Рождая ненависть

Она сидела на поваленном дереве, держала младенца на коленях, осторожно поглаживала его щеки, брови и кругленький носик, ласково шептала ему слова, которых сама не слышала давным-давно, кажется, что и никогда. С опаской косилась на Билла, который мерил широкими шагами поляну и клял городишко, все его окрестности и людей в нем. Робби сидел перед Мэйбл и с интересом смотрел на ребенка, иногда проводил пальцем по его жидким волосикам или поправлял складки на одеяле. Диппер стоял в стороне, прислонившись к дереву, и смотрел на все со стороны. Никто уже не боялся никого, но все бежали ото всех.  — Оставь его, он не выживет, — произнес Диппер и отвернулся, чтоб не смотреть в глаза сестре. — Никто не выживет. Каждый понимал это, даже Мэйбл понимала, а Билл так больше всех, но осмелился сказать только Диппер. А она ожидала услышать от кого угодно, но не от него.  — Нет, еще чуть-чуть, я отнесу тебя в хижину, там о тебе позаботятся, — говорила она, склонившись близко-близко к ребенку, почти к его крохотному ушку, спрятанному под одеялом. — Ты такой победитель, Виктор. Маленький, а уже победитель, ты выживешь. Ты правда выживешь. И когда я буду совсем старенькой, а ты станешь взрослым, я увижу тебя и спрошу — а помнишь, каким ты был ласковым мальчишкой? А ты ответишь — нет, Мэйбл, конечно… конечно, не помню… я же… я же был мал…маленький… Давясь слезами, она положила кулек с младенцем на землю и зашагала прочь, прошла мимо Диппера, будто и не видела его, но остановилась, вернулась и встала перед ним, глядя в его лицо.  — Это ты, это ты уже не выжил. И ты никогда больше живым не будешь. А я жива, и Виктор жив, живы дядя Стэн, дядя Форд, Кенди и Гренда, возможно, даже Гидеон. Если ты говоришь такое, то тебе уже все равно, Диппер. Если ты говоришь такое, то я не жалею, что убила тебя своими руками. Я не жалею, слышишь! И я убила бы тебя еще, и еще, и еще, посмей ты снова это сказать! Последние слова пронеслись по лесу густым вихрем, забирающей листья, траву, землю и свет. Она сама почти превратилась в собственную тень, распространяя вокруг невыносимый смрад злобы, ненависти, боли, смешанных воедино. Это наваждение длилось считанные секунды. Билл, остановившись, смотрел на нее с удивлением и восхищением. Видимые только ей призраки, слышимые только ей слова передавались ему через ее безумный взгляд, через ее странные разговоры, казалось бы с самой собой. Но нет. С ними. Она подняла с земли начавшего хныкать младенца и прижала к себе покрепче, пошла вперед медленно, но уверенно, не обернулась, только бросила тихо:  — Если кто-то из вас скажет хоть слово против, я убью себя. Тогда и вам не жить. Поверили все, кроме одного — того, кого смерть никогда не пугала.  — В хижине тебя быстрее прикончат, — заговорил Билл, поравнявшись с ней. — Я был там сегодня.  — Оставлю Виктора и уйду, мне там нечего больше делать. Попадусь, так и поделом мне. Значит, так и должно быть. Не там, так в другом месте. А потом… потом пора все заканчивать.  — Как же ты планируешь это сделать?  — Убью Пиронику, убью тебя, — задумалась на секунду, — возможно, в другом порядке. Билл рассмеялся так громко, что Мэйбл остановилась, оглядываясь по сторонам и высматривая опасность, но все же выдавила из себя, не в силах видеть его веселье:  — Ты все же первым хочешь быть? Он замолк так же неожиданно и, резко обхватив ее шею одной рукой, прижал к дереву. Она захрипела и подняла на него круглые безумные глаза, с ужасом наблюдала, как его идеальное лицо, искривленное яростью, приближалось, пока он не прижался своей щекой к ее и не зашептал на ухо: — А ты, я гляжу, совсем осмелела, Звездочка? Не боишься закончить так же, как твой братец? Или как та девка, на похоронах которой мне довелось побывать этим утром? Это легко устроить, Легенда, мне ничего не стоит свернуть шею тебе, а головку твоего милого ребенка разбить о ближайший камень. Но я люблю тебя, ты же знаешь, как я тебя люблю? Она скребла одеревеневшими пальцами одеяло, уже не в состоянии держать младенца, хватала ртом воздух и практически ничего не видела из-за черной пелены перед глазами. Даже не сразу поняла, что