Рождая ненависть

Сжал руку в кулак и прикрыл глаза, припоминая момент, когда она вновь была в его власти, совсем недавно, будто только что. Каждый воздушный локон, каждый дюйм тонкой кожи, каждая хрупкая косточка в ее теле, а также все, что творилось в ее голове — все было его и только для него.Только теперь он увидел, как она изменилась за эти шесть лет. Для демона шесть земных лет — ничто, одна секунда, но она — человеческое дитя, которое попало к нему в лапы совсем юным. Поначалу ее причуды и несуразные желания забавляли его. Радужные дороги, зефирные облака и прочая ерунда, исполнять их было делом мгновений, делом щелчка пальцев. Потом и она стала меняться и что-то понимать, и он уже перегорел к своему развлечению, жизнь для нее слилась в сплошной поток боли и страха, для него — в серую скуку. Пока она была заточена в клетке, он был заточен в этом городе, порой навещал ее, делал попытки вытащить из своей Звезды хоть намек на ту силу, что сияла в ней сейчас, но все тщетно, пока вдруг не представился тот случай. Теперь она так свободна и так желанна. Уже не ребенок, не девчонка с дурацкими мечтами и безумным желанием трескать сладости с утра до вечера. Растерянное уставшее существо, которое всего несколько часов назад тянулось и льнуло к нему, давило срывающиеся с губ вздохи и стоны, отдавало себя и наслаждалось, наслаждалось, наслаждалось без конца его прикосновениями. Когда закрывал глаза, он видел снова ее бледное маленькое личико, приоткрытые подрагивающие губы и большие карие глаза, на дне которых зарождалось что-то, названия чему она сама не могла дать, потому что выросла в клетке. А он мог, могла и Пироника, что лежала сейчас позади в его постели, бесстыдно расставив в стороны длинные ноги и бросая в его сторону недовольные взгляды. У нее было шикарное тело, которое он создал сам и которого не было у Мэйбл. У нее был мерзкий дьявольский характер, который так заводил его и которого не было у Мэйбл. У нее было постоянное место по правую его руку, которое он сам дал ей, и этого места тоже не было у Мэйбл. — Билл, тебя долго ждать? — со вздохом проговорила она и продолжила уже громче: — Я в принципе могу и обойтись, у меня есть мой светловолосый друг, и он не намного хуже тебя, я бы сказала. Он на мгновение отвлекся от своих мыслей и обернулся к Пиронике. Распутная девка, шлюха и мерзавка — если была бы человеком, то именно таким. Но от человеческого у нее было только тело, как, собственно, и у него. Телу и расплачиваться за каждое слово его хозяйки. — Осторожнее, милая, я могу и обидеться, и отобрать твоего принца у тебя, — он остановился у самого края постели, тенью навис сверху, сверкая желтыми глазами во влажном от дождя за окном полумраке. — Или тебя у него. Свечи, расставленные то здесь, то там, вдруг полыхнули так, что в комнате стало светло, как днем, но тут же успокоились, продолжили тлеть неясным бледным пламенем. Ты не боишься меня. Дикий взгляд — с таким обычно демонов призывают, вот только сейчас этого и делать не нужно. Эта рука — медленно движется снизу вверх, кольца и перстни слегка поблескивают, а самое крупное в виде кривого когтя на безымянном пальце царапает нежную кожу, оставляя розоватую полосу от пупка до шеи, останавливается у лица, и тяжелый коготь из серого металла цепляет нижнюю губу, проникает в рот и выходит обратно, измазанный слюной и совсем немного кровью. — Так попробуй, отбери, — шепчет она и откидывается на подушки, вытягиваясь и запрокидывая руки за голову, сверкает черными глазами из-под пушистых ресниц. От тяжелого дыхания вздымается пышная грудь, а от его прикосновения по телу мурашки бегут, ну будто в первый раз, даже смешно. Она дрожит и прячет взгляд, отворачивая свою красивую головку и утыкаясь носом в подушку, изо всех сил старается выглядеть испуганной, ранимой, невероятно уязвимой. Настолько вживается в роль, что на ее щеках видны слезы, когда он неожиданно очень крепко хватает ноги за щиколотки. Не боишься все равно. Под бархатной теплой кожей без единого изъяна, за красивым лицом и напускной скромностью скрывается та, чьей жестокости позавидовал бы любой садист в этом или соседних измерениях. Не зря Мэйбл белела, как полотно, каждый раз, когда видела Пиронику. Мэйбл… Ласковое непутевое дитя. До чего другая, до чего желанная почему-то именно в этот момент. За криками удовольствия, боли и отчаяния, за глухими ударами и стонами он мог различить лишь свои мысли о ней. Упиваясь чужой болью, ощущая то наслаждение, которое испытывала Пироника из-за этой самой боли, он все равно думал о другой. И Пироника знала это тоже. Потом, бросая прощальный взгляд на пятна крови на постели, осторожно прикрывая ее изуродованное тело одеялом, последний раз проводя пальцами по нежному плечу, он с удовольствием понимал, что вот теперь пора, пора навестить свою Звездочку в ее унылом заточении, помочь ей, сделать и ее счастливой в этот день. Щелчком пальцев он погасил все свечи в комнате и тихо прикрыл за собой дверь, не обращая внимания на тусклый осуждающий взгляд демонессы.

