ИНЫЕ

      Остальные две недели нашего пребывания в деревне прошли, не постесняюсь этого слова, прекрасно. Несмотря на то, что большую часть времени мы провели за работой: копались в огороде, то тут, то там ремонтировали домашние постройки, красили дом, собирали колорадского жука, ставили столбы для гамака, помогали деду строить круглую беседку и много чего еще, времени на то, чтобы просто порезвиться, как малые дети, тоже было вполне достаточно. Тем более, что ничто не мешало нам дурачиться прямо во время работы.  — Ник, надень перчатки, руки в земле застудишь и кожу испортишь, — я попытался сделать строгое лицо, но вид Никиты сверху вниз заставил губы расплыться в улыбке.  — И что? Сдались мне эти руки, — фыркнул Ник, быстро окинув двор глазами и притянув меня за руку, заставил присесть рядом. Он был явно не очень доволен тем, что в такое пекло приходится копаться в земле, но делать было нечего, потому он сдерживался. — Дрочить будет неприятно, — я достал перчатки из своего заднего кармана и взяв руки парня в свои, стал ему их одевать.  — Ну, это да, весомый аргумент. Но я думаю, что ты с этим справишься не хуже меня,  — как только я закончил, он ещë раз бегло осмотрелся и наклонившись так, будто шепчет мне что-то на ухо, мазнул губами по моей щеке. — Спасибо за заботу, дорогой.  — Дурак, — буркнул я, заливаясь румянцем. — Вдруг кто-то увидит.  — Я сделаю всë, чтобы этого не произошло, — тут же заверил он.  И отлично оправдал свои слова: в спонтанный момент, он мог то утянуть меня куда-то в кусты, то специально отстать от всех, то схватить за руку и затащить в уромный уголок. В комнате, за деревом, в бабушкином погребе…  Это было похоже на игру в азартные прятки. Не поймали один раз — хочется испытывать судьбу снова и снова. Единственное время, когда мы могли расслабиться и вообще забить на конспирацию — вечер и ночь. Сабина, конечно, возмущалась, что мы прямо перед ней устраиваем “щенячьи нежности”, как она это называет, но по ней было видно, что на самом деле она не особо против. Мне вообще кажется, что в ней постепенно назревает яойщица. Ник даже отметил, что она становится похожа на Марину: эти странные яойные шуточки, горящие глазки, которые она старательно прячет от нас, неоднозначные намеки. Скорее всего эти двое станут лучшими подружками, просто на основе нашей парочки.  Что же касается Сабины и Никиты…  Они и сами уже почти как Шерочка с Машерочкой. Нет, ну как им не надоедает постоянно строить планы, как меня уложить в постель? И, главное, Сабина так активно сочиняет стратегии, будто заваливать меня будет она сама.  — Слышал?  Сабина сказала, что мне надо тебе подарить огромный букет пионов и сводить в картинную галерею, тогда ты согласишься, — шептал мне Никита, когда все уже улеглись. Этот засранец, после того, как почти полчаса болтал с моей подругой, хотя обычно он особо разговорчив, залез ко мне под одеяло и пристроился, как любит, у меня на груди. Я устроился поудобнее и обнял его. — Чтобы я согласился, тебе не надо так заморачиваться, — заверил я его. Последнее время я уже не так сильно смущаюсь, когда Никита говорит об этом. Раньше даже от самого маленького упоминания меня бросало в краску и я не мог ничего сказать. Ник активно этим пользовался, снова и снова заставляя меня смущаться, но теперь я игнорировал это. Должен же я хоть когда-то давать отпор? Да и человек привыкает ко всему. Никита ничего не ответил, только ткнулся носом мне в шею.  — Раньше ты не был настолько тактильным, — прошептал я с улыбкой, когда Никита стал ластиться, щекоча меня носом и пушистыми ресницами. — Раньше я не был так влюблëн.  Одна фраза, которую Ник вбросил так просто, ускорила моë сердцебиение, а он, конечно, заметил это.  — Влюблëн, — повторил он, а я глупо спрятал лицо в руки. — Хэй, куда ты прячешься? Он с улыбкой раскрыл мои ладони и приподнялся, целуя меня сперва в щëку, потом в висок, в лоб, в нос и только после этого слегка касаясь моих губ.  — Вот гад, — буркнул я, когда Ник с ухмылкой отстранился. Я схватил его за ворот футболки, притянул обратно и нормально поцеловал.  В том, что мой парень реально ловит кайф, заставляя меня смущаться и краснеть, я окончательно убедился после похода на рыбалку.  