он отпустил, хоть и сдавил в последний момент ее шею еще сильнее и дернул в сторону, обдирая кожу о грубую кору. Мэйбл упала на колени, откашливаясь и все еще прижимая к груди младенца. Билл стоял рядом и смотрел, как она корчится у него под ногами. — Очень люблю, больше своей жизни, — ответил он за нее, — а пожил я немало. Теперь мне без тебя не справиться, как и тебе без меня. Драгоценность, я предлагаю тебе сделку. — Не бу… не будет никаких сдел…лок… — О, ну не отказывайся так сразу, ты ведь еще не слышала условий, а они очень заманчивые. Поверь. Представь — все твои родственники и друзья живы и счастливы, и даже не помнят о том, что происходило. Никто не помнит. Жива и ты, кстати, жива и здорова. Даже этот твой щенок жив. Ну вот все до единого. Никто не угрожает этому городишке, да и — черт с ним! — всему вашему убогому миру. Все это возможно, если ты поможешь мне уничтожить Пиронику. Подумай — столько хорошего за маленькую услугу. Я щедр, как никогда Мэйбл. Да и вообще — такие предложения не делаются обычно, по крайней мере от любого другого демона ты такого не услышишь. Все только для тебя, Звездочка, потому что я тебе люблю. Он, довольный собой, протянул ей руку. Мэйбл слушала и осознавала, взвешивала и думала, в чем может быть подвох. — Сделка, Мэйбл, очень удачная, принимай уже. Я ведь не могу стоять тут с протянутой рукой, все имеет предел, и к тому же ты знаешь, как переменчиво мое настроение. Слишком, слишком, слишком заманчиво и, самое главное, действительно по силам ему. Это то, что великий демон разума может сделать, щелкнув пальцами. Когда вернет свои способности с ее помощью, хоть она понятия не имела, каким образом могла помочь. Почти коснулась, грела пальцы о его горячую ладонь, обещающую столько всего за какой-то сущий пустяк. — Я помогаю тебе с Пироникой, а взамен ты делаешь все таким, как оно было раньше, и оставляешь нас в покое, а сам убираешься отсюда, так? — Совершенно верно, Звездочка. И ты идешь со мной. Вот оно. — Зачем? — До чего же глупая, это уже начинает надоедать. Я постоянно говорю об этом, а ты меня будто не слышишь. Или лукавишь и специально набиваешь себе цену? Она глянула на него снизу. Голубые глаза спокойно смотрели на нее, и даже на тонких губах держалась мягкая улыбка. — Не страшно, я буду повторять это хоть целую вечность — я люблю тебя, моя Звезда, ты нужна мне, всегда была нужна. Мэйбл отдернула руку, отвернулась и затрясла головой, словно пытаясь выбросить услышанное вон. — Нет, нет, Сайфер… не смей… не смей говорить так, не очерняй эти слова своим… своим голосом. Такой, как ты, не может любить. Снова близко и до ужаса волнующе, снова его рука ведет по красным пятнам, ожерельем рассыпавшимся по шее, губы едва касаются щек и уголков ее дрожащих губ, а глаза прикрыты, в то время как она смотрит на него, не отрываясь и боясь пошевелиться то ли чтобы не терять ни единого его прикосновения, то ли чтобы он подумал, что она умерла или превратилась в камень. — Может, просто ты не можешь принять мою любовь? Моя Звездочка такая идеальная и стойкая, как каменная стена. Сколько таких стен я сломал, знаешь, м? Никогда не улыбнешься, не одаришь меня ласковым взглядом. Но я не расстраиваюсь, у меня ведь еще вечность впереди, чтобы завоевать мою драгоценность. Так ведь, Мэйбл? Он ласками и словами заставлял сердце гулко ходить в груди, ловил каждый ее вздох, как немое согласие и целовал все жарче и настойчивей. — Боишься… все еще боишься меня, — снова вкрадчивый шепот, — но это не так важно. Ты можешь воспринимать это как прихоть безумного демона, всего лишь условие контракта. Я сотворю с этим городом, с этим миром все, что ты пожелаешь. Уничтожу болезни, прекращу войны ради тебя. Что угодно сделаю, только если ты в конце уйдешь со мной. Представь, сколько людей будут живы, и представь, что все это благодаря тебе. А ты взамен увидишь столько миров, сколько тебе и не снилось. Я покажу тебе то, что заставит твое бедное маленькое человеческое сердечко рваться на части от радости, от восторга, от удивления. Но я удержу его, своей рукой удержу, моя драгоценность. — Я не верю тебе, Сайфер, — прошептала она, уже