ИНЫЕ

      Я проснулся слишком резко. Задыхаясь, словно вынырнул из-под толщи воды, вдохнул такой желанный воздух в легкие. Мои глаза распахнулись и я далеко не сразу смог сосредоточить взгляд. Но уже спустя пару минут беспрерывных морганий я понял, что нахожусь не дома. Светло-зеленого цвета стены, выбеленный потолок, строгая выключенная люстра. Со стороны еле заметно светила какая-то лампа. Не получилось рассмотреть. Я попытался повернуть голову, но не смог. Почему? Попытка пошевелить ногой или рукой оказалась провальной. Может быть я парализован? Еще одна попытка пошевелиться, и еще, всё безуспешно. В чем дело? В тот момент паника начала овладевать моим разумом, я быстро осматривался вокруг, чтобы понять есть ли кто-то рядом, кто мог бы помочь или хотя бы объяснить что происходит. В голову вдруг ударил громкий писк приборов. Кажется, мой пульс поднялся до немыслимых значений. В эту же секунду перед моими глазами возник образ мамы. Синяки под глазами залегли глубокими тенями, а мешки указывали на большое количество пролитых слёз. Она подскочила ко мне, широко улыбнулась и, погладив по лицу, побежала звать врача. Следующие пара часов для меня прошли, как в тумане. Какие то люди в белых халатах влетели в палату, начали проводить проверки моего состояния. Кто-то поставил мне капельницу, кто-то светил фонариком в глаза, кто-то пытался добиться от меня хоть какой-то реакции. Я так и не понял нахуя они налетели на меня, как коршуны, толпой. Я явно был не в состоянии, чтобы хоть что-то им ответить. Но когда подействовала капельница, моё тело начало потихоньку возвращаться в относительную норму. Первым в тело вернулась боль. Боль в голове напоминала описание из художественных произведений — когда в голову втыкают раскалённый нож. Глаза закатились от этого чувства, я зажмурился и сжал руки в кулаки из всех сил, на которые был способен в тот момент. Следующее чувство боли, которое вернулось — это боль по всему телу. Кажется, я отлежал себе вообще всё. Даже череп. Следом я смог осознанно пошевелить пальцами на руках и ногах, а затем и полностью руками и ногами. На это ушло много времени, не за одну секунду это получилось, но мама мне помогла. После нескольких «сеансов» массажа уже через пару дней я сидел полулёжа на койке и спокойно разговаривал с ней. Оказалось, что я пролежал в медикаментозной коме около недели. В момент драки я получил серьезное сотрясение и внутричерепное давление начало повышаться. В скорой я отключился и очнулся только сейчас. За это время меня ввели в состояние искусственной комы и провели операцию. Первое, о чем я спросил, когда мама рассказала мне об этом — все ли мои волосы на месте. Мама же с виноватым видом отрицательно покачала головой. Меня это сильно расстроило, ведь я несколько лет растил свои шикарные волосы. Видимо, придется начинать с начала. Мама приходила ко мне каждый божий день после работы и проводила со мной каждый вечер. Она помогала мне добраться до душа, обрабатывала швы, помогала переодеваться и меняла постельное белье. А еще она читала мне книги, как в детстве. Только когда я был мелкий — это были короткие сказки с хэппи эндом, а сейчас — длинные интересные детективы, где не всегда главные герои выживали в конце. Помимо мамы ко мне в палату пыталась попасть Сабина, Лиза и Никита. Никого из них не пустили врачи так как родственниками они мне не являлись. В один из вечеров даже приходил отец. Кажется, родители не обменялись ни словом друг с другом и он ушел, сказав напоследок, что перекинул ей на карту денег на лечение. Но самым волнительным был для меня вечер, когда посетителям позволили прийти… Я полусидел на койке, как и всю последнюю неделю. Минуту назад врач дал нам добро на посетителей, но уточнил, чтобы меня никто не заставлял волноваться, и покинул палату. Мама вышла вслед за ним. А я задумался: кого бы я хотел увидеть сегодня? Или может быть завтра? Сабина переживала за меня. Когда мама принесла мне телефон, я сразу же написал ей и постарался объяснить, что со мной всё более менее в норме. Голова еще изредка болела, но уже не так сильно, и приходить в больницу, чтобы ссориться с персоналом не нужно. Она, конечно же, не послушала меня тогда и всё-таки припёрлась. Попыталась прорваться в палату, но санитарка её не пустила и выгнала ссаными тряпками. Кажется, её и на пушечный выстрел не подпустят к больнице. Лизу я видеть вообще никак