***

Ей виделось солнце, изредка набегающие на него облачка, шумный беспокойный ветер, шелестящая густая трава на лугу — она прямо перед глазами и чуть выше. Ей слышался тревожный звук, будто скрипка стонала вдалеке, и руки, ее собственные руки, тянулись к небу, цепляя траву и луговые цветы. Дышать так легко и уже ничего не больно, только скрипка стонет, будто о чем-то давно забытом, но важном. На самом деле скрипел и постукивал о косяк замок, что запирал дверь в подвал. Но он был выше — не достать. А здесь, внизу, только она, нехотя разлепила опухшие от слез глаза. Выходить из сна совсем не хотелось, но Диппер и Робби снова что-то не поделили и теперь, когда заметили, что от их ссоры она проснулась, оба сделали вид, что ничего не было, и друг на друга старались не смотреть. — Уже утро? — прохрипела она и закашлялась, очень хотелось пить. — Ночь, — бросил Диппер, он был очень недоволен тем, что происходило между Мэйбл и Биллом, но помалкивал, — дождь шел, Мэйбл, сильный. — Да, пахнет дождем… На другой бок перевернулась и, подложив под голову мягкий капюшон толстовки, снова прикрыла глаза. — Мэйбл, ты это… ну прости меня, ладно? Я же не специально все это, понимаешь? И про Вэнди не знал, я не думал, что она теперь… такая. Не открывая глаз, она нащупала ладонь Робби, сидящего рядом, и слегка сжала ее. — Забудь, Робби, ты не виноват, это я глупая, — даже попыталась улыбнуться, в ответ получила мягкое прикосновение к волосам на макушке. — Надо было идти туда, где мне и место. — К Сайферу? — снова подал голос Диппер. — К нему. — Знаешь, Мэйбл, ты моя сестра, и я, конечно, всегда буду тебя поддерживать. Но то, что было в последний раз… прости, я тебя не понимаю. Мою сестру подменили, что ли? Я был за тебя всегда, даже когда мы ссорились, даже когда очень сильно ссорились, даже после всего, что случилось. Я и теперь за тебя, но… не хочу. Как ты можешь так поступать, Мэйбл? Со мной и со всеми нами? — А тебя кто-то спрашивает, что ты хочешь, а чего нет, мелкий? — вклинился Робби, знакомая насмешливая интонация в голосе, и ярость Диппера, кажется, достигла пика. — Оставь Мэйбл в покое. Это твои родственнички истязали ее целый месяц, и благодаря им она теперь в этой яме. — Не заткнуть ли тебе свою пасть, Робби? Тебя вообще тут быть не должно. Какого хрена ты прицепился к нам? Слушать их перепалки было невыносимо, избавиться от обоих возможности не было, да и не хотелось. Она решила сделать новую попытку заснуть, крепко зажмурила глаза и спрятала холодные руки под толстовкой на животе. Билл так и не отзывался. Наверное, потерял, или решил, что уже не нужна. Он не принц, чтобы спасать ее из логова дракона, она вовсе не принцесса, и до сказки тут далеко. Он не придет. Он не придет. Он не придет. Повторяла про себя одну и ту же фразу, пока в затуманенном сном сознании она не слилась в сплошной гул. От этого болела голова и тошнило. Среди монотонного шума и доносящегося будто издалека поскрипывания замка, она различила еще один звук — будто кто-то копался в старом хламе в глубине подвала и лез через груды ненужного старья, железа, коробок и черт знает чего еще. Лениво приоткрыла глаза и уставилась в темноту впереди. — Что это там? Слышите? Как упало что-то. Диппер и Робби мигом замолчали и переглянулись. — Ничего не было, Мэйбл, — пожал плечами Робби. — Ничего, — подтвердил Диппер, но все же с опаской поглядел в ту же сторону. — По крайней мере я не слышал. — Ну и ладно, значит, показалось. Посплю немного, устала очень.

