Пластиковый пёс сказал

Иногда Рыжему кажется, что его мозг из кислой раздавленной ежевики. Он тупой. Конкретно поехал головой. Линг гладит одежду, пока Рыжий моет её чашечку из-под горького кофе. Зажимает расколовшуюся ручку и полирует бок маминой посудины. Аккуратно: она любит именно эту чашку с трещинкой на дне и выцветшими от кипятка цветами. Подарок бабушки — памятное старьё. Вся одежда пахнет тайдом и руками мамы. — Как там Хэ Тянь? Рыжий машинально сжимает гладкий бок чуть крепче. Любопытство вперемешку с заботой, пожалуй, главное кредо Линг. — Не знаю. — Не знаешь? — искренне удивляется она. — А чё, мам? — Я думала, Хэ Тянь тебе дорог. Говорит вот просто, как истину, а его имя вот-вот сорвётся и прилетит кулаком под челюсть. — Он? Мне? Дорог? Рычит, пытаясь не думать, только бы не думать. Руки щиплет из-за мыла, слив раковины противно стонет, бледные звёзды мешаются со снегом за окном. Так интересно. Нет ни одной причины думать о чём-то или о ком-то другом. Ни одной. Линг спросила, он ответил. Всё. Концовка. — Милый, — мягко улыбается мама, — чем больше ты злишься, тем лучше я понимаю. Да знает он. Утюг выплёвывает густой пар, и проще приложиться щекой о нагретую поверхность, чем перестать представлять этот пар из носа разгневанного Тяня. Когда Рыжий свалил (сбежал, исчез) из столовой, Цзянь сбросил сообщение: тянь страшен в гневе, ты, блин, виноват, что оставил нас один на один с ним! Сначала Цзянь ругался на Шаня, потом Шань красочно обматерил Цзяня, затем Чжань молча присоединил Тяня к общим «февральским котяткам», и спор лопнул лампочкой. — Я не злюсь. — Тю-тю, какие мы незлые. — Мам. Поражение; ещё один маленький проигрыш этой женщине в гляделки без взглядов и в споре без слов. — Да всё с ним хорошо. Ой, только бы не блевануть от лжи. Рыжий ведь действительно понятия не имеет, как там Хэ Тянь на самом деле. Он спрашивал, — но чтобы Тянь ответил без выёбывания? Рыжий спокойно и методично трёт чашку, вслушиваясь в «пыш-пыш» утюга. Закат, напоминающий вялый абрикос, стекает по подоконнику, лижет улыбку мамы. Линг выдёргивает шнур из розетки. Укладывает стопку одежды в гардеробный шкаф и легонько встряхивает горячую рубашку. Рыжий очень хочет посмотреть на неё с досадой, исподлобья. Но это ведь мама. — Повеселись там, — даже не пытаясь скрыть счастья, Линг протягивает рубашку, гладит Рыжего по щеке. — Я так рада, что у тебя появились друзья. Приводи их в гости как-нибудь. Я приготовлю утку и банановое мороженое. — Они… — мне не друзья. — Ладно. Может быть. Пока, мам. Он тупой. Конкретно. И мозг у него из жвачной ежевики. Линг, укутанная в бархатную вишнёвую пелерину, приваливается плечом к косяку двери. Закуривает. Резиновая пепельница заполнена снежинками и пеплом. Линг машет Рыжему ладонью с зажатой между пальцев сигаретой, и огонёк на конце становится похож на рубиновый маячок. В кармане горячей рубашки лежат деньги на веселье с друзьями, но Рыжий даже не собирается их доставать. Пусть тлеют до определённого момента. Потом он вернёт их в мамин комод, и Линг, удивившись, что забыла о заначке, купит долгожданную помаду. Или карандаш для губ. Или блеск. На что, в общем, хватит. Лучше, чем бухло. Рыжий скрипит подошвами ботинок, грубо скребёт дубеющую макушку. Откровенно и открыто пытается выдумать причину, по которой идёт на ночёвку к Чжаню. Ложь обычно скрашивает лютую ненависть к своему характеру, но сейчас попросту влом даже думать. Рыжий устал. Впервые он чётко (чище линзы) решает отдохнуть. Вот так — без правил, без загонов, стараясь не грызть собственный ягодный мозг. Он так часто отказывает себе во всём, что уже почти не хочет существовать. Как там живут нормальные подростки, а? Фильмы, друзья, тусовки? Они все умеют улыбаться, спят днём и трахаются в туалетах? Рыжий не позволяет себе думать о том, что