не пытаясь унять дрожь. — Но только ради того, чтобы все прекратилось. Не в угоду тебе… — И не надо, никто не просит верить. Что бы ты не думала там себе, демоны не обманывают. Ты согласна на наш маленький договор? Он оторвался от нее медленно, слишком медленно, как вампир, пытающийся поймать последние жизненные силы жертвы. Взглянул на нее, бледную от волнения, усталости и страха, маленькую и больную, безумную, и на секунду даже засомневался, сможет ли она теперь помочь ему хоть чем-нибудь, осталось ли в ней что-то от той Мэйбл, что почти разбила на мелкие кусочки его грандиозный дворец только потому, что предателя Гидеона чуть было не прикончил Восьмерка. Да, сможет, именно сейчас сможет. Пироника думает, что победила, решила вместе с своим принцем поиграть в королеву мира. У нее не выйдет, ведь главная королева в его, Билла Сайфера, руках. И сейчас она, зажмурив глаза, вкладывает свои слабые пальчики в его ладонь, цепляется за нее и сжимает покрепче, будто сама себя не в ответе, будто боится в эту самую секунду разорвать контракт, скрепленный общим теплом, одним дыханием, болью и ненавистью. Не сможет, уже поздно. Он принял ее скромную жертву. Она поняла, что пути назад нет. Не пошевелилась, когда он притянул ее ручку и прижал к своей широкой груди. Не ответила, когда он своими губами к ее припал, забирая маленький откуп у существа, что теперь по праву ему принадлежало. Билл не врал себе, не врал и ей ни в поцелуе, ни в прикосновении. Осознание того, что она уже в его руках, уже связана с ним навечно, давало еще больше сил его пока что человеческому телу, и он с удовольствием ощущал, как тонкая рука неловко ощупывает место на груди, точку, в которую упруго билось его сердце. Лес вдруг заволновался. Мэйбл почувствовала первая, с трудом оттолкнула от себя бывшего демона и замерла, прислушиваясь. — Что-то не так… здесь чужие. Она сорвалась с места и побежала в чащу леса — знала, что нужно именно туда, под его защиту. Билл пока не слышал и не чувствовал ничего подозрительного, но доверился ей и старался не упускать из виду маленькую фигурку в черном, ловко перепрыгивающую через ветки и поваленные трухлявые деревья. Она успела лечь на землю в зарослях кустарника, прикрыла лицо ребенка углом одеяла и шептала «Только не заплачь, пожалуйста, не заплачь». Билл лежал рядом, вслушиваясь в тишину, но так и не понял, в чем дело, и чего сейчас так боится его Звездочка. — Что мы делаем, Мэйбл? Она скосила на него глаза, потом осторожно приставила указательный палец к губам и им же указала вверх. Около минуты ничего не происходило. Серое небо, разорванное на мелкие кусочки ветками-руками, давило, как и прежде, но теперь появилась тревога: то ли в легком прохладном ветре, пробегающем по влажной жухлой траве, то ли в тревожном шепоте, что твердил без остановки одну и ту же фразу «Только не заплачь». Почернело небо. Сломались ветки. На мощных кожистых крыльях в абсолютной тишине летели создания, будто Адом рожденные, искали, осматривали все внизу. — Это летучие глазыши, — одними губами проговорила Мэйбл, — твои слуги. Сегодня до хижины уже не добраться, они теперь так и будут кругами летать, пока не отыщут, кого им приказали отыскать. Я знаю место тут недалеко… Их не увидели ни пока они лежали, скрытые сетью из сухих веток, ни пока бежали через чащу до того места, о котором она говорила, — до дома, где раньше жил Робби. — Я здесь, лежу вот… вот прям тут… — сам Робби встал у небольшого холмика, заросшего травой и прикрытого горкой камней, чуть дальше были еще две могилы — его родителей. — Вэнди сама копала, а потом Диппер, когда она устала. Это так странно, Мэйбл, когда тебе копают могилу. Ты точно не держишь на меня зла за то, что я с тобой? — Нет, Робби, не переживай, тем более, что скоро мы расстанемся. Надеюсь. Диппер, тут же появившийся, убивал Робби взглядом из-за плеча сестры. — Ты уже всех достал даже с того света, — процедил он сквозь зубы. — надо было выкинуть тебя в озеро к чертовой матери. Не понимаю, зачем мы тогда тут ковырялись. — Да хватит уже вам. Идем в дом, пока нас не увидели. Билл наблюдал, как она говорила со своими мертвецами