***

Она снова брела по темному лесу, кругом покой да холод, слышались только шаги — под ними морозная трава слегка похрустывала. Заранее знала, что это сон, его она видела часто, когда удавалось заснуть. Вот сейчас деревья поредеют, будет озеро — точно, оно есть впереди, уже видно, кругом кустарник, обсыпанный алой ягодой, неприятной, железной на вкус, вяжущей рот — ее она попробовала однажды, больше не хотелось. Все так, как всегда, одежды на ней не было, а шагать по морозу приходилось довольно долго, но все во сне — это утешало. Правда озеро с каждым приходом становилось все больше, разливалось в разные стороны. В этот раз у берега появилась небольшая пристань из прогнивших черных досок, а вот лодки к ней не было почему-то. Мэйбл подошла уже к самой кромке воды, но заходить туда не торопилась. Во все прошлые разы она поступала одинаково глупо, и в итоге ее затягивало вниз, было совсем холодно, страшно и больно, затем она просыпалась. В этот раз решила не лезть вперед, а пройти чуть дальше по берегу, посмотреть, что будет. Идти было гораздо сложнее, на песке то здесь, то там, встречались довольно острые камни, набросаны сухие обледеневшие ветки и белые обломки, о происхождении которых она старалась не думать. Боковым зрением следила за своим отражением в зеркально гладкой воде. Отражение в свою очередь тоже с опаской подсматривало за ней и, кажется, даже иногда подавало какие-то знаки — то рукой махнет незаметно, то сделает круглые глаза, то скривит губы и замотает головой. Но стоило Мэйбл в упор посмотреть на него — все прекращалось, она видела только испуганную себя. В одну из таких остановок она не заметила, как некто темный, с неясными очертаниями, будто сотканный из дыма подошел к ней сзади. Она испугалась и вздрогнула, но тут же успокоилась, узнав руки, крепко обхватившие ее поперек груди, и ладони, укрывшие маленькие озябшие плечи. От радости даже дыхание сбилось, Мэйбл во все глаза смотрела на его отражение, из дыма принимающее знакомую форму. Горящие янтарные глаза и быстрые жадные поцелуи — в висок, щеку, за ухом, в шею — очень болезненные, до раны, до крови. Она вскрикнула и поджала пальчики на ногах, а он покачал головой, тряхнув светлыми волосами, прошептал что-то похожее на «Прости» и провел пальцем по прохладной коже, стирая изъян. — Билл, это ты? Ты ко мне пришел, да? Он сильнее прижал ее к себе, и она, чувствуя, как в груди забили крыльями птицы, привстала на носочках, прильнула к нему, голой спиной ощущая колючую застежку плаща на широкой груди. — Конечно, к тебе. К кому же еще, — промычал он, зарываясь губами в ее волосы на затылке, глубоко вдыхал знакомый приятный запах своей покинутой пленницы и никак не мог остановиться. — Драгоценность, за каждое прикосновение пару тысяч лет бы отдал. Это невозможно, это правда невозможно насмотреться на тебя, надышаться тобой. Будь у меня еще одна возможность, не отпустил бы тебя, такую маленькую, такую беззащитную. Она еле на ногах держалась от сладких слов, которые он нашептывал ей на ухо, от тепла, что мощными волнами исходило от демона, от его рук, которые как нарочно не лежали на месте. Легкие невесомые поглаживания по каждой венке на шее, по тонким ключицам и чувствительной ямке между ними, ниже — по маленькой груди очень нежно костяшками пальцев и еще нежнее — их кончиками, под грудью кругами, линиями и знаками, как заклинание чертил на ее теле. Она дрожала, тряслась от неизвестного чувства, которое снова накрыло ее. Даже птицам в сердце стало вдруг тесно, крылья у них вмиг выросли до невероятных размеров и хлопали, хлопали, хлопали без конца, грозились вылететь либо через горло своей хозяйки, либо