ему порой может быть больно, что ему хочется жить так же. В его груди вдоль и поперёк гоняет измотанность. Страшная, лютая, кашляющая кровью из-за детских глупостей (драки, срачи с полицией, бои под баром с такими же детьми). Иногда, особенно ночью, Рыжий не может дышать. Хрипит только. В шестнадцать-то лет. Рыжий никогда не хотел сооружать культ из своих проблем. Так выходило: ненужно, некрасиво, бессмысленно. Звонок в форме птички выбивает нервный смешок. Рыжий жмёт на кнопку. Слышит, как за дверью раздаётся ужасающий вой чаек. Затем — скулёж замка. — Матерь божья! — вопит Цзянь. Выглядит он по-хозяйски: в фартуке, с густым слоем блестящих теней на веках. Сестра Чжаня наверняка постаралась. — Тебе, конечно, к лицу рубашки, но мог бы и застегнуться. Если сляжешь с температурой, я буду приносить тебе бульон. А потом цветочки на могилу. Какие любишь? — Незабудки, — отвечает Рыжий. И Цзянь замирает с грязной ложкой в руке, потому что Рыжий действительно отвечает на его наитупейший вопрос. — Незабудки… — повторяет Цзянь, цепко наблюдая за разувающимся Рыжим и присасываясь к ложке. — Романти-ично. — Ага. Цзянь застывает дважды. Рыжий едва не теряет терпение — чё удивляться так? — но девчачий писк из кухни спасает ситуацию. — Ещё раз я подпишусь на такое! Лучше б купили смесь! Или, блин, сразу готовое! Чжань сидит, уперев ступни в бок гудящего холодильника, а его младшая сестра мечется от плиты — к раковине. Дурацкие хвостики истрёпаны, лиловая кофточка в муке. На запястье горит маленький ожог. — Всё! — нетерпеливо жужжит она, ставя поднос на досточки. — Я ухожу. Не ждите меня. Завтра квартира моя! Вся! Она смотрит на развалившегося на стуле Чжаня, скрещивает руки на груди. — Хорошо, — спокойно кивает он, — у Цзяня переночую. Девчонка довольно хмыкает, сгребая со стола косметику, мобильный и монеты, а Цзянь тайно злорадствует от восторга. Она весело машет на прощание. Хлопает дверью. Цзянь, заслышав скрип, пулей летит в комнату Чжаня, вытаскивает из-под одеяла пакет с выпивкой и тащит его в холодильник. Чжань уже молча придерживает дверцу. — Не-не-не, оно теплеет, так нельзя… — Чё сразу не поставили? — лениво интересуется Рыжий, стаскивая с плеч объёмную неудобную куртку. — Сестра не должна видеть, — серьёзно отвечает Чжань. На кухне витает плотный запах черёмухи, масляного теста и плавленого сыра. Цзянь подготовился к вечеринке основательно — чужих продуктов он не пожалел. — Я так рад, что ты всё-таки пришёл, — его счастливый бубнёж не заканчивается. — Я приготовил слишком много, кто-то должен спасти меня от обжорства. Или мне никогда не стать таким же, как Чжамао или Хэ Тянь. Мутные глаза почему-то всегда загораются током, когда Цзянь вспоминает о нём. — О! Хэ Тянь! А где он? Знаешь? — Нет. — Нет? — подобно маме, Цзянь искренне удивляется этой очевиднейшей мелочи. — Нет. Я не знаю, где он, не знаю, как он, понятия, блядь, не имею, где он был, зачем вернулся и почему не звонил. Всё? Чжань аккуратно (так естественно, словно невзначай) ставит Цзяню щелбан в лоб. — О Хэ Тяне, — говорит, — будем болтать только с Хэ Тянем. Лады? Шанс, при котором Рыжий поблагодарит его не только взглядом, близится к сотне. — Лады, — с театральной обидой тянет он в ответ, потирает розовое пятнышко на лбу. Срывается и расплывается в улыбке: — Я вчера купил какую-то улётную монополию, специально доставал продавца… Крошечная, совсем игрушечная кухня сияет в мягком свете люстры, в кастрюле кипит глинтвейн из белого вина и с пряностями. Так уютно. Не по-домашнему, а как среди друзей. Пусть их знакомство не блещет дружелюбием, и Рыжий едва не разбил камнем башку Чжаня. Пусть их беседа состоит из бесконечной реки слов Цзяня, издёвок-ругательств Рыжего и солидарности Чжаня. Пусть у них нет грёз о будущем, есть грязное прошлое, а настоящее оставляет желать