и даже пытался их увидеть, но у него, конечно, не вышло. Он не слышал, как Диппер назвал его мерзавцем, а Робби пообещал убить не в этой жизни, так в следующей, но решил, что, когда Мэйбл будет с ним, он сделает ей приятное — избавит ее больной разум от призраков. От всех. Прошло всего шесть лет, а будто больше. Раскуроченная крыша, обвалившаяся лестница на второй этаж, выбитые окна, большей частью прикрытые гибкими ветвями дикого винограда, лес, вплотную подступивший к уютному некогда домику, и дождь, что шуршал по полу второго этажа, — природа побеждала быстрее всего. Мэйбл подумала, что если бы из семьи в хижине никто не выжил, то и от хижины сейчас ничего бы не осталось. — Останемся здесь, а завтра утром я отнесу Виктора домой. Ей стало вдруг так тепло от последней фразы. Отнесу Виктора домой. Домой. Домой. У него уже был новый дом, который она ему пообещала и теперь просто не могла не дать. А у нее отныне не было ничего, кроме памяти и холода — кругом и внутри. Дождь барабанил допоздна, ветер гулял от стены к стене и через окна вон. Мэйбл окоченевшими руками баюкала младенца и напевала ему тихонько старую песенку, которую сама слышала еще в детстве. Она не смотрела на Билла, который сидел у другой стены, а ему, кажется, не мешала ни темнота, ни дождь, ни пробирающий до костей холод. Испугалась, когда он позвал ее: — Иди сюда, драгоценность. Щенка тоже можешь взять. Он лег на пол и терпеливо ждал, когда она решится подойти. Мэйбл осторожно опустилась на колени, чтобы не потревожить спокойно сопящего младенца, а затем легла спиной к Биллу и на расстоянии от него. Непроизвольно дернулась, когда он сильной рукой обвил ее талию и резко притянул ближе настолько, что она вжалась лопатками в его грудь. От него было горячо — от тела и от руки, что стискивала ребра неприятно, почти до боли, но Мэйбл все равно не шевелилась, упиваясь и болью, и теплом. Хотелось дышать через него, видеть только его, может быть, жить в нем. Она бы что угодно отдала, чтобы не испытывать того, что испытывала в тот момент. Дрожала, скулила тихонько, зажимая себе рот и кусая кожу на ладони. Ей казалось, что она умирала, находясь так близко, совсем рядом с ним, хоть он и человек. Он ловил каждое ее движение, каждый неловкий вздох, представлял, какой хаос творится в ее голове. Хоть на секунду заглянуть бы туда, узнать, о чем она думает и чего боится. Но молчал, ждал, пока она сама скажет хоть слово. — Билл? — простонала тихонько, будто и не она вовсе, надеялась, что он не отзовется. — Да? — Я спрошу? — Ну спроси. — Ты ответишь правду? — Смотря, что за вопрос. Постараюсь. — Почему ты пришел? Почему это все происходит? Ты же мог выбрать любой мир, кроме этого. Значит, только это ее беспокоит сейчас. Дурная, но что уж поделать, он изменит ее чуть позже, когда вернутся силы, и будут наказаны все, кто этого заслужил, когда Падающая Звезда будет полностью в его руках. — Мог. Но мне не интересен другой мир. В другом мире нет того, что мне нужно. Нет тебя. Все из-за тебя, Звездочка. Она не стала больше ничего спрашивать, робко шевельнула плечом, расслабилась и обмякла в его руках, выдохнула, успокоилась то ли от того, что услышала ожидаемое, то ли напротив от того, что предпочла бы этого не слышать. — Когда ты родилась, шел дождь, — только он заговорил, и она, кажется, даже дыхание задержала, — вот примерно такой же, может, и сильнее. Твоя мать была так плоха, кричала без конца, я думал, что она не выживет, я надеялся, что она не выживет. Признаться, о тебе я тогда еще ничего не знал. Было предсказано появление создания, которое сможет одним лишь усилием воли менять миры, уничтожать, создавать новые, видеть то, что не видят другие, и равными по силе ему будут разве что самые древние демоны. Никто в это не верил, только я. Я высчитывал и ждал, не представляешь, скольких я уничтожил, чтобы просто найти тебя. Вернее, твоего брата, он был моей целью, я до последнего думал, что он и есть то самое существо. Но появилась ты, и все встало на свои места. Пророчество, которое многие считали сказкой, сбылось. Я смотрел на тебя, я был так близко, что мог дотронуться до тебя, мог в