через грудную клетку, сломав, разбив, истоптав. Но демон был хитрее, твердой уверенной рукой зажал ее шею, а другой продолжал чертить на ее груди защитные символы. Птицам не вылететь. — Забери меня домой, — не выдержав, на выдохе простонала Мэйбл и вдруг почувствовала, что даже птицы притихли внутри. — Забери меня, Билл. Демон тихонько засмеялся за ее спиной, сверкнули янтарные глаза. — Домой, Мэйбл? Ты ведь уже дома. Так стремилась, так мечтала. Вспомни. — Н-нет, пожалуйста, Билл. Мне нельзя тут. Мне даже не выйти теперь. Меня убьют, я знаю, меня держат пока, а потом убьют. Я слышала, что про меня говорили шепотом, что нужна тебе зачем-то, и Форд говорил, и все. Если это действительно так, и я нужна, то забери меня к себе! — воскликнула она, еле сдерживая слезы, а потом добавила: — И делай, что хочешь. Он улыбнулся снова, надавил пальцем на ее подбородок, приподнимая поникшую головку и глядя в отражение — на ее лице одни большие карие глаза и бледные губы еле виднеются, сама уже почти в привидение превратилась. — Моя смелая Звездочка, сейчас думаю, что эти годы надо было учить тебя иначе. Но из меня тот еще воспитатель, поэтому… Как у вас говорят — что выросло, то выросло. Но для меня ты всегда драгоценность. Я уже говорил, тебя никто не убьет, пока я рядом, а теперь я рядом всегда. Форд, неугомонный старик, не мог же свои мысли при себе держать. Но он прав, ты очень нужна мне, Мэйбл, очень. — Тогда почему я не с тобой? Демон вздохнул и театрально возвел глаза к темнеющему небу. — Потому что чуть более шести лет назад ты, Мэйбл, решила оградить свой дом от меня, и мне теперь нет доступа к хижине. Прости, но я пока ничем не могу тебе помочь. — Нет… — от отчаяния она не знала, что делать и что сказать. — Ты же сильный, Билл, ты же все можешь. Давай заключим сделку, а? Ты поможешь мне в обмен на мою жизнь. Пожалуйста, Билл, ну? — Ты мне льстишь, Звездочка. Если бы я мог все, то мир был бы у моих ног, и у твоих, кстати, но я заперт в этом городишке. А ты в подвале. Все по справедливости. В любом случае вытащить тебя оттуда я не могу. Хотя предложение со сделкой, признаться, заманчивое. Но и то — ни твоя жизнь, ни смерть мне не нужны… По щеке покатилась первая слеза, за ней другая, третья, их уже не удержать, слишком быстро теперь они накапливаются, вытекают слишком долго, больно. — Не плачь, моя Легенда, кое-что для тебя я все же приготовил — так, ерунда, парочка нужных вещей. Одна, надеюсь, пригодится как-нибудь, а другая тебе для развлечения. Разберешься сама, что для чего, ладно? Только стой спокойно сейчас. Он еще раз поцеловал ее в макушку, обхватил шею покрепче, но так, чтобы девушка могла дышать, а свободную ладонь прижал к ее животу пониже пупка. — Чувствуешь, Звездочка? Скажи мне, что ты чувствуешь? — с улыбкой прошептал он. — Очень больно, Билл… А! Мэйбл согнулась пополам от разрывающей внутренности боли, будто ножами резали, ноги отнялись, и она упала на колени, с диким ужасом наблюдая за тем, как вздувается неровными буграми и растет ее живот. — Что происходит? Что происходит, что ты сделал со мной?.. Она изо всех сил давила на распухающий живот, чем причиняла еще большую боль, била его кулачком и плакала в голос, в глазах темнело, и в отражении она уже не могла узнать себя. Последнее, что девушка увидела в ровной водной глади — то, как Билл надевает ей на голову большой колючий венок из черных узловатых веток и сухой травы. Только оказавшись на месте, ветки гибкими пальцами потянулись вниз по спине, впиваясь между позвонками, к глазам, груди и большому круглому животу. — Моя красавица, принцесса леса, песка и костей. Не скучай без меня, я всегда рядом.