лучшего. Здесь, в звёздном свете, с банками пива и зажжёнными сигаретами, они могут насладиться спокойствием. Кажется, Рыжий даже немножко счастлив. — …отбери у человека индивидуальность, и мир разрушится. Возьмём, к примеру, нашего рыжика. Кто он без своей кислой рожи? За это мы его и любим. А когда он улыбается, у меня даже может встать… Печённые на гриле томаты вяжутся на языке. Искры взрываются перед носом петардами, балкон пахнет сигаретами, и Чжань открывает все окна подряд. Рыжий не замечает, что несколько раз смеётся от дебильных шуток. Это, оказывается, так легко — рассмеяться. Знать, что никто не покосится в твою сторону с удивлением, не точить на людей кулаки, приказывая не смотреть на него. — Звёзды такие охуенные сегодня… — У тебя минус один, как ты их видишь без очков? — Не бери в голову, Чжамао, — улыбается Цзянь и расползается на полу около босых ступней Рыжего. — Берите лучше в рот. Почаще. Многое скурено, съедено, выпито, а в спину Рыжего врезается покой вперемешку с ледяными напитками. — …и боженька такой: пацаны, идём играть в теннис! Ой, бля, пиво пролил. Пусть это будет… река! Так и появилась жёлтенькая Хуанхэ. Чжань в какой-то момент бормочет: — Пиковая дама приди, пиковая дама… Цзянь в страхе кричит: — Пиковая дама уйди! Пиковая… уйди! Стрёкот испуганных чаек (кто додумался до этого звонка?) заставляет вздрогнуть. Цзянь умолкает. Ноги желейные, в голове законсервированная ежевика. Рыжий тушит сигарету, щелчком выбрасывает её в коробочку с водой и слушает, как Чжань скрипит замком. Сердце — в глотке. Рыжий что, боится? Серьёзно? Сейчас? — Не помешаю? — Да. То есть не — присоединяйся. Горькие стружки, кедр и майский лес — это запахи Тяня. Вечные, неизменные спутники его одежды и волос. Тянь заходит уверенно, как к себе домой: в чёрной куртке и с выпивкой под боком. Волосы сковывает белоснежное кружево, на скулах жжётся отблеск звёзд. Терпкие блядские стружки прессуют Рыжего, как если бы Тянь вылил на себя одеколон и заставил уткнуться в свой кадык. Мерзко, отвратительно, ещё. Глаза, собранные на сталелитейном заводе, волшебным образом смягчаются и свирепеют одновременно, стоит им наткнуться на оранжевую мишень. — Привет, — первым говорит Тянь. Цзянь храбро толкает Рыжего в бочину. — Ага, привет. Тянь не специально, но очень, очень, сука, медленно ставит бутылку ликёра на стол. К сжатым банкам, коробкам из-под лапши и грязным китайским палочкам. — Чего опоздал? — интересуется Цзянь. — Дайте выпить. Они все теснятся на балконе. А в голове Рыжего ютится айсберг, который попросту разорвёт его, если он не перестанет лизать Тяня взглядом. Злость исчезла. На выбешивающем лице лишь усталость и… облегчение. Чжань вновь устраивается на старом велосипеде, Цзянь виснет на окне, выпускает из носа дым. Тянь садится на пол рядом с Рыжим, осторожно упирая локоть в его бедро. Не получает в ответ ядовитой реакции. Расслабляется. Рыжий, кажется, забывает накричать. Или хотя бы что-то почувствовать. — Ты блядски некрасиво уходишь от ответов, — весело замечает Цзянь, щуря пьяные глаза. — Теряешь хватку, а? — Напьюсь — отвечу. И по голосу слышно, как сильно он хочет напиться. У него словно кошачьи линзы. Так блестят желтизной с отливом в железо. Хочется закрыть глаза, лишь бы не смотреть, лишь бы не разложиться от их кислоты. Цзянь хрустит запечённым сыром на палочке — на них были насажены ломтики мяса, но он уже всё сожрал, — и пытается что-то рассказать, не просыпав крошки. Чжань перебивает вдруг. Его мотает, и он принимается объяснять различия между синекдохой и метонимией, игнорируя вопросы, что это вообще, блядь, такое. Между говорящими вспыхивает хрупкий спор. Тянь всегда ловко пользуется подобными моментами — он без усилий превращает тихие слова в кастет: — Моё предложение всё ещё в силе, Шань. Приходи. Когда-нибудь. Рыжий