конце концов забрать тебя прямо от твоей глупой визгливой матери, которая все еще пыталась разродиться другим — твоим братом, но сил у меня тогда было не так много, я бы не смог защитить тебя от остальных, которые наверняка захотели бы обладать таким сокровищем. Так этот мир остался для тебя лучшим домом, в котором ты росла, а я подумал, что пара десятков ваших лет не так уж много, и переждать их не стоит ничего. Я всегда наблюдал за тобой, Звездочка, уводил тебя от опасностей и опасности от тебя, ведь ты, несмотря на скрытую мощь, просто человеческое беспомощное дитя. Да и не можешь ты ничего сделать с помощью своей силы, если не будет катализатора, даже сейчас. С тобой было сложно, иногда я думал, что ты не дотянешь до сознательного возраста. Но потом вы с братом приехали в этот городишко, и все сложилось наилучшим образом. Ты рядом со мной. Наконец, рядом. Он не хотел от нее ни ответов, ни новых вопросов, она их и не задавала. Только потом, когда он уже закрыл глаза и задремал, приподняла голову с его плеча и прошептала в темноту: — Билл, ты знаешь, как страшно мне было, когда ты уходил из клетки? — Нет, и не хочу знать. Я не чувствую страха, драгоценность, и тебе не советую. После этого она умолкла уже на всю ночь.

***

В темноте казалось, что ее глаза поблескивают, и улыбка играет на губах, но все было маленьким обманом из-за дрожащего пламени свечей, расставленных то здесь, то там, или парящих в воздухе. Она смотрела на него серьезно и очень внимательно, изучала, а он делал вид, что не обращает внимания. Где-то внизу шел сильный дождь. Где-то внизу была Мэйбл. Где-то внизу был Билл, лишенный всего, но пока живой. Здесь обитала только тишина да чадящие свечи. — Ты обещала, что закончишь все и уберешься из этого мира. Как хотелось быть грубым хотя бы на словах, ведь иначе он не мог, и до сих пор чувствовал свою вину перед ней за тот удар, единственный, но отозвавшийся больше в его сердце, чем на ее теле — оно снова было идеально, а он снова боялся даже глянуть на нее, хоть и лежал в одной постели с ней и ощущал, как она льнет к нему. — Я сдержу обещание. Завтра ты уже не вспомнишь ни о чем. Ты даже не будешь думать, что это было сном. Ты ничего не будешь знать. Значит, и тебя не вспомню. Она говорила вещи, которых он и хотел, и боялся одновременно. Приобретя одно, ты потеряешь другое. Вот только что ему хотелось приобрести, а что потерять, он уже не понимал. Пироника склонилась над ним, легким дыханием касаясь щеки. — Не хочу ничего больше говорить, мальчик. Просто побудь со мной. Поцелуи один за другим, теплые, даже горячие, с привкусом крови, так что Гидеон чувствовал себя мертвецом, и ее видел такой же, а в голове гремело одно и то же. Мэйбл. Мэйбл. Мэйбл. — Думаешь о ней, — прошептала Пироника, осторожно усаживаясь сверху и прижимая колени к чужим бокам. — Не думай. Она не думает о тебе. Сайфер сейчас с ней, я чувствую. Не будь дураком, мальчик, ты никогда не был ей нужен. От ее правоты болит и свербит внутри. Ноющими сведенными пальцами он сжимает ее бедра, смотрит на тонкое тело, стыдливо прикрытое лишь светлыми длинными локонами, на молочно-белые круглые плечи, мягкий живот и нежные пальчики, которыми она неловко упиралась в его ребра. Чувствует, как подрагивают под ладонями мышцы ее ног, отпускает, оставляя белые пятна, робко ведет выше, откидывает волосы и замирает на легком касании к теплой груди. Пиронике эта нежность незнакома и, можно сказать, что это ее пугает, а он иначе не может, не вырезает, не выбивает и не выгрызает, как Билл, из ее тела томные вздохи, но тянет их медленно, смущенно, поглаживаниями и поцелуями наугад, от которых у нее темнеет в глазах и комната начинает кружится. Она через силу отрывается от его губ, слегка царапает кожу на его животе, приподнимается и тут же медленно опускается снова, крепко сцепив пальцы за головой, вытягиваясь в струну и выгибая спину. Дыхание сбивается вмиг, ее тьма ворочается мутными клубами подле кровати, злится на предавшую ее хозяйку, а Пиронике немного больно оттого, что она понимает — сдержать слово, которая дала, уже не в силах. Из-за него. Из-за него. Из-за него.