***

С ее появлением в комнате зажглись несколько свечей, жалких огарков, кривыми пятнами и потеками расплывшихся на красивых резных подсвечниках, на туалетном столике, тумбе возле кровати и кое-где на полу. Если бы не это, он бы не заметил, настолько бесшумно она вошла. Завернутая в заляпанную свежей кровью белую простыню, маленькая и поникшая, она уже не производила впечатление жестокой демонессы. Она не была той, которая мучила, истязала и в любой момент готова была убить, и даже не блистала своей дьявольской красотой. Теперь она была раздавлена точно так же, как все те, кто попадал когда-то в ее цепкие руки. Прошлепала босыми ногами по мягкому ковру, на полпути к ванной — скинула с себя простыню и осталась совсем обнаженной. Подавил вздох и попытался отвести взгляд, но он то и дело останавливался на ее изрезанной, изорванной, искусанной коже, на жутких кровавых ранах и ожогах. Пироника проследовала к овальному в полный рост зеркалу, ее тьма вяло тащилась за ней, расползаясь по сторонам туманными щупальцами. Остановилась, посмотрела на себя буквально секунду, поморщилась и перевела взор на своего пленника, удивленное лицо которого белело в отражении. — Нравится? — бросила она, отворачиваясь от зеркала. — Что именно? — тихо отозвался Гидеон из своего угла. — Тебе нравится то, что ты видишь? Подошла к большому шкафу, распахнула резные дверцы и стала копаться там, выискивала что-то. Швыряла на пол платья и пеньюары, чертыхалась, когда ткань задевала раны на теле. — Раньше я каждый день вынужден был видеть это, не с тобой. Поэтому нет, мне не нравится. — Оу, ты сейчас про бедняжку Мэйбл? — прошипела Пироника и с особой яростью отшвырнула очередное платье. — Еще не забыл ее? — Я никогда ее не забуду. И того, что вы с ней сделали, тоже. Она глянула на него, сверкнув глазами. — Малыш Гидеон, ты слишком дерзок сегодня. Все время я была добра к тебе, но ты это, кажется, не оценил. Среди вороха красивых вещей, в полумраке с потрескивающими свечами и обидой она уселась на краешек огромной кровати и посмотрела вокруг. Золото, лепнина, шелк и бархат, балдахин и даже туалетный столик — все как у людей, точно так, как она подсмотрела в каком-то из времен, и ей понравилось. Даже тело, как у них, все такое же. Но все чаще хотелось обратно, плюнуть, бросить этот проклятый город и идиота-Билла. Уйти. Не получалось. Привязана покрепче, чем дрянной мальчишка сейчас в углу, ее цепь гораздо сильнее, хоть и невидимая. Обидно, до чего же обидно. Кажется, от этого людишки плачут, но она не человек, она не заплачет. А ведь щиплет глаза, неприятно. Черт возьми, им даже плакать больно, ну как можно быть такими убогими созданиями. — Оставь, ты ничего не знаешь, — недовольно процедила она, поймав жалостливый взгляд Гидеона. — А то надумаешь себе еще того, чего нет. Надо быть с тобой пожестче. Не вышло, он все так же смотрел на нее, даже с испугом поймал себя на мысли, что хочет прикоснуться к ней именно сейчас. Просто прикоснуться, один раз, от этого ничего не будет. И с каждой секундой это желание усиливалось. — Ладно, смотри, — она провела рукой по бедру, стирая безобразные раны. — Мне не больно. Это все ерунда и цирк — так, кажется, вы говорите. Соврала — больно. До того больно, что перед глазами сплошная чернота стояла. Это Билл мог при желании делать все безболезненно, она не могла, так что человеческое тело страдало регулярно. Но он и не поверил, понял, что это тоже был «цирк», и продолжал сверлить ее тем же взглядом. — Ай, да что я тут объясняю! Иди к черту, малыш, просто иди к черту! Последние слова она договорила, скрываясь в ванной комнате, там — грохот, скрежет, шум воды. — Ты не нужна ему! — крикнул Гидеон. — Он избавится от тебя, как только представится возможность, как от меня избавился, слышишь? — Кажется… кажется я забыла… забыла спросить твоего мнения… — донеслось из ванной, она явно недовольна, а он испытывал ее терпение, но что же, была не была. — Только меня он отдал тебе. А как ты думаешь, кому он отдаст тебя, Пироника?! После этого тишина — ни звука. Наверное, она раздумывала над его словами, по крайней мере Гидеону хотелось, чтобы так и было. — Все, поганец, ты договорился. Теперь тебе точно не жить. Она вышла через час или полтора чистая, красивая, идеальная. Уставшая и сонная. Кое-как заползла на постель под тяжелые одеяла, выдохнула и прикрыла глаза. Свечи в комнате догорели, остались две, совсем маленькие и тусклые — мутными восковыми слезами держались из последних сил за узорчатое изголовье кровати, отбрасывали неровные дрожащие тени на лицо демонессы, будто просили о помощи. — Мальчик, возьми меня за руку, — еле слышно прошептала она и выпростала тонкую руку из-под парчового покрывала. Гидеон, не зная, чего ожидать, нерешительно поднялся с пола и сделал четыре шага к ней, остановился, больше не позволяла цепь. Щелчок пальцами, и тяжелые звенья упали на пол. Он подошел к постели, присел на колени рядом и осторожно сжал ее нежные, почти прозрачные пальцы, в своих больших ладонях. — Думаешь, ты секрет мне открыл, мальчик? — слабо улыбнулась в подушку. — Я все знаю. Я все это уже знаю.