Дед в тот день был явно в особо приподнятом настроении, так как он насвистывал какую-то песенку, сидя за рулем. Он безжалостно ворвался на летнюю кухню, поднял нас в пять утра и потащил с собой, ничего не объясняя. То, что нас подняли именно на рыбалку, мы поняли уже по прибытии на место, что находилось в паре часов езды от деревни: это была широкая и очень глубокая река, впадающая в огромное озеро, на берегу в ряд стояли небольшие рыбацкие домики, а возле некоторых из них были привязаны лодки и небольшие катера разного уровня кошелька. Я, конечно же, сразу узнал это место, ведь в детстве был здесь не раз и, несмотря на то, что нас подняли в такую рань, я был доволен. Ник же, когда сообразил в чем дело, с интересом разглядывал пейзажи, хоть и выглядел сонным. Пройдя в домик мы наскоро позавтракали чаем с бутербродами, переоделись в привезенную с собой защитную одежду, резиновые сапоги, москитные шляпы, взяли с собой пару шарабанов с необходимыми вещами по типу червей, прикормки, крючков для удочек и кучи других приблуд, сели в надувную лодку и отправились покорять водные просторы. Несколько часов мы с периодическими перемещениями пытались ловить рыбу и у нас с дедом все получалось очень даже неплохо, а вот Ник, попытав удачу пару раз, решил, что это занятие не для него. Дед смешно фыркнул на это заявление, но комментировать не стал.  — Даня тоже с тобой на рыбалку не ездил никогда. Говорил, что это фигня, а не занятие, — попытался я защитить Никиту. — Зато ты каждый раз просился. Причем я помню, что тебе было похуй куда со мной ехать. На работу? Погнали! На охоту? С удовольствием! Рыбалка? Дайте две! — ответил мне дед, широко улыбнувшись. — Я всегда был рад брать тебя с собой. Когда помру — передам тебе все свои удочки. И ружья тоже. — Тьфу на тебя, дед. Помрет он, — фальшиво плюнул я, хмурясь. Конечно же меня неоднократно посещали мысли о смерти деда и бабуленьки, ведь они не молодеют и однажды это произойдет. Но мне так хотелось верить, что это произойдет не скоро. — Молод ты еще и горяч! — воскликнул я, вскинув руки к небу, на что Никита рассмеялся. — Я в свои шестьдесят тоже буду так говорить, — прокомментировал мои слова он. Ник сидел рядом с мотором и насаживал на крючок моей удочки очередного червя. Его великолепные тонкие пальцы были испачканы в земле, но меня это нисколько не смущало. Захотелось поцеловать их, несмотря ни на что, но я, естественно, держал себя в руках. — С выходом на пенсию жизнь не кончается, парни. Что бы там ни говорили другие, после пятидесяти еще очень даже насыщенная жизнь. — Ага, это ты про бабу Зину говоришь? — поддакнул я и закинул удочку в реку.  — Бабка рассказала? — слегка разочарованно спросил дед и вытащил из воды на дно лодки очередную пойманную сорогу*. — В общих чертах.  — Не было у меня с Зинкой ничего. Мы просто нашли темы попиздеть, а бабка скандал учинила. Я тогда неделю на летней кухне жил. Зимой, когда на улице было минус двадцать. Думал там и окочурюсь. Благо летом печку ремонтировал, хоть какое-то тепло было — рассказал нам дед, слегка хмурясь. Но потом махнул рукой. — Зато какая байка крутая. — Ты не парься, я не осуждаю. Кто я такой, чтобы учить тебя жить? — сказал я и улыбнулся. Дед подошел ближе и сгреб меня в неловкие мужские объятья. Я успел лишь крякнуть от силы сжатия и чуть не выронил удочку. Вечером, прибыв обратно в рыбацкий домик, мы переоделись в нашу одежду, в которой приехали сюда, сложили улов в опустевший шарабан, почистили пару рыбин, картошку, морковку, лук и сварили котелок ухи на ужин. По лицу Никиты я понял, что он был удивлен вкусу получившегося супа. — Офигеть, я такой вкусной ухи никогда не ел! — воскликнул он и широко улыбнулся. Я был настолько счастлив видеть его таким, что поймал себя на мысли, что готов хоть всю жизнь питаться этой ухой, чтобы улыбка не сходила с лица Ника. Лицо деда так же озарилось теплой, отеческой улыбкой. Когда из леса над гладью воды начал спускаться туман, а небо начало темнеть, мы принялись готовить спальные места. Дед улёгся почти сразу и громко засопел, мы же остались посидеть возле костра на небольшой полянке напротив домика. На свежую кровь в здешних местах тут же слетелись комары, пытавшиеся пусть и не покусать нас, но унести точно. — Блять, сожрали, — сказал я, скривившись и не удержавшись от того, чтобы хорошенько почесать красный распухший укус на шее. — Надо поискать полынь или мяту, кинем в костер и они свалят, — я поднялся с места, захватив с собой налобный фонарик. Москитные шляпы мы недальновидно оставили в домике и беспокоить уставшего за день деда не хотелось, потому я отправился на поиски заветных трав. Ник подкинул еще дров в костер и пошлёпал за мной. — Откуда ты знаешь, что эти травы помогут? — тихонько спросил он. — И как выглядит эта… полынь? — Я в детстве много времени с дедом проводил, он и научил. У полыни жëлтые, такие, невзрачные цветки, у которых нет лепестков, не трудно узнать. Запах у нее на любителя и, хоть растение и ядовитое, но имеет несколько полезных свойств. Например отпугивать кровососущих тварей, а еще имеет противомикробное действие. А еще полынь выделяет масла и если ты им намажешь место укуса, то оно перестанет чесаться.  — Чувствуешь? Душно стало, — хохотнув, попытался меня подколоть Никита. — Ты спросил сам. Наслаждайся, — ответил я, пожав плечами, и направился обратно к домику в надежде на то, что рядом с ним или в поле неподалеку будет расти необходимый мне цветок. Так и оказалось: куст полыни мы нашли прямо за соседним рыбацким домиком, очевидно, пустующим. Я сорвал несколько веточек и собрался было уже идти обратно, как Ник оказался рядом в мгновение ока, шумно впечатал меня в стену спиной, прижался ближе и прошептал прямо в губы: — Я ждал этого весь чёртов день. Отвечать ему я не стал, а лишь сократил расстояние между нашими губами до нуля, захлёбываясь в собственной страсти, что образовалась почти мгновенно и так яростно переплеталась с его. Чего таить, я жду этого не то что “весь чëртов день”, я ждал этого каждый чëртов миг. Каждое умелое движение его губ и языка взметало внутри меня ворох чувств снова и снова, заставляя появляться внизу живота тугой ком возбуждения. Я отпустил пучок полыни, который тут же упал на землю, и обнял Никиту, прижимая еще ближе к себе. Наши ноги переплелись и его колено, стоявшее между моими, очень чувственно уперлось в мой пах. Ощутив это, я тихонько простонал, на что Ник прикусил мою губу. Голова уже почти не соображала, руки гуляли по его телу, оглаживая под одеждой нежную горячую кожу, по которой мгновенно побежали мурашки и казалось, что не существует ничего, кроме его горячего рта и тела. Но это не могло продолжаться вечно: мы услышали громкий скрип двери нашего домика и тяжелый, грубый кашель деда, от которого сердце пропустило удар. Мы находились в темноте за соседним домиком и только поэтому не отпрыгнули друг от друга, как ошпаренные. Хотя, честно говоря, мне и некуда было отпрыгивать: Ник перекрыл мне любые пути отступления, поставив по обе стороны от меня руки. Прервав поцелуй, он снова прошептал мне в губы: — Как неловко сейчас будет выходить с красными лицами и покусанными губами из кустов. Я в ответ лишь нервно и вовсе не весело хихикнул и после того, как Никита сделал шаг назад, я поправил одежду, поднял кустик полыни, который лежал возле наших ног, и почти уверенным шагом направился на свет костра. Внутри всë затрепетало, но теперь уже не от возбуждения, а от накатившего лëгкого страха, ведь ещë бы чуть-чуть, если б только не темнота, нас определëнно поймали бы.  — Ты чего не спишь, дед? — решил спросить первым я, когда мы показались возле домика. — Да чет не спится. А вы че по кустам шарахаетесь? — спросил он. Я на мгновение опешил и наверняка покраснел до кончиков ушей. Моим счастьем было то, что на улице было уже достаточно темно, а костер очень сильно искажал цвета вокруг. Если он поймет … Если дед узнает — это разобьет ему сердце. Даже может в прямом смысле. Нельзя.  — Да нас комары сожрали. Полынь искали ходили, чтоб в костер кинуть. Мяту то в таком месте днем с огнем не сыщешь, — заметив мое смущение проговорил Ник и широко улыбнулся, поглядывая на меня ехидным взглядом. Именно в этот момент я понял, насколько большое удовольствие ему доставляет мое смущение. Желание врезать ему вновь вылезло откуда-то из глубин моего пока здравого рассудка. Его шуточки точно когда-нибудь плохо кончатся!  — Хорошая идея. Сам догадался?  — Не, это мне Марк рассказал. Хотел сам пойти, но одному шляться по кустам в лесу опасно. — Все верно, — ответил дед и лыбясь взял полынь из рук Никиты, а меня потрепал кулаком по волосам. — Моя школа!  Спать этой ночью мы так и не легли. Мы снова переоделись в защитную одежду, сняли с лодки мотор и, усевшись в нее, поплыли по реке, тихонько перебирая веслами. Туман хоть и лежал над гладью воды, словно пуховое одеяло, но был не очень густым и потому то тут, то там было видно либо плавающих рыбаков, либо костры, разожженные на берегу. Мы с Ником тихо беседовали, обсуждая разные темы, слушали, как плещется вода, потревоженная веслами, как щебечут в глубине лесов птицы, и просто наслаждались моментом. Дед же нас лишь слушал и изредка рассказывал какие птицы поют теми или иными мелодиями.       