***

Утро встретило промозглым холодом и туманом. Мэйбл чувствовала тепло Билла у себя за спиной, тяжесть его руки, окоченевшие и затекшие ноги, но не чувствовала самого главного. Страшная догадка поразила сильнее, чем это сделал бы выстрел. Онемевшими пальцами отодвинула в сторону складку на одеяле и увидела посеревшее застывшее маской личико. Она теперь молила его заплакать так, как накануне упрашивала не подавать голоса. Развернула одеяло и пеленки и принялась тереть маленькие ручки и ножки, согревать их между ладонями, звала его ласково, но младенец не реагировал. Завыла от боли и ужаса, уже не боясь, что ее услышат, ведь самое главное для нее на тот момент она спасти не смогла. Все кругом умирали из-за нее, и Вэнди была права, что хотела уничтожить в самом начале. Если бы только ей дали возможность придушить Мэйбл ночью, так, как она угрожала ей не раз, все было бы иначе. Билл проснулся и принялся трясти ее за плечи, бил по щекам, кричал что-то — все без толку, она рыдала, не прекращая, и то и дело просила ее убить. Спустя примерно час, когда все слёзы были выплаканы, а бескровные губы наконец сомкнулись, не пропуская больше ни единого звука, она взяла мертвого младенца и пошла из дома в туман, спотыкаясь и глядя перед собой. Билл, выругавшись, последовал за ней, не пытался остановить, не ругал и не дергал, только огромной тенью шел в двух шагах от нее. Место не выбирала, лес сам подсказал ей, где будет лучше. На небольшой возвышенности опушка, окруженная кустарником, — летом здесь будет солнечно, зимой красиво, а в дождь вода не будет стоять. Почему-то такие мелочи сейчас были для нее важны. Мэйбл отыскала неподалеку толстую крепкую ветку и, уложив младенца неподалеку, принялась рыть ледяную мокрую землю, помогая себе руками. — Мэйбл, послушай меня. Ты не должна сейчас думать об этом. У нас другая цель. Ты знаешь, что все будет иначе. — Знаю… знаю… Нет, Билл, иначе уже не будет. Маленькая ямка — последняя колыбель крошки-Виктора, который прожил очень короткую жизнь. Девушка кое-как обтерла грязные руки о толстовку, завернула малыша поплотнее, поцеловала его в лобик, прикрыла лицо углом одеяла и уложила, представляя, что он просто крепко спит.