не хотел. Уж не знаю она ли тем отморозкам наплела про меня гадостей или нет, но её брат был виновен в моих травмах. Я решил, что максимум на что я согласен — это на встречу в суде с её семьей и, непосредственно, братом. Последним на очереди, но не последним по важности, стоял Никита. И стоило мне задуматься о нем, как дверь в палату открылась и он медленным шагом прошел внутрь. Как он оказался здесь так быстро? Он сидел в коридоре и ждал? Но откуда он мог знать, что именно сегодня дадут добро на посещение? — Привет, — сказал он, выворачивая пальцы на руках с такой силой, что они захрустели. Он не торопился подходить ближе, словно сомневался в чем-то. Он то останавливался, то делал пару шагов и снова останавливался. — Привет, — ответил я и постарался улыбнуться как можно беспечнее. Я хотел успокоить его, показать своим видом, что со мной все в порядке и ему не о чем переживать. Хотя сердце, казалось, перестало биться на мгновение, когда я увидел Никиту. Его вид был таким несчастным. Нет, он всё еще выглядел, как с иголочки: серая льняная рубашка и черные брюки были идеально выглажены, обувь была чистой, а прическа ухоженной. Но его опущенные плечи, хмурые брови и печальный взгляд выдавали волнение в нем. — Присядешь? — спросил его я, указывая на желтое кресло возле кровати. В нем обычно сидела мама, но сейчас она словно испарилась, оставив меня наедине с главным демоном моей головы. Демоном ли? Никита кивнул и подошел ближе. Под его глазами залегли глубокие тени, указывая на явный недосып. Наверное, усиленная подготовка к сессии так сильно измотала его. Так я подумал в тот момент. — Я рад, что ты пришел в себя. Как самочувствие? — спустя пару минут тишины заговорил он. Все это время он то внимательно осматривал меня с ног до головы, то останавливал взгляд на моем лице и забинтованной голове. Я видел, как он кусает губу и зажевывает кожу. Видел, что на губах были кровавые ранки. Но ничего не мог поделать с этим. Я мгновенно включился в разговор, когда услышал его голос, выпадая из своих размышлений, и вновь постарался улыбнуться. — Я почти в порядке. Плохо концентрируюсь и немного болит голова, но в целом я чувствую себя намного лучше. Как твои дела? Как в колледже? — Всё в порядке. Сабина все мозги выебала. Каждый день донимает меня всё ли с тобой в порядке. Её то после того скандала не пускают даже на порог больницы. Да и, честно говоря, нечего ей тут делать. Слишком шумная, — ответил наконец Никита. Я слышал в его голосе неуверенные нотки, но не мог понять в чем дело. Он говорил тише, чем обычно, и словно пытался выглядеть и звучать расслабленно, но у него плохо получалось. — Да, я слышал тот скандал, — сказал я и задумался …— а ты откуда про него знаешь? И как ты сегодня оказался здесь так быстро? Никита задумался на несколько мгновений, словно испугавшись чего-то. Он нахмурил свои белоснежные брови и вновь закусил и без того истерзанную губу. — В тот… вечер я приходил к тебе. Но меня не пустили. А когда собирался уходить пришла Сабина и закатила скандал. А сегодня… я был неподалеку. Елена позвонила мне и вот я здесь. — Мама позвонила тебе? Нифига себе. В любом случае я рад, что ты здесь, — я снова улыбнулся и, не понимая для чего, протянул руку в сторону Никиты. Это было простым наваждением раненого мозга. Или желание быть ближе. Никита перевёл удивленный взгляд с моего лица на руку, а затем, помедлив всего секунду, придвинулся ближе вместе с креслом и взял её в свою. На его лице появилась еле заметная улыбка. — Марк, я …— начал Никита, но запнулся, словно пытаясь сформулировать мысль в предложение. Или обдумывал стоит ли вообще продолжать, но затем отвёл взгляд и продолжил, то сплетая наши пальцы, то отпуская руку и возвращая её обратно, — прости меня. Я должен был прийти раньше. Должен был, но не успел вовремя. И должен был сразу вызвать скорую, а не тащить тебя в медпункт. Я должен был уничтожить их. Стереть в порошок после того, что они сделали… Я думал… Я боялся, что ты не проснешься… Я думал, что… — Хей, ты не виноват ни в чем, слышишь? — заговорил я, перебив его на полуслове и притянул к себе. Сердце в моей груди застучало так сильно, что готово было пробить грудную клетку. Ладони вспотели, а в горле появилось странное чувство сжатия. Я готов был разреветься в этот момент. Он не должен был себя винить. Он не заслужил этого самобичевания. Никита придвинулся еще