***

— Диппер, что происходит?! Скажите, что происходит? Оно шевелится, оно внутри! Уберите его, уберите скорее! Диппер, Робби! Оно шевелится, мне больно, мне больно! Диппер схватил сестру за плечи и потянул на себя, стараясь удержать в одном положении, но она вырывалась, извивалась и дергалась, Робби пытался ухватить ее за ногу и во все глаза смотрел на ее раздутый живот. — Да прекрати ты пялиться, открой! — крикнул Диппер, резко кивнув на ее живот и попытался скрутить ей руки за головой. Она кричала, как сумасшедшая, тряслась и выгибала спину, возила пятками по полу, то и дело билась головой о колени брата. Дрожащими руками Робби ухватился за край ее толстовки и задрал до груди. Оба, и Диппер, и Робби, не могли поверить своим глазам — в раздутом неровном животе девушки постоянно что-то шевелилось и пищало, он то и дело вспухал острыми буграми, словно существо внутри нее толкалось своими конечностями. Но вдруг — момент покоя, движение внутри нее прекратилось, и она замолкла, пыталась отдышаться, смотрела бешеными глазами то на свой живот, то на Диппера, то на ничего не соображающего Робби. — Мэйбл, откуда это? — шепотом спросил Диппер и сел удобнее, покрепче обхватил ее руки. — Я не знаю… я правда не знаю… мне приснился сон, там был Билл, он сказал, что есть два подарка для меня, а потом… потом… А-а-а-а! — Что потом, Мэйбл? Что было потом? И какой второй подарок? — пытался перекричать ее Диппер, но она уже не отвечала, только визжала от боли или ужаса, или от всего сразу. Робби отпустил ее и замотал головой, зажимая уши, Диппер кричал то на него, то на Мэйбл, существо внутри нее дергалось во все стороны, причиняя невыносимую боль. — Я знаю, я знаю… — прошептал парень, но его никто не услышал. Он вскочил с пола и, сделав несколько быстрых шагов, скрылся в темноте подвала, а через минуту вышел, держа в руке большой ржавый местами серп, найденный в куче хлама, годами складируемого Стэном. Диппер с ужасом воззрился на него, даже сказать ничего не успел, потому что тот подскочил к Мэйбл и приставил оружие к ее животу. Она уже не контролировала себя и не понимала ни слова из того, что ей говорили. Глаза закатились, жутко блестя в полумраке белками, на уголках рта собралась пена, а из горла вырывались бессвязные хрипы, в которых Диппер уже не пытался различить ни слова. Вдруг. Резко. Громко. Больно. Огненной плетью полоснуло поперек туловища, со скрипом, с неприятным шорохом ржавого металла по коже и после — вскрыто, разорвано, выпущено извне наружу. Хлынуло горячим океаном вон из тела, из души, из подкожных невидимых пузырей, в которых годами копилась боль и обида. Уродливый жалкий зверь, раненое полумертвое изломанное дитя, испуганное и цепляющееся кривыми узловатыми отростками, заменяющими человеческие конечности, за тело своей недавней матери. Визжало, изрыгая черную слизь и сверкая маленькими глазками, зыркнуло в последний раз и уползло во тьму. Оттуда теперь доносились только хриплые вздохи да шорохи.