зачем-то жмурится, как ребёнок, рычит несмелое: отвали, идиот. А Тянь смеётся над ним, будто над хмурым мальчишкой, детский лепет которого не понимает. — Больше двух говорят вслух! — обиженно тараторит Цзянь и по обычаю получает целенаправленный щелчок в щёчку. Чжань приближается к нему, шепчет что-то на покрасневшее ухо. Ублюдки. Они хоть и сидят на том же балконе, но Рыжий всё равно остаётся с Тянем наедине. Лицом к лицу. Кажется, если они прямо тут засосутся, никто и не заметит. — Шань. — Отвянь. Давай просто помолчим. — Нет, — спокойно говорит Тянь. — Бля, — он так хотел побыть нормальным, зависнуть в этой фазе, а Тянь все ломает, ну что за ёбаный разрушитель. — Припёрся мозг мне… — Нет, — спокойно говорит Тянь. — Чё — нет? Нажраться пришёл? — Нет, — спокойно говорит Тянь. Хэ — выбешивающий, Мо — бесноватый. Глаза, нарисованные акварелью, следят за Рыжим. Липнут. Как катетер, вьющийся вокруг руки и залепленный пластичным пластырем. Без помощи не отодрать. — Что тебе нужно? Чего ты, блядь, хочешь от меня? Скажи уже, а. Просто скажи. — Не от тебя. Тебе, — и улыбается. — Шань, просто как-нибудь приди, или я приползу к тебе домой. Рыжий совсем не соображает, а ежевика в черепе гниёт. — Тебе идёт эта рубашка. Хочу забрать её себе. Всё, тупо всё — убит. Подросток без пульса, без шанса зажить нормально, пьяный и до смерти замученный Тянем. Сколько его не грызи — бесполезно. Тянь давно обглодал его косточки.  ты и так всё забрал. отвали от меня уже, ну пожалуйста, отлипни, отвяжись. Вспышка и напуганное шипение Цзяня вырывают его из той вязкой атмосферы, которую надышал Тянь. Мобильный валится из рук. Чжань невозмутимо отпинывает телефон, увешанный побрякушками Цзяня, в угол балкона. А Рыжий с оцепеневшим ужасом замечает снимок двух бледных лиц: тяневское и его собственное, шаневское. — Щас в нос дам за такое, — выплёвывает Рыжий. — У этого, — кивок на Тяня, что разводит мускулистые лапы, — научился? — Не-не-не, я сам! — тараторит Цзянь. — Свою рожу снимай. — Ладно-ладно! Но вы так прикольненько выглядите вместе. Тянь успевает раньше: — Спасибо. — Да пошли вы оба, — добавляет злобное, но недостаточно агрессивное: — Дебилы. Тянь подмигивает Цзяню: скинешь мне, — и Рыжий со всей дури заезжает ему локтем под рёбра. В ответ получает удар по брюху, сам лупит в плечо, в бровь, в рот. Горячие губы жалят. Они хуже крапивы и ёбаной лавы. Рыжий спешно отдёргивает руку, тупит взгляд, скользит им по форточке. Чует, как Тянь внутренне смеётся, что аж сдохнет вот-вот. Ублюдок. Звёзды и луна красят его зубы в поганый бледный цвет, и это так привлекательно, что Рыжий не знает, кто из них подохнет раньше. — Всё, наша констатация… Констанция… конси… да бля, консистенция идеально подходит для игры в покер. Ой, да бля, в монополию. Погнали. Чжань меланхолично замечает: — Не думаю, что это хорошая идея. — Разосрёмся, что ли? Я буду следить. Да и чё может случиться, Чжамао?

***

— Ты медленно вытаскиваешь руки так, чтоб я их видел, и продаёшь кинотеатр. Ты понял, Чжамао? Рыжий проёбывает все купленные акции и заведения в первые минуты, Цзянь — тоже, но он ещё кое-как (угрозами и грабежом) держится на плаву. Остаются только Тянь и Чжань с кучей пластиковых фишек и с пластмассовыми глазами. Чжань не нервничает, когда продаёт кинотеатр. Тянь не теряет ни одного предприятия за всю игру. — Мне кажется, — шепчет Чжань в щёку Рыжего, — что мы чё-то делаем не так. О, пиво кончилось… Тянь загребает себе почти что все деньги. Чжань, абсолютно не меняясь в лице, молча опрокидывает все свои карточки с фишками, берёт последнюю банку сидра и осушает её под молящий взгляд Цзяня. — Ну хоть бы капельку дал… Клеёнка на овальном столе липкая, пахнет солодом и солью. Пустая бутылка из-под апельсинового ликёра превращается во вторую пепельницу. Рыжий