Хоть в целом две недели в деревне и пролетели почти как одно мгновение, оставляя после себя по большей части позитивные воспоминания, но и без сомнительных ощущений не обошлось. Все то время, что Женя находилась с нами в деревне, а это, между прочим, целая неделя, не проходило и дня, чтобы они с Ником не флиртовали. То они сидят на скамеечке возле дома и о чем-то болтают, то на летней кухне хихикают о чем-то своем, у них даже локальные шутки появились, понятные только им двоим, и не беситься по этому поводу я не мог. Да, головой-то я понимал, что совсем скоро она уедет и все это закончится, и  мне не хотелось, чтобы мои теплые чувства к родной тете переросли в ненависть или злость и потому я всë же решился поговорить. Одним из вечеров, когда все уже улеглись спать, а она осталась с нами, чтобы посмотреть кино, мы вышли вчетвером на улицу покурить, пока фильм прогружался. Женя тут же села  рядом с Ником на скамейку, прижавшись своим коленом к его, а мы с Сабиной стояли напротив, опершись о деревянную перегородку. Я, как бы ни хотелось именно в этот момент сделать заветную затяжку, которая должна была расслабить нервы, натянутые, как струна, сигарету не взял, хоть и было предложено подругой. Ник, что не могло не радовать, тоже отказался, мимолëтно кинув довольный взгляд, предназначенный лишь мне. Приятное тепло от этого взгляда тут же норовило разлиться в груди, но я не давал себе поблажку. Мы болтали, ждали, когда Женя и Сабина докурят и, когда они затушили окурки о пепельницу, все направились внутрь, кроме меня. Женя хотела было последовать за ними, но я ее остановил: — Жень, задержись, пожалуйста. Ник и Сабина тоже остановились, вопросительно переводя взгляд то на тëтю, то на меня, но я покачал головой, показывая, что их помощь мне не нужна. Пожав плечами, они нерешительно ушли внутрь.  — Что-то случилось? — обеспокоенно спросила Женя и села обратно на скамейку, глядя на меня снизу вверх. Увы, даже в такой позе я не чувствовал превосходства. — Да, дело в Никите. Мне не нравится ваш бесконечный флирт, — решил сказать в лоб я, глядя прямо ей в глаза. Ее тело, до этого момента напряженное, заметно расслабилось. Меня это ввело в некое недоумение. — Почему же?  — Он говорил тебе о том, что находится в отношениях сейчас. — Ну так его девушка об этом не узнает, если тебя это беспокоит. — Дело не в этом. — Как тогда наш с ним, как ты выразился, флирт тебя касается? — спокойным голосом спросила она, не разрывая зрительный контакт. Я подумал в этот момент, что, наверное, я дурак, раз не сказал ей об этом сразу. Если бы я это сделал, то этого разговора и моих негативных чувств, с которыми я долго боролся, не было бы. Но увы, что имеем, то имеем. Вдохнув, я всё же решился:  — Он в отношениях со мной, Жень. Вот как меня это касается, — проговорил я и дрожащими руками все же потянулся за пачкой сигарет, что лежала рядом со мной. Я достал одну и, чуть не выронив, подкурился. Женя нахмурилась, глядя на происходящее. — Вот как, — задумчиво сказала она и вдруг… улыбнулась. — А я все думала, когда же ты мне признаешься в этом. — В смысле? — вдруг встрепенулся я, пребывая в полнейшем недоумении и снова чуть не выронил сигарету.  — Ты правда думал, что я не заметила как вы смотрите друг на друга? Только слепой не увидит. — Вот оно что, — проговорил я и, сделав единственную затяжку, затушил почти целую сигарету. Отпустило, хоть и немного потряхивало, как на морозе. В голове эта информация укладывалась плохо. — И… как давно ты в курсе? — С первой же встречи, — в голосе Жени проскользнула нотка хвастовства. — Признаюсь, сначала я подумала, что мой мозг просто сыграл хуевую шутку и пытается подсунуть мне то, чего на самом деле нет. Потому и продолжила этот дебильный флирт с ним, чтобы понять, права я или нет. Стало понятно почти сразу, такого гневного взгляда от тебя я не видела давно, — хохотнула Женя и положила ногу на ногу. — Почему же тогда не прекратила?  — Мне стало интересно признаешься ты мне или нет. — Ник в курсе твоих махинаций с моими чувствами? — теперь уже ехидно сказал я и сложил руки на груди, пытаясь скрыть дрожь.  — Нет, он не в курсе. Думаю, что он просто старается быть милым с твоими близкими и поэтому так общается. И, честно признаюсь, это работает. Мама … То есть бабушка, души в нем не чает. Хотя думаю, что она тоже заметила, что вы не просто друзья. Главное перед дедом не спалитесь, а то у того крыша может с катушек слететь, — усмехнулась Женя, глядя на меня, и подкурила следующую сигарету. После щелчка капсулой до меня тут же долетел отвратительный запах ментола. Я поморщился. — И что ты думаешь по этому поводу? — мне правда было интересно, ведь Женя одна из самых близких для меня людей. Не то чтобы ее мнение относительно Никиты изменило бы хоть что-то, просто мне бы не хотелось, чтобы от нее исходила неприязнь к нему или к нам в целом.  — Я люблю тебя, Марк, — весëлый тон сменился на по-матерински ласковый — И если ты счастлив, то счастлива и я. Я не осуждаю ни тебя, ни ваши отношения, но и не одобряю. На нашем с тобой или с Никитой общении мое мнение никак не скажется, не переживай об этом. Но я хочу быть честной с тобой, мой любимый племянник, поэтому говорю тебе как есть. — Я это очень ценю, Жень. Спасибо, что сказала правду. Я тебя тоже очень люблю, — ответил ей я и, подойдя ближе, утянул ее в объятья. Как бы то ни было, я был счастлив от того, что признался. Еще один камень, лежавший на душе, пал, освобождая место для новых чувств. Это не могло не радовать. — Скажешь ему? — пробубнила Женя, уткнувшаяся в мою грудь. — Если ты не против. — Не против. Будь счастлив, мой мальчик. После фильма Женя вернулась к себе, а мы, оставшись втроем, принялись обсуждать разговор с Женей. Сабина расхохоталась от всей этой ситуации. Как оказалось, она была в курсе того, что происходит. И вроде бы я должен был на нее злиться, но сил на это не осталось. Беседа с тётей далась мне тяжело. Каждое мое признание кому-либо высасывает из меня все соки, даже если после признания следует поддержка. Ник разочарованно протянул: — Ну воооот, больше меня не будет клеить милфа. Какая жалость. — Вообще она не милфа еще, — с важным видом вставил свое слово я, — MILF переводится, как “мамаша, которую я бы трахнул”, но она мамой еще не является. У нее нет детей. — Душноооооо, — в унисон проговорили друзья и рассмеялись.

***

За день до отъезда произошло пренеприятнейшее событие: Пуля все таки отошла в мир иной. Все то время, что мы находились в деревне, тема смерти и смертности то тут, то там всплывала. Помимо того разговора с дедом на реке мы еще ходили на местное кладбище, где были похоронены мои бабушки и дядя. Мы покрасили у них оградку, почистили могилы, привели в порядок участок, помянули их. Все, как положено.  Я, конечно же, не раз возвращался к этим мыслям и морально готовился все эти дни к тому, что это произойдет, но, как оказалось, готовиться бесполезно. Мы похоронили Пулю на заднем дворе и обложили могилу красивыми большими камнями. В душе тут же разлилась тоска и печаль, которые так давно меня не беспокоили и я был готов уже привыкнуть к этому прекрасному чувству безмятежности, но судьба решила иначе. Ник весь день был рядом со мной. Он ничего не говорил и лишь по возможности держал меня за руку. У меня же в голове бесконечно крутились флэшбэки, как много времени я проводил с этой собакой. Ей было уже пятнадцать лет, она ослепла и почти оглохла, последние дни она просто лежала и как бы я ни пытался ее накормить или хотя бы напоить - она отказывалась, хотя все еще пыталась вилять хвостом, когда я приходил к ней. После похорон я сел рисовать. Рисовал много почти не отвлекаясь. Бабушка и мама периодически приходили ко мне и пытались поддержать, но легче не становилось. Я и не думал, что смерть собаки меня так сильно может подкосить. Сабина же почти все время сидела на своей кровати. Они с Никитой периодически тихонько болтали о чем-то, но я не слышал о чем шла речь. Звук доходил до меня так, словно я находился под толщей воды, а взгляд был замылен. Казалось, что очки перестали помогать. На самом же деле глаза просто постоянно были наполнены слезами, но я не позволял себе их освободить.  На следующий день, когда мы уже уселись в поезд, я открыл твиттер и мой мир, и без того шаткий после предыдущей потери, просто разрушился в мгновение ока: Честера Беннингтона* нашли повешенным в собственном доме. Сначала я не поверил в эту новость, решил, что это очередной вброс и некоторое время листал новости в интернете, пока была связь. И только спустя несколько часов, когда связь появилась снова, я убедился в том, что это правда. И все бы ничего, ну умер и умер, люди умирают каждый божий день. Но Честер был человеком, на чьих песнях выросли целые поколения людей и я уверен, что вырастет еще не одно. И та бесконечная любовь, которую я взрастил в себе к его группе и к нему в частности останется со мной навсегда. То, как мне было больно в тот момент, знала лишь мама. Сабина смотрела на меня с недоумением и жалостью, Ник же, как и предыдущий день, был рядом со мной и держал за руку, и лишь мама, которая так же прочитала эту новость, пришла и заключила меня в объятья, сказав: “Мне очень жаль”. Я был благодарен и ей, и Нику, и Сабине, ведь мне действительно было тяжело. Судьба явно сыграла плохую шутку, одновременно свалив на меня эти утраты.  