ближе и уткнулся лицом в мои колени, так и не выпустив мою руку из своей, — я в порядке. Ты не обязан был помогать мне, но пришёл — это главное. Я благодарен тебе всем сердцем, только из-за тебя я жив сейчас. Ты слышишь меня? Никита не поднял лица на меня, но положительно кивнул в ответ на мои вопросы. Из-за своего состояния я не очень хорошо понимал почему он так сильно переживал по этому поводу. Плюс мой мозг не мог быстро собрать все его слова воедино и мне понадобилось время, чтобы разложить всё по полочкам. Я долго думал о сказанном и провалился в некоторую задумчивость. Никита же продолжал лежать на моих коленях, гладя большим пальцем мою руку. Свободную я положил на его волосы, совсем не задумываясь о том, как это будет выглядеть для тех, кто может войти в палату в любую секунду. Я аккуратно перебирал его белоснежные пряди между пальцами, гладил его и думал. Много. Я вспоминал тот сон, который увидел перед пробуждением, и осознал. Осознал, что лицо женщины было лицом моей матери и её голосом и словами говорила тень. Значит я слышал её, находясь в коме. А второе лицо… Никита был здесь, когда меня не было в сознании. Он был здесь и говорил то же самое, что я услышал сейчас. Или это всё-таки была игра моего воспалённого мозга? Я вынырнул из своих мыслей в тот момент, когда услышал тихий звук закрывшейся двери. В палату вошла мама, неся в руках два стаканчика с кофе из автомата. На её лице не было удивления, когда она увидела, что Никита уснул, лежа головой на моих коленях. Но она улыбалась, хитро прищурившись. Подошла ближе, поставила стаканчики на тумбу и присела с другой стороны на край кровати. Она погладила меня по щеке и зашептала: — Я пойду домой. Мне завтра на работу рано утром. Приду к тебе после. Если Никита захочет остаться здесь на ночь — может остаться, я договорилась. Но постарайся лишний раз не волноваться, ладно? — Всё то время, что я был в коме, он был здесь, да? — спросил маму я, не отводя взгляда от Никиты. — Да. Каждый день после колледжа он был в больнице. В палату его не пускали врачи и он ждал в коридоре. Пару раз пришлось выгонять его домой, чтобы он нормально поспал. В зоне ожидания не очень удобный диван, — мама ухмылялась, но как-то по-особенному, словно пропадая в каких-то воспоминаниях. Она смотрела на него с таким теплом, что сердце сжалось в груди. Не то от радости, не то от смущения. Я не понимал что она думает по поводу него, но её взгляд вселял в меня надежду. Да и в целом всё происходящее. Может, мои чувства не такие уж и невозможные? — Ма, о чем ты задумалась? — поинтересовался я, возвращая к ней внимание. Она широко улыбнулась, поднялась с кровати и взяла в руку один из стаканчиков кофе. — Я думаю, что он хороший друг. Только вот друг ли? Знаешь, Марк… Что бы ты ни решил… Вы ни решили… Я всегда на твоей стороне. Помни об этом, ладно? Я кивнул в ответ и она ушла, не говоря больше ни слова. Я улёгся поудобнее и спокойно уснул, чувствуя тяжесть на своих коленях. Так спокойно и умиротворённо я не спал очень давно. После той ночи Никита приходил ко мне раз в пару дней. Иногда на полчаса, иногда оставался на ночь. Я понимал, что он метался между тем, чтобы избегать меня и чувством долга или вины. Мы много разговаривали обо всем и ни о чем одновременно. Мы не затрагивали личные темы и больше не касались друг друга. Мне этого не хватало. Мне хотелось касаться его каждую минуту. Но он всегда сидел в кресле рядом с кроватью. Мы вслух читали книги, которые он приносил, или играли в карты. Мы часто смеялись, разгоняя разной паршивости шутки. Оказалось, что чувство юмора у нас достаточно близко друг другу. Это не могло не радовать. Так же он приносил иногда свои конспекты из колледжа и пытался объяснять мне простые для понимания темы, чтобы я не перенапрягался, но и про учебу не забывал. Мне было хорошо. По началу сердце начинало ускоряться в присутствии Никиты, но со временем мне стало просто спокойно рядом с ним. Мама же приходила каждый день и часто сталкивалась с Никитой в палате. Они мило общались между собой. Так, словно были знакомы по меньшей мере пару лет. Видимо, общая беда действительно сплачивает людей. Даже с такой разницей в возрасте. Она принесла мне планшет почти сразу, как я очнулся. Это помогло мне быстрее восстанавливаться, ведь рисование — это не просто «поводить стилусом по экрану», а работа мозга и мелкой моторики. Одним из вечеров