расставляет локти, подпирает челюсть кулаком, когда Тянь щёлкает пальцами: — Нам нужна добавка. Цзянь расползается по изголовью стула, лениво грызёт фишку. Тянь заботливо вытаскивает дешёвый пластик из его рта. Объявляет как-то довольно: — Он в сопли. — Я в сопли… — Я из квартиры ни ногой. Цянь может вернуться. — Зашибись, — кивает Рыжий. Рывком срывает куртку с груды тёплых вещей и замечает, как улыбающийся Тянь достаёт свою одежду. Оба одеваются на ходу. Такое острое чувство, будто всё это понарошку, будто Тянь специально напоил Цзяня, чтобы тот даже не подумал за ними тащиться. Вслед течёт только гадкий снег. — Погоди, я не успеваю, — долетает голос Тяня до замерзающих ушей под шапкой. — Не собираюсь я, блядь, ждать тебя. Но приостанавливается, сука. Без всяких волшебных щелчков пальцами, приказов и просьб. Ну что он за тупой слизняк, а. Тянь шапку не надевает. Не застёгивает скулящую собачку куртки, забывает шарф. Кто ещё тут тупой? — Забирай. Рыжий со злостью протягивает перчатки. Мягкие и плотные, мама выбирала. Тянь замирает на секунду, затем, естественно, растекается в улыбке. Он рыба. Холодная, склизкая, неприятная на ощупь, но вкусная, если посолить. Почему бы не высыпать всю пачку соли на рану? Почему бы не заставить его почувствовать всю гниль вины за исчезновение и тишину? Неловко залезая в карман, Рыжий вытаскивает баночку джема (из киви, для любителей кисленького). Протягивает её с чуточку раздражённым: — Типа… с прошедшим. Держи. Подарок новый, другой ночью съела мама. Видно, как у Тяня барахлит в горле, что аж сказать ничего не может. Вот и всё, чёрт побери. У Рыжего тоже теперь колется под рёбрами и в коленках. — Ты… — Заткнись. Лучше помолчи. Тянь сжимает крышку так, словно она из железа и не лопнет. Не двигается совсем. На какой-то миг кажется беззащитным и очень слабым. Ранимым, может. Безумно одиноким в своём богатом мире. Таких мамы с упорством волчиц успокаивают на детских площадках, лепят на шрамы пластыри, дуют на ранки и просят не плакать. — Пошевелись хоть, если живой. — А если бы я не выжил? Рыжий цепенеет от ужаса, скользящего по ледяному загривку. — Чё? — Да ладно, я прикалываюсь. Прикалывается он, придурок, — а Рыжего будто прикалывают иголкой к подушечке. Словно мёртвого засохшего мотылька. — Спасибо за то, что выжил, где бы тогда ни был, идиот. Хватка за локоть, пожалуй, самое резкое и постоянное действие Тяня. Сколько раз он таким образом цеплялся за Рыжего? Лапа медведя. Когтистая и отчаянная. Врезаясь в скулу Тяня и проваливаясь в кедровое болото, Рыжий перестаёт дышать. Запах солнечного мая, гарь лесного пожара, смрад деревянных стружек. Это запахи Тяня. Его непоколебимые спутники. Тошнит. Хочется спать. Или обниматься дольше, чем Рыжий может позволить себе (им обоим). Тянь раздавил бы его, если б не расслабил хватку. Он перехватывает иначе, почему-то оказываясь нереально близко к бледной морде Рыжего. И — целует. Целует, блядь. Рыжий кусается в ответ, прежде чем с силой оттолкнуть. Тянь бессвязно бродит по его лицу, лижет взглядом уголки его губ (справа осталась корочка от простуды, из неё теперь сочится кровь). Пальцы крепче сжимают баночку с джемом. Едва ли она отделается треском. Взорвётся ж нахрен. Рыжий тщательно душит крик, говорит сквозь сжатые зубы: — И что дальше, Хэ Тянь? Долго ты будешь молчать? Я тебе не ёбаная игрушка, понял? Тянь молча смотрит на него. — Ты мне либо щас говоришь: я не буду рассказывать, — либо берёшь и просто рассказываешь. Я заебался. Честно. Тупо устал от этой ебучей тишины. Ну и чё ты опять стоишь и пялишься на меня? Не видел никогда? Нет, даже соль не спасёт рыбу. Это самое отвратительное, что существует в мире — молчащее, ледяное. Бездушное. — Мотался где-то с отцом? — Что-то вроде. — Отлично, бля. Интересно как. Ага. «Что-то вроде». Что-то вроде четырёх