***

Очнулась, лежа на полу у самой стены, практически носом в нее уткнувшись, и тут же задрожала от холода. Воздух влажный, ледяной, липкий, мокрыми червями заползающий под кофту, бежал по ребрам вверх и внутрь до самого сердца. Впереди не было туннеля, белого света, не слышалось запахов цветов или мертвечины, ничего, что показало бы ей, что она уже не здесь, не в этом мире. Или в этом, но уже не она. Перед глазами только неровная стена подвала, белый свет если и был, то только где-то сверху. Сверху. Она с трудом повернулась на спину и увидела, что там действительно светло — дверь в подвал открыта настежь, поскрипывают петли. Кругом никого. — Диппер? Робби? — осторожно позвала она, косясь на открытую дверь. Та скрипнула последний раз ей в ответ и замерла. Мэйбл, ощущая невообразимую усталость в теле, еле-еле поднялась на ноги, ее постоянно тянуло вниз. Но вместе с тем она чувствовала себя необычайно чистой. Будто растерли все тело внутри и снаружи жесткими мочалками, прополоскали в кипятке и холодной воде, вложили туда совершенно свежую такую же чистенькую душу и оставили спать. Она ощупала свой живот и поняла, что он цел и невредим, что все это ей приснилось. Но разве и Диппер приснился? И Робби? А вдруг ничего этого вообще не было? Вдруг дядя Стэн, как обычно, послал ее в подвал за какой-нибудь ерундой, а она упала с чертовой гнилой лестницы, которую он так и не удосужился починить, ударилась головой, и всю эту жуть придумал ее дурной разум. И Билла нет, и Диппер жив, и вообще все не так. Нет, хотелось бы, но нет. Вот только почему открыли дверь? Сделала несколько шагов к лестнице, случайно наступила на что-то, с трудом нагнулась и подняла с пола большой ржавый серп, запачканный влажным. По спине пробежала дрожь. Провела пальцами по лезвию и с облегчением поняла, что это вода. Окинула прощальным взглядом подвал и потихоньку стала подниматься наверх. Очередная клетка осталась позади. На улице туманно. Всю ночь шел дождь, и теперь на раскисшей земле оставались некрасивые следы от подошв, трава сочилась влагой при каждом шаге, неприятно хлюпала и приминалась. На несколько метров вперед уже ничего не видно, и до того тихо кругом. Только мутные силуэты деревьев впереди, но и они — то ли есть, то ли нет их. Кое-где капнуло с карниза — это слышно, а больше ничего. Дом унылый, гнилой и черный, как и раньше, но теперь в нем все окна и двери нараспашку, драные шторы свисают тряпками да внутри видна разруха. У Мэйбл в сердце защемило так, что захотелось разреветься. Разреветься горько и громко, как в детстве, топать ногами и бить кулаками свою подушку, чтобы рядом сразу появился брат, который всегда помогал и успокаивал, чтобы дядя Стэн похлопал по макушке, чтобы потом пойти в кофейню к Ленивой Сьюзан и есть блинчики, они с Диппером подкалывали бы дядю, а он смущался, глядя на хозяйку кофейни. Вот бы время могло повернуть обратно. Зайти туда напоследок, а потом к Нему. Он знает, что делать. Она сжала рукоятку серпа и пошла по направлению к дому.

***

Пасифика так и замерла у окна с горячим чайником в руке. — А как она вышла? — пробормотала девушка, и все семейство тут же оказалось у окна. На Мэйбл смотрели как на привидение. — Кто это сделал? — прошипела Вэнди и уставилась на бледную Гренду. — Ты? — Что ты, Вэнди, я даже из дома не выходила, ты знаешь… — Черт! Черт! Черт! — воскликнула рыжеволосая и зашагала к углу, в котором стояло ружье, но не успела — дверь в кухню отворилась, на пороге появилась Мэйбл. Она выглядела странно — с блеклыми пустыми глазами, медленная и будто прибитая, двигалась очень медленно, маленькими шаркающими шагами, осматривала стены кругом, будто не узнавала, а людей и не видела вовсе. — Мэйбл, девочка, — начал было Стэн, но понял, что она его не видит и не слышит. Все странно замерли, следя и ожидая, что же сделает сумасшедшая. Первой не выдержала Вэнди. — Ну все, кончай это! — крикнула она. — Эй, слышишь! Но Мэйбл по-прежнему не слышала, так же молча прошла мимо стола, провела рукой по навесному шкафчику, грустно улыбнулась. — Я тебя предупредила, мерзавка! Дуло ружья уперлось ей в затылок, но она и этого будто не почувствовала, набрала полную грудь воздуха и вдруг зарыдала в голос. — Ох, Мэйбл, милая, ну перестань, — проговорила Пасифика и подошла к ней, раскрыла свои теплые объятья, прижала, принялась гладить по голове и утешать. Никто не мог предвидеть, каким горем это обернется. Разом звякнули, поднимаясь в воздух, приборы, лежащие на столах — обеденном и кухонном, с грохотом вылетели ящики, раскрылись шкафы, посыпалась с полок старая посуда, широкий зазубренный нож вонзился прямо в шею Пасифики, а остальные так и зависли в воздухе — каждый напротив своего человека. И пока плакала горькими слезами хозяйка этого хаоса, острые предметы дрожали, чашки бились, а полотенца рвались в клочья. Ее хватило ненадолго — через пару минут упали ножи, выпал и серп из ее руки, упала замертво добрая Пасифика. Мэйбл, наспех утерев слезы, ринулась вон из кухни и исчезла в утреннем тумане, всем в доме было уже не до нее. — Убирайся вон! — заревел Стэн на Вэнди, указывая на открытую дверь. — Пошла отсюда! Сколько ты еще бед принесешь нам! Убирайся, и мне плевать, что с тобой будет! Но ни Пасифику, ни Мэйбл было уже не вернуть.