я попросил Никиту посидеть спокойно, чтобы я смог зарисовать его. Мне давно хотелось запечатлеть его. Я долго не мог собраться с мыслями, чтобы попросить его об этом и вот наконец… Он сидел всё в том же кресле, закинув ногу на ногу. На колене лежала книга, которую он придерживал рукой. Другая рука, сжатая в кулак, подпирала голову. Он не смотрел на меня и свет, что оттенял его силуэт со спины, не позволял увидеть большое количество деталей. Но я увидел одно — Никита смущался. Его щеки были розовыми, а губы поджатыми. Я никогда не видел его таким. Да и в целом наедине он отличался от себя обычного. Каким бы дружелюбным он ни казался посторонним, он всегда был одинок. Он не подпускал к себе близко никого. Ни девушек, ни парней. Мне хотелось бы верить, что то, что мы сейчас сближаемся, не результат его самобичевания и грызущего чувства вины. Я бы хотел, чтобы он искренне хотел дружить со мной. Хотя бы дружить. На большее я не мог и надеяться. За днём шел день, за неделей неделя, и вот в конце января меня преспокойно выписали из больницы. Врач порекомендовал поменьше волноваться и постараться не трясти головой, чтобы не сделать хуже. Но я чувствовал себя намного лучше, чем было изначально. Я уже не тупил, когда слышал или читал длинные предложения. Не тратил кучу времени чтобы сформулировать свои мысли. Не залипал в одну точку, глядя сквозь стены. Я наконец-то вернулся. Вернулся и в голову, и домой. Дома меня встретила мама и Сабина в компании горы фастфуда и кайфового фильма ужасов. Мы проболтали весь вечер и половину ночи, а затем все втроем уснули на диване в зале. Ни одна из них не поднимала тему больницы или Никиты, не спрашивали о чем-то личном. И я безумно благодарен тому, что в моей жизни такие понимающие люди.

***

      А дни летят, как шлюхи с небоскрёбов. И вот уже конец марта на дворе. На юге нашей огромной страны уже цветут деревья и цветы, всё кругом зелёное. Но мне повезло родиться на севере. Снега в Питере уже нет, но всё равно холодно, сука, неимоверно. Вроде на улице нулевая температура, но ветер такой, что мёрзнут даже кости. Вот она, цена жизни в городе, построенном на болоте. Я пробродил по городу несколько часов, чтобы прикинуть, что может понравиться Никите в качестве подарка. Замёрз, как цуцик*. Казалось, что еще немного и я превращусь в ходока из Игры Престолов. Пройдя в кофейню, я достал телефон и набрал номер мамы. Затем номер Сабины. Я попытался посоветоваться с ними, но они в один голос сказали, что я должен был заметить что-то, что нравится Никите. Проблемой было то, что общаться мы начали относительно недавно и, к моему сожалению, все общение прошло в больнице. Нет, мы конечно же общались и после моей выписки, но уже не так близко и не так часто. В основном всё ограничивалось стенами колледжа. Ах да, и еще судом, прошедшем на прошлой неделе. В зале суда я увидел Лизу. Впервые за всё то время, что я провел в больнице. Ни мама, ни врачи не пускали её ко мне в палату. Её лицо было заплаканным, а вид несчастным. Но мне было не жаль ни её, ни её семью. Она подошла ко мне перед заседанием и пыталась извиняться, но я ничего не ответил ей. Не хотел ничего говорить. Я достаточно помучился из-за всего этого. Никита отвел её в сторону тогда и о чем-то недолго разговаривал. Я не смог расслышать ни одного слова, да и мне было всё равно. Он вернулся ко мне и в знак поддержки сжал моё плечо. Он был моим свидетелем. Он и еще пара человек из толпы, что стояла неподалеку. Братцу Лизы дали восемь лет за нанесение тяжких увечий по предварительному сговору. Второму, из-за того, что он меня не тронул, дали условно пять лет за пособничество. И с обоих взыскание немаленькой суммы за моральный ущерб. Эти деньги здорово помогли нам. Матери пришлось залезть в долги, чтобы лечение прошло с минимальными последствиями. В результате травмы у меня лишь ухудшилось зрение, во всем остальном я вернулся в изначальное состояние. Не критично, но пришлось сменить очки на бОльший минус и теперь приходится носить их постоянно. Идея для подарка осенила меня в метро. Я успел полностью разочароваться в своей сообразительности и решил, что отправлюсь на день рождения с пустыми руками. Лучше деньгами подарить, может хоть сам придумает, что купить. Но в вагоне я увидел девушку, которая читала бумажную книгу. «Вот оно» подумал я и помчался в ближайший книжный. Вечером я уже сидел за столом в