месяцев молчания. Что-то вроде попыток Рыжего найти любой просвет в жизни, из которой вырвали целый кусок, а затем оставили истекать кровищей. Оставили с мутными глазами, изувеченным птичьим брюшком и вопросом: что не так? Что-то вроде тишины, грызущей неприязни к себе, гнетущего одиночества и стыдом перед ничего не понимающей мамой. «Что-то вроде». Это всё, что заслуживает Рыжий после всего. Спасибо, блядь, спасибо, нахуй. Спасибо. — Шань. — Пошли уже. Я замёрз. Молчаливый ублюдок задумчиво застёгивает карманы, а Рыжий вдруг догадывается о пакости Тяня раньше самого Тяня. Этому идиоту ничто иное в башку просто не может ударить. Снежный порошок рассыпается по чёрным лохмам. Тянь резво зачёрпывает грязный снежок, прицеливается и с идеальной чёткостью попадает в открытый угол шеи. Рыжий звереет. Набивает руку, не жалея льдинок, бросает мимо, повторяет попытку. Хромая нога Тяня подворачивается от глухого удара снежком. Наверняка будет синяк. Небольшой обстрел слякотью и кусочками льда заканчивается выпадом Тяня: он валит Рыжего на землю, тяжело придавливает собой, смотрит с триумфом. — Придурок. — Один ты так считаешь, малыш. Он грубо, со злостью пихает пальцы в рот, растягивая, пытаясь разорвать. И Рыжий вдруг понимает: пальцы-то его, а рот Тяня. Горячий, как расплавленный пластик. Пиздец, ну. — Слезь. Убери руки, уйди, отсоси. А тот не двигается. Рыжий буквально шеей чувствует, как затягивается петля. Он рвёт её, кромсает (сожрать готов), когда с локтя заезжает Тяню под дыхалку, в сердцевину твёрдого «солнышка». Слышит хрип – надо же, Тянь не ожидал, – и пытается сбросить с себя его тело. Чужой кулак хлеще любой бензопилы. Рыжий понятия не имеет как, но он улавливает эту перемену удара: он более… наточенный, что ли. Выученный, натренированный. По сравнению с теми, что сыпались раньше, реально бензопила. И выбешивает он так же яро. На ресницах Тяня висят гроздья снега. Они с неслышным «динь-динь» вмазываются в костяшки Рыжего, глубоко впитываются в его ладонь. Кожа ободранная, облезлая. Кровоточит. — Всё… — гудит Тянь. Ярость выкипает, снег окрашен пунцовым. Рыжий пихает руки в карманы, сплёвывая розовую слюну под подошву, выравнивает дыхание. Молча ждёт, пока у Тяня тоже всё устаканится, переболит, настроится. С этим есть небольшие проблемы: Тянь разучился приходить в себя. — Да чё с тобой не так-то, — тихо вздыхает Рыжий, скребёт ботинком по сверкающей ленте снега. — Знаешь, все почему-то хотят помочь мне с тобой, а в настоящей помощи нуждаешься только, блядь, ты. Так почему ты молчишь? Цзянь быстренько прискачет с таблетками и прочей хуйнёй. — Не хочу, чтоб ты слышал, когда я начну кричать, — грустно лыбится и добавляет раздражающее: — Это моя проблема. — Как скажешь. Он разворачивается и тащится к магазину с яркой вывеской. Ещё минуту назад Рыжий не мог понять причину, по которой сооружает вокруг себя крепкий замок из камней и костей. А эта причина идёт следом, по пятам. Не отстаёт, но и не догоняет. Девочка на кассе (ободок, розовая помада, рубашка с наспех пришитой белочкой) останавливается в ступоре, когда видит их. С рукавов Рыжего стекает вода в лужицу, натёкшую с волос Тяня. Грязь отслаивается замёрзшими кусками. Если лампочка начнёт мигать, девочка наверняка выбежит с писклявыми воплями. А так стоит храбро, держится. — Нам четыре банки пива и чипсы. — А… э-э… алкоголь после двенадцати… — Четыре банки, пожалуйста. Она быстро соображает, прячет покупку в чёрный пакет, отсчитывает сдачу, щебечет что-то о луне-фонарике. Тянь улыбается ей. А Рыжий готов подохнуть от холода. — Приходите ещё! — Бывай, — подмигивает Тянь под алое смущение девчонки. Мерзость. Они доходят до квартиры раза в три быстрее, чем шли из неё. Зубы стучат, дубак в голове покалывает мозг. Рыжий стаскивает холодную куртку под удивлённый взгляд