Рука почти автоматически делала шрихи по экрану, а мысли были далеко, поэтому я часто нажимал кнопку отмены: мне совсем не нравились эти неживые линии. Я настолько погрузился в процесс, что когда кто-то подошëл и положил мне руку на колено, я вздрогнул. Это, конечно, был Ник. Я даже не заметил, как он зашëл. Они с Сабиной уходили в купе мамы и Тëмы, дав мне побыть одному. Видимо, Никита не долго вытерпел. Хотя, может быть просто прошло уже много времени. Этого я не знал, да и не хотел знать. — Ты как? — просто спросил он, садясь рядом и тоже опираясь на стену спиной.  — Уже получше, — тихо ответил я, тут же пристраиваясь головой на его плече. Я взглянул на получавшийся рисунок и нахмурился. Казалось, что Честер выглядел неживым, как бы то ни звучало. Это меня расстраивало, хотелось добавить живости рисунку, блеска в глазах, может быть даже капельки пота на лбу, которые так часто можно было увидеть на его лице во время концертов, ни на один из которых я так и не успел попасть. — Рисование успокаивает, но мне не нравится, что выходит сейчас.  — Почему ты его рисуешь? Разве тебя это не расстраивает еще сильнее? — Так я выражаю свои чувства, свою грусть, боль и тоску. А еще запечатываю их в этом рисунке. Это помогает избавиться от чувств, пусть и не полностью. Надо срочно отвлечься. Рука Никиты нежно опустилась на мои волосы, слегка поглаживая. Привычного желания замурлыкать от этого незамысловатого движения, на удивление, не последовало. От этого я еще больше расстроился. Видимо, душа художника все же слишком ранима и от подобных новостей может сбиться с привычного уклада. — Отвлекись на меня, — с ласковой улыбкой сказал Ник и взял планшет из моих рук, кладя рядом. — Поговорим? Можешь говорить всë что душе угодно — всë выслушаю.  Я не сдержал улыбку и прикрыв глаза, тихо сказал: — Лучше давай вот так тихо посидим? Из тебя просто великолепный антистресс, — заверил я его сплетая наши пальцы.  Никита кивнул, и я почувствовал, как он положил свою голову на мою. Обычно, когда мы находились рядом, мой разум  всегда освобождался от тягостных и грустных мыслей, но сейчас даже присутствия Никиты было не достаточно, для избавления от боли в душе. Когда я внутри головы пытался думать о чем-нибудь хорошем, грустные мысли проскакивали, словно двадцать пятый кадр* в видео и портили всю атмосферу безмятежности. Меня это, безусловно, беспокоило. Нет, я не сомневался в том, что мои чувства к Никите все еще сильны и с каждым днем все больше крепнут, но именно сейчас тоска оказалась сильнее. С одной стороны хотелось остаться одному и рисовать, рисовать, рисовать… Пока руки не отсохнут и пока последняя капля боли не исчезнет. Но с другой стороны мне, как никогда, нужна была поддержка в данный момент. И я был счастлив от того, что Ник со мной рядом.       К сожалению, по приезде в Питер было решено, что сегодня я остаюсь дома и помогаю маме распаковать вещи. Артему же нужно было срочно ехать домой, чтобы приступить к работе. Погода, кстати, на удивление порадовала: тяжелые, свинцовые тучи висели над городом совсем низко, предвещая ливень и грозу. Я обожаю дождь, особенно летний, когда на улице тепло и огромные капли то и дело заливают твое лицо, поднятое к небу. Ощущение, словно это какой-то ритуал очищения, подаренный нам богами. Я подумал о том, чтобы позже сходить прогуляться. Мы доехали до моего дома от вокзала на такси и, попрощавшись с Никитой и Сабиной, разошлись по разным сторонам.  По пути до лифта, мама забрала из ящика счета, письма и какие-то бумажки, и вот мы наконец-то дома. Мы разнесли чемоданы по комнатам, открыли окна на проветривание, пока дождь не начался и не залил нам все полы в комнатах, и принялись за уборку. Как ни крути, а нас не было две недели и квартира покрылась слоем пыли. Мы заказали доставку на ужин, запустили робот-пылесос, подаренный Артемом, закинули вещи в стиралку, вытерли пыль во всей квартире, полили цветы, а мытье полов решили отложить на завтра. — Марк, иди кушать, — крикнула мне мама, когда я вышел из душа. Я зашел на кухню, вытирая волосы полотенцем, и уселся на свое излюбленное место — лицом к окну. Дождь уже вовсю лил, словно из ведра, но грозы еще не намечалось. По квартире витал запах дождя вперемешку с ароматом свежей еды. В животе заурчало и я, взяв в руки палочки, принялся есть горячий WOK. Мама же сидела напротив и кушала какую-то пасту, перебирая другой рукой бумаги, которые забрала из почтового ящика.  — Мнофо нафытали? — спросил я с набитым ртом, на что получил грозно-усталый взгляд мамы и, наскоро пережевав и проглотив еду, повторил. — Много насчитали? — Меньше, чем обычно. Но цены все равно кусаются. — Давай их мне, я оплачу, — предложил я и, вытянув руку, забрал из рук мамы счета, — Я баннер сдал, мне по договору все перевели. Только, кажется, мне нужно ИП открывать или самозанятость. Но так как я еще несовершеннолетний — придется это сделать тебе. — Мне по работе не положено. Думаю, Тёма может тебе с этим помочь. Я спрошу у него, ладно? — ответила мама, не сопротивляясь моему порыву. Мне хотелось сделать для нее хоть что-нибудь в благодарность за то, что она есть. Я взглянул на суммы, написанные в счетах и присвистнул про себя. Уверен, зимой счета куда больше. Хотя дело, скорее, в том, что живем мы в трешке. Без отца для нас этого пространства многовато. Мама перебрала еще несколько бумаг и, наткнувшись на какое-то письмо, протянула его мне. — Кажется это тебе. Я недоуменно хлопнул глазами и, наскоро вытерев уголок губ салфеткой, забрал письмо из рук мамы. Конверт был сделан вручную из высококачественной бумаги ручной работы и закрыт сургучной печатью, внутри которой был залит цветок. Ни подписи, ни отправителя, даже адреса куда доставить письмо нет. Видимо кто-то его принес сам и бросил в почтовый ящик. Кто бы это мог быть? Я аккуратно сломал сургуч и открыл конверт. Изнутри потянуло знакомым сладким ароматом, но я не смог понять почему он так знаком мне. Само письмо было написано неровным и я бы даже сказал нервным почерком на такой же бумаге, что и конверт, причем не ручкой, а чернилами. То тут, то там появлялись пробелы в словах от недостатка чернил в пере, а некоторые слова были частично размыты каплями воды. Скорее всего автор письма плакал, когда писал это. Из размышлений меня вырвала мама: — От кого это? — Не знаю, — честно ответил я. Телефон, лежавший по правую руку от меня, завибрировал. На экране высветилось “Пирожочек”. Я ответил на звонок. — Да, Сабин. Что-то случилось? — Ты сидишь сейчас? — обеспокоенным голосом ответила мне она. Это чувство тут же передалось и мне. Я неосознанно начал кусать свою щеку изнутри, почувствовал привкус железа и нахмурился. — Да, в чем дело? — Лиза… Лиза умерла. Сердце ухнуло в пятки. Я далеко не сразу осознал всю суть сказанных слов. Сперва появилась мысль что это — просто очень плохая шутка, но, зная Сабину, я пресëк этот бред на корню. Неужели это правда. Но такого просто не могло быть, не бывает так, ведь да? Внутри меня заколотилось это страшное последнее слово. “Умерла”... Сперва где-то в районе таза, потом ухватившись за кишки, далее проскакав по желудку, выбив воздух из лëгких и мерзким комом проехавшись по глотке, набатом ударило в голову. “Умерла”. “Умерла”. “Лиза умерла”. Пусть мы не были слишком близки, пусть наши отношения продлились недолго, пусть нас разделила та история с ее братом, но она не была для меня чужой. Мои челюсти до боли сжались, не позволяя хоть что-то сказать. По выражению моего лица мама поняла, что что-то не так и обеспокоенно взяла меня за руку.  — Марк? Ты там? — видимо я слишком долго молчал, раз подруга решила уточнить. — Как? — Не надо, Марк … — Как, Сабина? — повторил я свой вопрос и, отпустив маму, взял в руки палочки и одним движением сломал их, совершенно не контролируя бушующие эмоции. Мама вздрогнула от резкого звука. — Передоз какими-то таблетками. Я на несколько мгновений замолчал и, вспомнив, что рядом лежит чье-то письмо, бросил сломанные палочки на стол и, взяв в руки исписанный лист бумаги, быстро пробежал взглядом по строчкам. — Блять, это её предсмертная записка, — тихо выдохнул я, зажмурившись до появления белых точек перед глазами. Их предательски щипало, но слëз не было.  — Что? — спросила Сабина и мама одновременно. — Я перезвоню тебе позже, — ответил я и отключился. Маме на вопрос я тоже не ответил и погрузился в текст письма: “ Привет, Марк. Я надеюсь, что ты прочтешь это письмо до конца, а не выбросишь его после первых строк.  Если ты читаешь это, то скорее всего меня в живых уже нет. Прости, что доношу до тебя эту новость таким способом. Я пыталась поговорить с тобой лично, но ты не слушал, приходила вчера к тебе домой, но мне никто не открыл, а позвонить я не решилась. Мысли в моей голове сейчас трудно сложить в необходимый текст так что пожалуйста не злись за сумбур, который ты скорее всего здесь прочтешь.  Наверное, кто-то задастся вопросом, почему я это сделала. Я отвечу только тебе.  Мой брат всю жизнь был счастьем и радостью для моих родителей. Они все силы и деньги вливали в него, в его учебу, в его жизнь. Они купили ему квартиру, машину, оплатили ему частную школу и высшее образование, но когда он съехал от родителей и начал жить один, связался с мутной компанией и подсел на наркотики. Родители не знали об этом так как он ссал им в уши изо дня в день о том, как он шикарно живет и как все у него замечательно получается. Тем временем была продана машина, затем квартира. Университет он забросил, а вырученные деньги потратил хрен знает на что. Я подозреваю, что на наркотики и шлюх. В итоге он оказался с голой жопой и начал воровать. За это сел в тюрьму. И только тогда родители узнали насколько он был ничтожным человеком. Моя мама не выдержала удара и начала пить, как и отец, но у того еще и крыша начала ехать.  