квартире Никиты. Гостей было совсем мало. А если быть точнее, то была Марина с своим парнем Сашей, я и Ира, одногруппница Ника. Она смотрела на меня с некой брезгливостью, словно я какой-то кот помойный и не достоин сидеть с ней за одним столом. Я решил, что не буду акцентировать на этом внимание. Никиты дома еще не было. Мы с Мариной занимались оформлением стола и параллельно болтали ни о чем, Саша был занят украшениями для квартиры, а Ира просто залипала в телефоне, сидя в углу кухни. Я не мог понять кто она для Никиты и что она вообще здесь делает. Она не помогала нам ни с готовкой, ни с оформлением. Она с нами не разговаривала, только пялилась на меня и тихо фыркала под нос. Марина же пожала плечами, когда я кивнул в сторону Иры. Видимо, она тоже была не в курсе происходящего. — А что ты подаришь Нику на др? — после недолгого молчания спросила Марина, перекладывая салат из контейнера в красивую глубокую тарелку. — Книгу. Ему, вроде как, нравится читать. По крайней мере когда он приходил в больницу, мы часто читали что-то из того, что он приносил с собой, — пожал плечами я и принялся мыть посуду. — Да, ты прав, — хохотнула Марина, — Ник — книжный червь. Будь у него отдельная комната, он бы сделал из неё библиотеку. Большая часть его книг сейчас лежит в моей квартире, закрытые за семью замками, чтоб квартиросъемщики не посмели их испортить. Ну, а то, что для него особенно ценно лежит в его комнате на полке. И та уже от веса книг валится. — У тебя есть квартира? А почему вы тогда живете вместе? — не отвлекаясь от своего занятия, отозвался я. — А вот это он расскажет тебе сам, если захочет, — ответила Марина и подмигнула мне, — кстати, тебе идёт твоя новая стрижка. — Ага, но с длинными мне было лучше. Особенно, если учитывать мою схожесть с… как его… Неджи? — Вау, ты запомнил! — с восторгом сказала Марина и, подскочив ко мне ближе, схватила меня за плечи, — да, в этом ты прав. Я бы предпочла, чтобы у тебя были длинные волосы. Но тут уже решение меня не касается. —Я отращу их снова, не переживай, — улыбнулся я, глядя на девушку. Она всегда была такой озорной с некоей бесинкой в глазах. Пышные формы никогда не смущали её, как многих девушек, и она могла позволить себе одеваться так, как ей нравится. Сегодня, например, она была одета в теннисную белую юбку и белое боди, поверх которого была надета белая вязанная кофта с спущенным плечом. Честно говоря, я даже слегка восхищался её простотой и позитивом. Или завидовал. Примерно в восемь вечера дверь в квартиру открылась и Марина с Сашей, с хлопушками на перевес, вылетели в коридор. Они громко поздравляли Никиту, запуская конфетти по квартире и дудя в праздничные свистоперделки. Ник же скромно улыбался и принимал бессовестные объятья. Стоило ему появиться в радиусе поражения, как Ира изменилась в лице. Она перестала недовольно фыркать, заулыбалась и, неизвестно откуда вытащив подарок, растолкала всех и повисла у него на шее, звонко целуя в щеку. Я стоял позади возле стены и, покачивая стаканчик с колой в руках, наблюдал за этим цирком. Именинник устало выглядывал из-за плеча Иры и, поймав на себе мой взгляд, измученно улыбнулся. Я искренне улыбнулся в ответ. Он шел с тренировки, как сказала Марина, и единственное, чего он наверняка хотел, это спокойно выпить и посидеть с друзьями. Но получил то, что получил. Мы сидели на кухне и играли в имаджинариум. Свет приглушен, под потолком подвешен дискошар, который пускал вокруг яркие проблески разноцветных огоньков, а в центре стола стояла лампа с теплым светом, благодаря которой мы могли разглядеть карты. Я медленно попивал колу из своего стакана, ведь алкоголь мне было нельзя из-за приема препаратов. Остальные же пили виски. Лица присутствующих постепенно краснели от жары и алкоголя, разговоры становились все более раскрепощенными, а ассоциации в игре превращались из обычных в развратные. И всё бы ничего, если бы я ни наблюдал за тем, как Ира бесцеремонно распускает руки относительно Никиты. Нет, он конечно же мне ничего не должен. Те прикосновения, что были между нами в больнице, тот разговор ночью и дальнейшее общение не гарантировали мне абсолютно ничего, кроме некоего подобия товарищества или, возможно, дружбы. Но я ничего не мог с собой поделать. Мерзкий мелкий червячок под названием «ревность» не давал мне сосредоточиться ни на чем, кроме её прикосновений к его колену. Я с силой