Тяня. — Чё? — Что это за музыка? — Хуй знает, а вот соседи наверняка вызовут полицию. Попкорн в сковороде взрывается, как салюты, тягучий дарк-фолк стонет из комнаты предков. Чжань рубится в игру на телефоне, который увешан побрякушками. — Эй, чел, музыка не мешает? Чжань отрывается от игры: — Он решил сделать зарядку, чтобы растрясти старое пиво под свежее пиво. — Гениально, — плюётся Рыжий, пока Тянь толкает Цзяня на кровать и выкручивает стереосистему на минимум. Белые вспотевшие волосы расползаются по подушке, руки цепляются за изголовье. Чжань садится рядом, без особого интереса добивает босса в мобильнике. Говорит: — Я с ним пока посижу, вдруг стошнит. — Прости-ите, я не могу встать. Как же хочу леденец или конфетку… простите. Рыжий отчуждённо кивает: — Не переживай. Выглядишь дерьмово, лучше поспи. На кухне, в предрассветном сиянии, Тянь вытаскивает дешёвую сигарету, щёлкает дешёвой зажигалкой и раскачивается на дешёвом стуле. Но он так естественно смотрится здесь. Его дом. Его мир. Все цепи, обмотанные вокруг глоток и мебели, лежат в левой руке, пока в правой горит сигарета. Рыжий, кажется, седеет, когда Тянь вдруг говорит: — Мой отец забрал меня. Сказал: собирай вещи и приходи к полуночи, хотя было уже где-то одиннадцать. И я рванул к тебе. Не знал, дома ли ты. Думал, где ты вообще по ночам можешь шататься, решил позвонить Линг. И наткнулся на тебя на остановке. Мне продолжить? — Говори, раз начал, — он вынимает из его руки сигарету, затягивается. — Я вдруг вспомнил своё детство, когда услышал голос отца. Вспомнил, что вспоминать-то нечего. Я так не хотел отпускать тебя в ту ночь, Шань. И вот я вернулся в свой родной дом, в особняк Хэ, к отцу, который удивился, что я без вещей и запыхавшийся. Я не стал объяснять. Банка шикает, когда Тянь отламывает железный язычок. — Он решил вывести меня в свет. Раньше этим занимался Чэн, мой брат, но ему уже давно не семнадцать. А я — новое мясо. И мы полетели в Токио. А там, видишь ли, другая культура в особых кругах. Якудза и бизнес. Одно и то же. Я помню, как мы сидели в роскошном банкетном зале, все выглаженные, в пиджаках, с портсигарами. И друг отца, японец голубых кровей, говорит: пора тешить публику. Рыжий невольно вздрагивает. Тянь забирает сигарету, задерживаясь рукой на его руке. — Не знаю, как это называется. Мы просто махались кулаками, я и мой противник. В первый раз я победил, и отец – представь себе, – погладил меня по голове. Шань, ты понимаешь? Я в жизни не получал от него даже взгляда. За выигранные олимпиады, отличные оценки и первые заработанные деньги. А тут я красиво сломал какому-то подростку челюсть и заслужил похвалу. Пачка хрустит, следом скулит зажигалка. — Гематомы не успевали заживать. Пару раз в детстве отец тренировал меня, но я забыл, насколько крепкий у него кулак. Моим воспитанием потом занимался Чэн. Шань, я проиграл. Меня жесть как отпинал гигантский перец из семьи преступников-предпринимателей, он вывихнул мне лодыжку, затем сломал бедро и едва не пробил колено. Прыгнул на меня, завалил всем весом. Я не мог дышать. Я впервые слышал, как треск костей отдаётся в ушах. Лежал там, предсмертно, но не слышно выл и понимал, что уйти-то не могу. Я так хотел, чтобы меня кто-нибудь вытащил, забрал или убил. Но никого не было. А в отеле отец задал мне нервотрёпку. Видишь ожог на щиколотке? Утюг. А вот, на локте? Кипяток, блядь. Кипяток. — Блядь, — тихо повторяет Рыжий. — Я никогда не хотел жаловаться, тем более тебе, но раз уж ты просишь, — спокойно раскачиваясь на скрипящих ножках, Тянь забывает выпускать дым. Проглатывает вместе с воздухом. — Я не верил, что отец может убить меня. Пока не узнал, что они всё время делают ставки, а он ни разу не поставил на мою победу. Сорок раз эти бойни повторялись — и ни одного юаня на моё имя со стороны Хэ. Ни