. Неведомая сила потянула ее вперед, и она шла, осторожно ступая по бугристой почве и опасливо озираясь по сторонам. Дорога привела ее к озеру, — его она не видела ранее. Вдоль берегов, плавно спускающихся к черной воде, и дальше, сколько хватало взгляда, тянулись заросли низкого кустарника с алыми ягодами. Жуткая красота этого места завораживала, какой-то внутренний голос подсказывал Мэйбл, что ничего хорошего здесь не будет, стоит уходить и побыстрее. Однако она сделала еще несколько робких шагов к воде, зацепив по пути пригоршню ягод с куста, поднесла их к лицу и понюхала — неприятный железистый запах, да и руки запачкались липким красным соком. — Звездочка, — окликнул знакомый голос. Она вздрогнула от приятной неожиданности и обернулась. Чуть позади, наполовину скрытый стволами деревьев, стоял ее друг — сдержал-таки обещание — такой же красивый и строгий. — Билл, ты пришел! — радостно воскликнула она. — А что мы здесь делаем? Что это за место? И почему так холодно? Он молча приподнял уголки губ, изобразив улыбку, а ей уже было не до смеха, вдруг стало еще холоднее, она с ужасом увидела, как черная вода охватила ноги до щиколоток и поднималась выше. — Ну почему ты молчишь, Билл? — крикнула она, пытаясь сделать хоть шаг к нему, но ее будто трясиной тянуло все глубже. Мэйбл запаниковала, слезы брызнули из глаз, а он все стоял и смотрел со стороны. Чьи-то отвратительные ледяные руки облепили ее тело под водой, утягивая в черный омут. — Потому что ты мертва, Звездочка, — спокойно проговорил он, наконец подходя к ней. — Нет… я жива… я жива, Билл… — кричала она и глотала воду. — Не уходи… пожалуйста, не бросай меня…

***

Наблюдать за этим было отвратительно. Он уже не мог видеть то, что каждый раз творил Восьмерка, поэтому просто отворачивался и закрывал уши, чтобы не слышать ее крики. Кричать она, по правде говоря, стала меньше — неизвестно, что стало тому причиной, то ли она просто привыкла к своим мучениям, то ли Сайфер так старательно маскировал ее воспоминания. Но поначалу просто было невозможно терпеть, человек просто не может, не способен так кричать. Это было не то восклицание, которое вырывается, когда ударяешься обо что-то, пусть даже очень сильно, и даже не то, что выбрасываешь из себя со слезами в минуту отчаяния. Нет, она каждый раз исторгала дикий вопль, будто из самой глубины ада, в котором жила. Это длилось и длилось часами, пока она не падала без сил и не притворялась порой мертвой, чтобы Восьмерка больше не трогал ее, терпела и дальше его нападки, не шевелясь, устремив остановившийся взгляд в темноту за решеткой. За этой темнотой всегда был он, искренне и болезненно любивший ее человек. Этой любовью он погубил и ее, и себя, и всех остальных. Гидеон. Трусливый жалкий Гидеон, таким он узнал себя позже, когда согласился выменять свою жизнь за службу Сайферу. Тогда он был мелким дураком и не догадывался, что это была за служба, а когда понял, стало уже поздно, — он был обречен слышать боль своей возлюбленной, давиться от рвотных позвов, видя ее тело, выкупанное в ледяном поту, крови и слезах, но все еще любить ее, и стоять, стоять за густой пеленой тьмы, оставаясь не видимым для нее, но охранять клетку — эту колыбель боли. То и дело он корил себя за трусость и мелочность, то и дело готов был плюнуть на все и выпустить Мэйбл, пусть даже для него это значило верную смерть за предательство. Однажды он даже собрался с силами, чтобы сделать это, но мерзкий демон опередил его. Существо, носящее звание Демона Разума, было поистине прозорливым, оно забрало ключ и хранило его у себя. Все пошло прахом. Действительно, смерть была бы здесь лучшим средством, и Гидеон уже готов был убить Мэйбл, выйти из мрака один раз и прикончить ее, оборвав все мучения, прошлые и будущие. Но и тут демон преуспел. Он появлялся так неожиданно, так внезапно и одновременно с тем поразительно вовремя, когда жизнь его подопечной, казалось бы, уже висела на волоске. Он лечил ее тело и совсем немного ее разум, проводил с ней какие-то жалкие мгновения, которые она выпрашивала на коленях. За чем было более омерзительно наблюдать — за издевательствами или мольбами — Гидеон не знал. Он лишь в очередной раз признал себя трусом, не способным защитить любимую. Любимая… Мысленно он то и