***

Опять бежать из дома. Когда же это закончится? Зато теперь цель перед глазами — пирамида — туда ей надо, к Биллу, наконец, к Биллу. С воспоминанием о нем сердце трепыхнулось то ли радостно, то ли с испугом. Она решила, что все же радостно, и даже забилось еще громче. Вся она доверху была наполнена томительным предвкушением, его прикосновениями, его голосом, его поцелуями. К нему через город, хотелось именно так — сначала посмотреть, что произошло в городе, ведь она так и не была там последние шесть лет. Город, а потом к нему, часом раньше, часом позже, какая теперь разница, если он впереди и ждет ее. А она была абсолютно уверена, что ждет. Какая-то ниточка внутри натянулась очень сильно, почти как струна, и дергалась, дергалась беспрестанно, пуская по телу приятную дрожь. Мчалась по лесу, не разбирая дороги, не обращая внимания на путающуюся в ногах скользкую траву, на камни и туман. Места вроде знакомые, а вроде и нет, уже не важно. Теперь для нее есть одно место — рядом с ним, она чувствует, что готова и себя, и душу свою даже не выменять, а отдать, подарить демону разума, сдаться ему полностью. Все кончено и решено, птицы умолкли в груди, теперь там другое, нечто черное разрастается тем стремительней, чем больше она хочет к нему и его. — Мэйбл, что ты наделала?! — вклинивается в ее радостные мысли противный голос. Диппер. Его сейчас как раз не хватало. — Оставь меня и не смей отговаривать, — задыхаясь от быстрого бега, отрывисто произносит она. — Я решила, Диппер, не смей идти поперек. А он будто не слышит, будто не понимает, как ей хорошо именно сейчас, когда она решилась на этот шаг. Только кричит свое. — Что ты натворила, Мэйбл! Ты убила Пасифику, черт тебя дери! Стой! Он не успевает, и она, не сбавляя скорости, летит — хотелось бы в пропасть — но просто в овраг, удар о кочку вышибает из ее груди весь воздух, и на дно она катится мешком, не имея сил и возможности сопротивляться. Падает крайне неудачно, внутренней стороной бедра напоровшись на сломанную толстую ветку, и пока пытается восстановить дыхание, не замечает, что под ней начинает расплываться лужа крови. Но уже через несколько секунд все тело сводит от боли, и она пытается скрюченными пальцами хоть как-то зажать открытую рану. Шипит и брызгает слюной, плачет и зовет о помощи, но рядом уже никого нет, даже Диппер исчез сразу, как только появился, и то для того, чтобы сообщить какую-то ерунду. Пасифика? Да она сроду ее не видела. Больно, как же больно. Ее вдруг по голове ударило. Это ведь она, Мэйбл, просто Мэйбл. Ей всего тринадцать лет, потому что те шесть, проведенные в клетке, не в счет. Она осталась без брата, потому что убила его своими руками, а Билл плохой. Все плохие, а теперь страдает она. И почему-то так горько стало вдруг без всех, на дне дурацкого оврага с кровоточащей дырой в ноге. Осторожно поднялась, ухватила ту самую крепкую ветку, которая посмела причинить ей увечье, и заковыляла вперед, к небольшому ручью, что виднелся впереди. С каждым шагом и крови, и сил становилось все меньше, в ушах шумело, в глазах пятнами расплывалась привычная чернота. Но она дошла, присела у края, принялась жадно загребать ледяную воду и пригоршнями вливать в пересохший рот. Потом и сидеть стало тяжело, прилегла. Вверху было серое небо и деревья, вверху был воздух. Она последний раз глянула и сомкнула ресницы. Забыла все разом, даже имя свое, но в мыслях вдруг всплыли строки, про которые она даже не могла сказать, откуда их знает, и где их слышала. Но все равно тихонько зашептала, сбиваясь, пропуская слова и еле шевеля губами: — Господь — пастырь мой, я ни в чем не буду нуждаться. Он покоит… покоит и водит меня к водам… водам тихим… подкрепляет душу… мою… направляет ради имени… Своего… если пойду долиной смертной тени, не убоюсь зла… потому что Ты со мной… потому что Ты со мной… * *Псалтирь, псалом 22, псалом Давида.