***

— Мэйбл, просыпайся! Да прекрати ты! Просыпайся немедленно! Твой щенок орет слишком громко. Либо заткни его, либо через минуту его не будет! Кричал ребенок, кричал Билл, кричала она. — Виктор, ты жив, ты жив, спасибо! Как хорошо, как же хорошо. Я просто… просто… Слов не было, она принялась тискать, целовать и укачивать младенца, который, почуяв, что ему снова уделяют внимание, начал затихать. — Я бы не сказал, что это хорошо, — бросил Билл, с явным недовольством наблюдая за тем, как девушка возится с ребенком. — На улице никого нет, я проверил, относи щенка. Провожу тебя немного. Он спокойно отпускает ее, а она спокойно уходит, скрывается за туманом и деревьями — стражами и воинами, готовыми защитить ее в любой момент, убить любого и спрятать труп под своими корнями, разорвать, разъесть ядом из глубин, скрытых под влажной землей. Даже ему в теле человека не по себе в этом лесу, а она чувствует себя, как дома. Останавливается, оглядывается и смотрит на него со странной надеждой, которая ему непонятна и неприятна. Убирайся! Он уже не может проникнуть в ее сознание, но она будто слышит это слово, срывается с места и бежит, пока не оказывается на самой границе, которую когда-то ей нельзя было даже переступать. Мэйбл не боялась, что ее увидят, какое-то внутреннее чутье подсказывало, что этого не случится, поэтому смело зашагала ко входу, поднялась по прогнившим порогам, достала из кармана припасенный заранее острый камешек и криво нацарапала на полу у самой двери «Виктор». Рядом оставила рюкзак с его одеждой, едой и мелочами, которые взяла из дома. — Ну вот, малыш, для тебя теперь все закончилось. Дальше будет очень много приключений, и ты точно станешь в них героем. Только будь, пожалуйста, добрым. Поцеловала его в последний раз, уложила на пол и, не отводя взгляда, попятилась назад. — Я очень хочу, чтобы ты никогда не узнал, как это, когда тебя ненавидят. Она прошла мимо маленького домашнего кладбища — двух могил, одна из которых была совсем свежая, вчерашняя. Добрая Пасифика лежала там, смежив веки, чисто вымытая и причесанная, словно в девичьей постели, словно под пуховым одеялом, но погребенная под двухметровым пластом земли. — Мне жаль тебя, — сказала Мэйбл и чуть не подпрыгнула, когда услышала ответ. — Правда? Я бы не хотела жалеть того, кого убила. Она стояла рядом точно такая, какой была в тот момент, когда Мэйбл видела ее в последний раз. Стояла и смотрела на свою могилу. Долго ли? — Я думаю, тебе не жаль, а ты просто боишься. Боишься меня, Мэйбл? Боюсь. До смерти боюсь. До паучьих гнезд в голове и под сердцем. До мертвой воды, заполняющей каждую вену. До ног, проросших в землю, к самому твоему гниющему телу. Ребенок на крыльце завозился и заплакал, засуетились в доме, и пока Пасифика отвлеклась на секунду, Мэйбл бросилась в лес. Бежала, не глядя вокруг и не разбирая дороги, только понимая порой, что бежит правильно, потому что его душа была все ближе, хоть он и верил сам, что души у него нет. — Спрячь меня, пожалуйста. Я прошу убери ее от меня, я не хочу, не хочу, не хочу, не хочу! Убери ее, убери их всех, ты же можешь! Помоги мне, помоги мне… — Она попала сразу в его руки, стиснула пальцами складки плаща и спрятала лицо на его груди, едва стояла на ногах, прижавшись к нему всем телом. — Мне страшно. Сделай так, чтобы не было страшно. Пожалуйста. Я сделаю, Звездочка. Младенца не было с ней, значит, оставила все же на дряхлых стариков и глупых девчонок в хижине. Вот что она увидела там, что ее так напугало, он не знал. Но догадывался. — Тише, драгоценность. Все, кто должен был уйти, ушли. Ты одна. Словно убаюкивал, поглаживал каштановые волосы, обнимал хрупкое человеческое тело глупого существа, которое не только буквально продало себя за жалкие жизни каких-то других людишек, но теперь еще и почему-то искало у него защиты от призраков, которые, как паразиты, питались им. — Не одна, не одна, Билл… — Не одна. Со мной. Лес первым понял, в чьи руки попало его дитя, зашумел отчаянно, окатил, как волной, ледяным ветром, растрепал волосы темные и волосы светлые, пытался отнять свое, разорвать ставшую почти каменной связь. Не смог. Демон без силы был его сильней и старше, будто демонстрировал свою власть, впиваясь губами в шею своей милой пленницы и жертвы. И она не сопротивлялась, не