сжимал кулак под столом, лишь бы никто не заметил моих чувств, кусал изнутри щеку, чтобы физическая боль перекрыла то, что чувствовала моя душа в данный момент, старался не смотреть на то, что происходило между ними. Почему он не отталкивает ее? Может, они вместе? — Ну что, братишка. Теперь ты совершеннолетний. Останешься в этой квартире совсем один. Кто знает, может совсем скоро у тебя здесь кто-нибудь появится, — сказала Марина, очень явно подмигнув Никите. Кто-то аккуратно пнул меня в колено под столом. Я подозреваю, что это была она же. — Заведу себе собаку, наверное, — пожал плечами Никита. На нем неизменно была рубашка. Сегодня черная с крупным белым кайфовым принтом, состоящий из мотыльков, месяцев, звезд и гадальных карт таро. Не то что бы я увлекался всей этой эзотерикой, но мне нравилось это сочетание. Рукава рубашки были закатаны и открывали для взгляда сухие предплечья с выступающими напряженными венами. Его аристократичные длинные и тонкие пальцы были безупречным завершением таких прекрасных рук. Хочу нарисовать их, подумал я в эту секунду, — Или, может, сфинкса. Только вот вязать я не умею, а ему однозначно понадобится теплая одежда. Как никак тут зимой прохладно. — Да нафига тебе шить? В зоомагазинах много всякой крутой одежды для питомцев продается. Найдётся и для сфинкса, — поддержал его идею я. В ответ на что получил мягкую улыбку парня. — Фу, гадость какая, — вдруг высказала своё «фи» Ира. Её лицо скорчилось в куриную жопку, а верхняя губа приподнялась, словно в оскале, приоткрывая немного кривые зубы, — они ж на крыс похожи. И хвост их этот… Ужас. — Не больше, чем …— начал было я, но вовремя остановился. Мне не хотелось испортить день рождения Никиты своими высказываниями. Забавным стало то, что он тихо фыркнул и рассмеялся, поняв к чему я веду. — Че ты там сказал, лысый? — фыркнула Ира. Да, после моего возвращения из больницы по колледжу пошло прозвище «лысый», ведь из-за операции мне пришлось побриться почти налысо. Этот факт сильно беспокоил меня, ведь помимо того, что я потерял свои драгоценные волосы, на голове остался некрасивый кривоватый шрам. Он не был выпуклым или большом, но на фоне отрастающих темных волос сильно выделялся. Когда я разглядывал его, в моей груди сжимался тугой ком горечи и сожаления, — какого хуя он вообще тут забыл, Никита? — обратилась она к парню, толкнув его в плечо, а затем повернулась ко мне, — он тебе ничем не обязан. Нехуй тут вообще из себя друга строить. То, что он защитил тебя от тех отморозков — ничего не значит. Шёл бы ты отсюда… — Пойдём, переговорим, — вдруг строго сказал Никита, поднимаясь из-за стола. Обращался он явно к Ире. Та, не раздумывая ни секунды, поднялась и последовала за ним на балкон, хватаясь за его руку. На окне, что отделяло нас от балкона, висела черная тюль и, из-за темноты на улице, я почти ничего не мог разглядеть. Да и не пытался. Разве что только чуть чуть. Никита подошел к окну, открыл его, закурил и после глубокой затяжки что-то тихо начал говорить Ире. Он не смотрел на неё. Сначала она стояла и так же тихо отвечала ему, но затем подошла ближе и, резко дёрнув его за плечо, впилась в его губы своими. Увидев это я на секунду зажмурился и, сжав челюсти, отвёл взгляд. Марина посмотрела на меня с сожалением и, положив руку на мою руку, лежавшую на столе, аккуратно её сжала в знак поддержки. Санёк же тихонько покачал головой, не вмешиваясь в происходящее. Кажется, все вокруг понимали мои чувства. Все, кроме меня самого. Уже через минуту Ира выскочила с балкона, а затем и из квартиры, громко хлопнув дверью. Её лицо было красным, как у Лизы на Новый год, когда та так же сбежала из моей комнаты. Но Ира не повысила голос даже на децибел, что было не похоже на девушек в целом. Никита же вернулся к окну и продолжил курить. Марина легко толкнула меня в плечо, подмигнула и, поднявшись, покинула кухню вместе с Сашей. Я некоторое время обдумывал произошедшее и никак не мог решить: пойти ли мне к Никите или оставить его одного? Каждый человек по разному относится к подобного рода ситуациям. Кому-то нужно остаться наедине с собой и поразмыслить над произошедшим, а кому-то нужно быть с кем-то, чтобы поговорить. Каким человеком был я? Ко мне в новогоднюю ночь пришла Сабина и, не спрашивая о личном, просто побыла со мной. Да, стало легче. Но была ли нужна Никите компания в данный момент? Из дебрей свои собственных