одного. И потом, когда я валялся в крови и соплях, когда смотрел в его недовольные глаза, я понимал: он каждый раз просил, чтобы меня били в полную силу. Язычок от банки гнётся под стальными пальцами, теплеет. Рыжий взглядом гладит его руки. — Меня вытащил Чэн. И — нет, это не слепая удача. Я перестал в это верить, и он вряд ли смог бы выследить нас. Я сам позвонил ему. Отец редко отходил от меня, но временами он был вынужден ходить на действительно деловые встречи один. Я отрыл свой сотовый, стащил зарядку горничной. Не мог нихуя вспомнить, память была нестабильной, нехорошей. Я наугад набирал цифры, молясь: только бы не попасть на твой номер. И в итоге наткнулся на Чэна. Он приехал в мой день рождения, спустя, наверное, сутки. В этот день должен был состояться паршивый для меня бой. Но мы не испарились в закат тайком. Он перевязал меня, и мы дождались отца. Я пару раз видел, как они по-настоящему дерутся, но тогда им хватило просто взглядов. Чэн забрал мою сумку с бинтами, пакет еды. И мы уехали. Вот так просто. — Ты специально попросил остановить у моего дома? — Чэн предложил переждать у друзей хотя бы день. Прости за это. Не самая хорошая история, да? — Дурак, — выдыхает Рыжий. — Просто, блин, дебильный дурак. И от твоей улыбки меня тошнит. — Какой улыбки? — Такой улыбки. — Только не смотри теперь на меня с жалостью. Пусть всё останется так, как раньше.  Тянь отбрасывает окурок, туда же летит и железный язычок. Он рассеянно смотрит на холодильник и упаковки таблеток, лежащие на его верху, на стрёмные магниты, на снимки чужой семьи. Голос-кастет лучше кулака-бензопилы: — Можно поцеловать тебя один раз? Ну что за ублюдок, пользующийся своим положением. А вслух несмелое, искреннее, искрящееся: — Блядь, можно. Один раз. И здесь, на игрушечной кухне с треснувшей плиткой, выключенной сковородой попкорна, среди розового рассвета и импровизированных пепельниц (бутыль ликёра, солонка, коробка из-под молока) они медленно целуются. И всего один раз. Запахи недожаренной карамели, мая, снега и хвойных игл врезаются в язык Рыжего. Они перебираются в комнату предков, где сопящий Цзянь держится за ухо Чжаня. Ложатся так, чтобы не касаться друг друга, но оставаться близко. И Рыжий (совсем немножко) счастлив, когда засыпает под шум телевизора и размеренное дыхание Тяня. Утром бубнёж Цзяня вытаскивает из сна: — Господи упаси, господи удали… — Ты чё там делаешь? — лениво шипит Рыжий, продирая глаза, случайно упираясь макушкой в бок спящего Тяня. — Да фотки смотрю. Хорошо, что я заснул раньше, чем увидел этот ужас, кошмары бы снились. — Не удаляй, — пожимает плечами Рыжий, напяливая грязную куртку. — Ты забыл выключить сковороду, а если б квартира взлетела? — Не взлетела же… а чё с твоей одеждой? — Подрался. Я пошёл. — Давай, не навернись. Увидимся в школе в понедельник! Пока-пока, рыжуля. Стой! Спасибо, что пришёл, Шань. Рыжий неторопливо кивает и выходит на отрезвляющий мороз. Подальше от Тяня, спящего в сидячем положении, со скрещенными руками и выглядывающими из-под бинтов синяками. От квартиры и до самого дома он думает об истории Тяня. Рычит: «мог бы позвонить мне, дебил». И понимает, что не прав, что Тянь не мог ему просто позвонить. Но не понимает — почему. Линг стоит на крыльце: задумчивая, с расчёсанными волосами и сигаретой. Надо же. Рыжий успел поцеловаться с Тянем, подраться и снова поцеловаться; напился и отошёл от алкоголя, когда его вырвало в раковину; прогулялся, измазался в слякоти и трижды убил Тяня в своём сознании. А мама словно всё время стоит здесь, на пороге, с зажжённой сигаретой и острыми расправленными плечами. Ждёт, когда он вернётся домой. Улыбается уже. — Привет, милый. Ты рано. Как прошло? хуёво. я устал, хочу спать, плакать и бить чьё-нибудь лицо несколько часов подряд. — Хорошо. Обними меня, пожалуйста, мам.