билась птицей и уже не плакала, оседала под его взглядом на землю, что тоже была за нее по просьбе леса и тумана, не слышала немых криков вокруг, когда его руки стягивали с нее одежду. Он, наконец, увидел ее такой, какой мечтал увидеть уже давно — слабую душу, одетую только в человеческое тело, лежащее среди мертвых листьев и травы, дрожащее от холода. Что было под его ногами — хрупкая кукла, сплетенная из соломы и костяных осколков, палками-руками прикрывающая слепые глаза, и пока еще не совсем живая, гораздо хуже своих призраков, гораздо хуже всех в этом чертовом мире. И почему-то ей здесь тесно и страшно, ждет, когда он оживит ее, коснется, вдохнет хоть капельку своей силы, чтобы могла двигаться, ползти и стенать ночами в этом лесу. Мэйбл дышит приоткрытым ртом, а Билл рядом наблюдает, как трепещут ее губы, как на них появляются и исчезают с каждым новым вдохом вертикальные морщинки. Хочется дотронуться, и он дотрагивается, на сухую кожу надавливает, проводит большим пальцем по кромке зубов, думает зажать ей рот и нос и посмотреть, что будет, но наблюдать за участившимся дыханием, за жесткой грудной клеткой, что вот-вот прорвет бледную кожу, гораздо интереснее. Еще интереснее то, что она все еще прижимает ладони к глазам. Он догадывается, что, не видя ничего вокруг, она чувствует лучше, ловит каждое движение. Либо нет ничего страшнее на свете, чем то, что она видит. Она не отзывается, когда его рука еле ползет по шее, ниже, и останавливается, ласкает, нежно и почти любовно поводя по выпирающим ребрам, но вскрикивает и открывает глаза, когда он надавливает. Ему кажется, что глаза к нему обратятся, но нет, они ловят серое небо и неровную решетку из веток в самом верху, превращая их в картинку на черных зрачках. — Звездочка, осмелилась? Посмотри на меня. Ну посмотри же. Билл садится меж ее ног, грубо хватает за талию, дергает на себя и приподнимает, поддерживая под лопатками так, что ее голова неестественно запрокидывается. Мэйбл снова видит того, кого быть не должно, причем так ярко, как никогда раньше. — Диппер, уходи, уходи отсюда, — она смеется, выпуская из груди жуткие хрипы, собачий лай. — Умолкни, драгоценность! — Билл наотмашь бьет ее по губам, которые еще недавно почти боготворил, и она падает снова на землю, хватаясь за разбитый рот, а длинные темные волосы ложатся вокруг нее кружевным саваном вперемешку с листьями и черной грязью. Она задевает его коленом в попытке отползти и свернуться на боку, но он не дает, давит на бедра, наслаждается видом девы, будто сошедшей с картины, изрисованной синяками и ссадинами, как птицами, что вот-вот слетят с ее кожи, или яркими цветами, прекрасней которых нет ни в одном из миров. Билл склоняется к ней, вдыхает такой родной запах кожи и крови, отводит ее руки и целует, наконец получая то, чего хотел, — ее искренний ответ помимо боли и страха. Сверх боли и страха. Мэйбл подпускает его, отдает помаленьку прикосновение за прикосновением, чувствует его руки снова на своей спине, а он наглаживает мягкую кожу, будто ищет там что-то. Крылья? — Мне не дано… не дано… — шепчет она между жадными его поцелуями, задыхаясь от диких ласк и чего-то неведомого, что зарождалось в тихом уголке ее тела позади сердца и горело ярче и ярче, пока не стало жечь, словно огнем. Билл в который раз убедился, что не ошибся, видя, как она преображается, как пульсируют черными прутьями сосуды под ее кожей, как вся она светится и мерцает, хватает ртом воздух и стонет, отдаваясь ему. Теперь проклятая, такая же, как он, ненормальная, сумасшедшая, безумная, отдавшая душу и тело демону. — Не дано что? — спрашивает он, толкаясь в обессиленное тело и рассматривая пораненные губы с красными кровяными пятнами вокруг. — Любить, — шепчет она и вдруг захлебывается слезами и криком, вредит себе, вцепляясь обломанными ногтями в кожу на животе пониже пупка, раздирает и оставляет неровные красные полосы. Он хватает ее за запястья, привлекает к себе, зарывается пальцами в ее волосы, прижимает к груди, слышит, как она сдавленно кричит в его плечо, рыдает, ерзает, пытаясь слезть, избавиться от него внутри себя, но он кладет тяжелую ладонь ей на поясницу и вжимает еще сильнее. — У нас другая любовь, драгоценность. Лучше, чем у людей. Ты потом поймешь. Я сделаю так, чтобы ты поняла, обещаю