мыслей меня выдернул щелчок входной двери. Видимо, ребята куда-то ушли. «Может, за алкоголем?» подумал я и поднялся со своего места. Захватив с собой подарок, что лежал в моем рюкзаке, я пошел к виновнику торжества. Я вошел на балкон и прикрыл за собой дверь, чтобы не впускать в квартиру сигаретный дым. Балконом это место было назвать сложно, слишком широкое помещение. Скорее, лоджия. Она была, судя по температуре внутри, утеплена. Боковые стенки сделаны из дерева и покрыты лаком, с стороны входа лежало кресло-мешок, рядом с ним — пепельница. В центре, от стенки до стенки, раздвижные окна, по типу как в японии, только не бумажные, а стеклопакеты. Вместо штор или тюли, как было у моих родственников, тут были жалюзи металлического цвета. С другого конца лоджии было сделано некое подобие дивана с мягким подголовником. С краю лежал плюшевый свёрнутый плед, заменявший подушку. Лечь на этот диван было почти невозможно, но с комфортом развалиться в полусидячем положении — легко. Над диванчиком висела небольшая полочка с цветами. В темноте было плохо видно, но судя по всему они были живыми. Когда я подошел ближе, лицо Никиты было освещено телефоном, а на губах появилась ехидная улыбка. Он отключил его и убрал в задний карман на джинсах. Я же молча подошел ближе и встал рядом, опираясь на подоконник. Я вдохнул свежий весенний воздух и, слегка расслабившись, заговорил: — Как ты? — Теперь хорошо, — тихонько хмыкнув, ответил он и протянул мне пачку сигарет. Я отрицательно махнул головой и вдохнул свежесть еще раз полной грудью. — Почему «теперь»? — Потому что… Я избавился от занозы в заднице. — Разве ты не должен быть расстроен из-за того, что расстался с девушкой? — Она не была моей девушкой. Я не смог бы сделать её счастливой. А свой выбор я уже сделал, — ровным голосом ответил Никита, не глядя в мою сторону. Он всматривался куда-то вдаль, словно выискивая ответы на все вопросы человечества. Или просто пытаясь уйти в свои мысли. Я же задумался на минуту. Ведь это было похоже на мои слова, которые я говорил Сабине в Новогоднюю ночь. — Извини, если я лезу не в своё дело. Мне бы не хотелось, чтобы тебе было не комфортно рядом со мной, — тихо проговорил я, глядя на яркие ночные звёзды. Некоторые из них изредка падали, показывая нам и всем, кто наблюдал за ними сейчас, красоту небес. — Не парься. Мне по кайфу в твоей компании. Ира была никем, никем и осталась. Её старания ни к чему не привели. А вот последние слова, сказанные за столом, привели к не очень приятному для неё исходу, — ответил мне Никита так же тихо, как говорил и я. — Значит, ты… позвал её побеседовать из-за меня? — Угу. Она может говорить все, что угодно обо мне, но не о моих друзьях или семье. Да, это давно заезженная фраза, но я действительно придерживаюсь этой идеологии. Он замолчал. Мы стояли так и наблюдали за небом, пуская в свободный полёт тучки пара изо рта. Становилось холодно. Мартовский ночной мороз не оставлял шансов никому, кто оделся не по погоде. Мы, к сожалению, были в их числе. — Звезды такие красивые. И так быстро падают. Невозможно загадать желание за ту секунду, что они летят, — задумчиво произнёс Никита, спустя минут десять молчания. Сигарета в его руках потухла уже давно и он просто держал своими тонкими пальцами окурок, словно это было чем-то успокаивающим. — На самом деле то, что мы принимаем за звезды — это не более, чем огромный раскалённый камень, летящий где-то в космосе. Пока он летит, нагревается настолько сильно, что вспыхивает яркими полосками и начинает светиться. Иногда из этих вспышек получается огненный хвост, состоящий из газа и камней поменьше. Проходит мгновение и камень сгорает, а его звёздный след исчезает. Такие частицы межпланетной пыли называются метеорами. А мы, как дураки, восхищаемся их красотой. — Ты всегда такой душный? Или только со мной? — спросил Никита, поворачиваясь ко мне. Я повернул голову и увидел его глаза, которые он мог бы спрятать в темноте помещения, но свет, который пускал по квартире дискошар слишком отчетливо отражался в его глазах, добавляя некоторую… трогательность, что ли. Его глаза блестели и были похожи на звёздное небо. Я улыбнулся. — Так вот, что называют «душный». А я думал, что просто делюсь с тобой интересным фактом. — Ты напомнил мне сейчас Шелдона Купера из Теории Большого Взрыва. Он тоже душнила, — усмехнулся Никита. Мне нравится его улыбка. — Да