дело повторял это слово, вкладывая в него всю свою нежность. Уже не лепет десятилетнего капризного мальчишки, не простое желание обладать ею, как игрушкой, но осмысленное, осознанное желание забрать, увести ее отсюда, залечить все ее раны, забрать из головы ее безумие, забрать все воспоминания о том, что с ней творили здесь, все забрать и запечатать в своем сердце, распухшем от слез, которые он не мог себе позволить. Но каждый раз приходил Сайфер, и его любимая ползала перед ним, надеясь поймать хоть каплю тепла. И тот давал его, особенно щедро в последний раз, когда не просто нехотя прикасался к ней. Нет, теперь он прикасался с дьявольским удовольствием, ведомым только ему, это удовольствие горело в глазах демона. А она, бедняжка Мэйбл, приняла это за жалостливую ласку, льнула к нему, растворялась в его объятиях. Смотреть на это было невыносимо. Сейчас она снова вопила, уже во сне, уже несколько часов, стонала и извивалась на полу, поочередно выкрикивая одни и те же фразы «Я жива» и «Не бросай меня, Билл». Гидеон сидел рядом в нескольких сантиметрах от клетки, скрытый мутной тьмой, то и дело вздыхал с облегчением, думая, что лучше это безумие во сне, чем издевательства Восьмерки, хотя тут никогда выбирать не приходилось. Он закрывал глаза и мысленно говорил с ней, пытался успокоить, называл своей милой, маленькой девочкой, с грустной улыбкой отмечая, что хоть она и была старше, но за шесть лет все немного поменялось, теперь она значительно уступала ему по комплекции. Она ударилась спиной о прутья клетки, и Гидеон вздрогнул, его вдруг озарило. — Черт с ним! — злобно прошипел он. — Пусть Сайфер меня убьет, что хочет пусть делает! Мэйбл! Мэйбл, очнись! Расстояние между прутьями было достаточно большим, он просунул руки и стал толкать ее, что было силы. — Мэйбл, просыпайся! Не сразу, но она очнулась, дикими глазами уставилась на него, не различая сон и реальность. Он сжал ее холодную ручку в своих ладонях и с мольбой посмотрел на девушку. Около минуты она лежала, замерев и не веря своим глазам, а потом со слезами бросилась на него, протягивая руки и пытаясь обнять его. — Гидеон, Гидеон, это ты? Это правда ты? Правда? Господи, Гидеон, ты не представляешь, я просто… просто… Ей было сложно говорить из-за нахлынувших снова слез, и в конце концов она просто уткнулась в его грудь, пока он кое-как прижимал ее к себе через прутья решетки. — Не надо, Мэйбл, не надо… я все знаю… знаю, не трать силы… За шесть лет он накопил столько нежных слов, которые хотел сказать ей, но вот теперь впервые держал в руках возлюбленную, и все слова куда-то испарились. Она была действительно такой, живой, настоящей, хрупкой, пока еще не совсем отчаявшейся, и даже улыбнулась ему сквозь свои рыдания, трогала дрожащими пальцами его лицо и плечи, гладила волосы, и плакала, и плакала без конца. — Гидеон, помоги мне, — наконец выдавила она, отстранившись, — пожалуйста, прошу тебя, выпусти меня отсюда. Этого он и боялся. Боялся признаться в том, что все время был приставлен Сайфером, чтобы наблюдать за ней, хотя в принципе наблюдатель тут был не нужен — демон просто хотел лишний раз поглумиться над своим трусливым слугой. А она теперь так надеялась на него, так ждала, что он спасет, поможет, избавит от всего. — Я не могу, Мэйбл… — Ох, Гидеон… ты не знаешь… — Я не могу сейчас. — … не знаешь, что со мной делают… мне страшно, мне очень страшно… — Мэйбл. — Я боюсь, я не знаю, сколько выдержу… а в последний раз пришел Билл и… — она давилась слезами и икотой, не в состоянии высказать то, что чувствовала. — Он придет снова, и тогда… тогда… Тогда он пойдет дальше, чем в последний раз, Гидеон был уверен. Ему пришлось слегка тряхнуть девушку, чтобы она снова была в состоянии слушать. — Послушай меня, Мэйбл, я знаю, где Сайфер хранит ключ. Я смогу украсть его, слышишь? Я украду его, и мы выпустим тебя отсюда, ты пойдешь к семье, они все живы, слышишь? — Сегодня? — Нет, но скоро, я сделаю это, Мэйбл, обещаю. И пусть Сайфер делает со мной, что хочет, хоть сажает в эту клетку вместо тебя, мысленно закончил он. Гидеон понимал, что Мэйбл в любой момент может все рассказать демону, она не была хозяйкой себе, а ее сознание уж и подавно принадлежало ему с самого начала. Так что стоило поспешить, очень поспешить.