что ты? А я думал, что тебе интересно слушать мою рубрику «Интересные факты, о которых никто не спрашивал», — ответил я и рассмеялся. — Да, — ответил он мне, прикусив губу. Он затих и медленно отвел взгляд, — да, интересно. Продолжай. Я задумался в этот момент. Что-то было не так, но я не мог понять в чем дело. Я нахмурился и, аккуратно коснувшись плеча Никиты, повернул его к себе. Взгляд вернулся к моим глазам. В нем появилась невиданная мною ранее эмоция, которую я не смог распознать. Я какое-то время стоял, так и не убрав ладонь с его плеча, а затем просто сделал шаг вперед и обнял Никиту. В тот момент мне показалось, что это было нужно. Ему. И мне тоже. Буквально пару секунд он стоял, не шевелясь, но затем обнял меня в ответ и прижался так сильно, словно я был его спасательным кругом. Его руки легли на мою спину, крепко сжимая толстовку и футболку под ней. Он вжался лицом в моё плечо, несмотря на то, что он был чуть выше меня, и тяжело задышал. Я аккуратно перевёл правую руку с его напряженной спины на голову и начал потихоньку гладить его белоснежные волосы. Я перебирал прядку за прядкой, накручивал на указательный палец, отпускал и снова накручивал. Отчетливый запах сигаретного дыма медленно выветривался из помещения. Начали проявляться древесные нотки вперемешку с цитрусом, исходившие от туалетной воды на теле Никиты. В смеси с ароматом его тела… Голова закружилась и я ухватился за парня сильнее. Я всегда считал, что вот эти описания в любовных романах о том, что «ноги подкосились и я была готова упасть в обморок» всё чушь и ничего общего с реальностью не имеют, но оказался неправ. И впервые в жизни я был рад этому. Я стоял на этой холодной лоджии в темноте в обнимку с человеком, которого люблю… Стоп, люблю? Эта мысль пронзила меня так резко, словно пуля пронзает тело. Я зажмурил глаза, чтобы внимательнее сконцентрироваться на мыслях в своей голове. Чтобы со всех сторон обдумать то, что появилось в них секунду назад. Я столько времени уходил от этого умозаключения, что сейчас оно казалось самым элементарным из всех, что когда-либо посещали мою дурную головушку. Я так часто гасил саму идею моих чувств в зародыше. Я боялся. Но сейчас… В голове появился шум, уши заложило, как от громкого хлопка крупнокалиберной бомбочки, а ладони напряглись. Я не заметил, как пальцы сжались на прядях Никиты и очнулся лишь тогда, когда он тихонько простонал, всё еще крепко утыкаясь в моё плечо. Я ослабил хватку, но сердце уже успело застучать сильнее и быстрее, чем обычно. Этот звук, который я только что услышал… Этот тихий стон… Господи, я был трезв на двести процентов в этот вечер, но происходящее со мной так сильно пьянило мой разум чувствами, которые я испытывал ярко, как никогда ранее. Так не было никогда и ни с кем. Ни с Настей, ни с Лизой… Ни с кем. Блять! Я попытался медленно отодвинуться от Никиты, отпустил свои объятья, но он лишь вцепился сильнее и тихонько прошептал мне: — Позволь мне… побыть с тобой так еще… немного. Пожалуйста, — если бы мы не находились сейчас в идеальной тишине, я бы, наверное, не услышал его слов. Но мне повезло. Я приобнял его снова. — Мы простудимся, если продолжим стоять вот так. Садись на диван, я закрою окно и приду к тебе. Хорошо? — мне не хотелось терять ту тонкую нить связи между нами. Не хотелось нарушать ту тишину, что воцарилась в этом крошечном мире, где были только мы сейчас. Поэтому я шептал так же тихо, как и он. А после короткого положительного кивка отпустил. Никита сел на диван, слегка зажавшись, и опустил взгляд в пол, скрывая глаза за прядями волос. Я же аккуратно, стараясь не нарушать тишины, закрыл окно. Холодный ветер и мартовский мороз перестали с такой легкостью проникать в помещение и это не могло не радовать. Я поднял плюшевый плед со странным ярким принтом с дивана и, развернув его, накинул Никите на плечи. Сев на край диванчика я тут же почувствовал, как Никита залезает назад, ближе к стенке, завлекая меня в некое подобие кокона. Он сел позади, раздвинув ноги и положив их по обе стороны от моих бёдер. Поправил плед так, чтобы он закутывал не только его, но и меня. Никита придвинулся ближе и обнял меня, кладя ладони на мою грудь и прижавшись щекой к спине. Затем он аккуратно потянул меня назад, чтобы я мог опереться на него. Было не очень удобно, если быть честным. Но в тот момент мне было наплевать. Я был действительно счастлив.