Моя же жизнь с родителями, в то время, пока брат прожигал свою, была не сахар, но и не так плоха. Они не спрашивали с меня хорошие оценки, умение готовить или убираться, но и внимания на меня не обращали. Я была чем-то вроде декоративной вазы, стоявшей в углу и покрывшейся пылью. Они постоянно повторяли лишь, чтобы я в подоле не принесла. Когда я стала старше отец начал распускать руки и трогать меня там, где ни один адекватный родитель не станет трогать своего ребенка. Это никогда не заходило слишком далеко, но после каждого такого “сеанса” я ненавидела себя все больше и больше. В тот Новый год, когда я хотела… близости с тобой, на самом деле мне хотелось лишь почувствовать себя нужной хоть кому-то, кроме моего ублюдка отца. И я рада, что ты отказал мне тогда, я действительно потом жалела о содеянном, пусть и ничего не было. А когда брата снова посадили, кукуха моего отца слетела окончательно. В то время, как мать, напившаяся до синих соплей спала прямо за столом на кухне, с пустой стопкой в руках, отец насиловал меня изо дня в день, параллельно избивая. Он никогда не трогал мое лицо и шею, чтобы не оставить следов, но все остальное тело было синим от побоев. Он шептал мне на ухо в процессе, что я только его девочка и что это проявление отцовской любви. Я терпела все это с того момента, как завершился судебный процесс, но больше не могу. Я ненавижу себя, ненавижу свое тело, ненавижу слабоумную мать, позволившую себе свалиться в алкоголизм, ненавижу отца за то, что он сделал. И вот сейчас я пишу все это, а он сидит на кухне и снова напивается. Совсем скоро он снова придет ко мне и все начнется сначала.  Я хочу, чтобы ты знал, что я не виню тебя в том, что ты поспособствовал тому, что моего брата посадили. Он был мразью, которая разрушила собственную жизнь и жизни еще нескольких людей, в том числе и мою. Думаю, будь я на твоем месте, я бы поступила точно так же. Спасибо, что избавил этот мир от мусора хотя бы на время. И пусть он выйдет через несколько лет, пусть мои родители останутся жить, а я больше не могу. Единственное, чего я хочу — это чтобы они поплатились за содеянное. Но это скорее всего произойдет только на том свете. Что делать с полученной информацией решать лишь тебе, но кроме тебя никто не знает что именно со мной происходит. Я подумала, что ты тот человек, которому я бы хотела сказать свои последние слова в жизни. Ты был моей отдушиной в этом потоке отвратительной серой бытности. Я люблю тебя, Марк. Спасибо за то, что был в моей жизни. Навсегда твоя - Лиза.” Дочитав, я не поднимал глаз от письма. Смотря куда-то сквозь узнаваемый почерк и дорогую бумагу, я понял, что, кажется, больше ничего не чувствую. Словно, какая-то внутри меня пустота. Даже в голове она появилась, на миг, но еë скоро заполонили новые адские мысли, которые до боли скребли в голове. Я молча поднялся с места, сложил письмо обратно в конверт и, забрав его с собой, направился в свою комнату. Обеспокоенная мама поплелась за мной и заговорила лишь тогда, когда я начал одеваться.  — Ты куда? — Мне нужно пройтись, — коротко бросил я, натягивая на голое тело первую попавшуюся толстовку, а на ноги джинсы. — Ты не в себе, Марк. Расскажи мне что случилось, пожалуйста, и я постараюсь тебе помочь, — вновь заговорила мама, но подойти не попыталась. Она стояла в стороне, прижав руки к груди, и горько смотрела на меня. Я не мог выдержать такой ее взгляд, поэтому в два шага подошел к ней и обнял. Внутри меня вновь забушевал целый ураган эмоций, в числе них была безграничная ярость, из-за которой я понимал, что могу навредить кому-нибудь. Это объятие далось мне очень тяжело. Хотелось сжать хрупкое тело, стоявшее передо мной, до хруста костей, но я держал себя в руках из последних сил.  — Я расскажу тебе все когда успокоюсь, хорошо? Я пройдусь и вернусь. Не переживай за меня и ложись спать, ладно? — Хорошо, — тихо ответила мама и прижалась чуть ближе, — прошу, только не натвори глупостей. И напиши, если решишь не возвращаться сегодня. Я в ответ лишь кивнул, накинул на плечо кожаную бананку* и, положив письмо в нее, покинул квартиру. Спустившись на первый этаж я достал телефон и, найдя нужный номер, позвонил. Спустя несколько долгих гудков мне ответили: — Привет, Марк. Что-то случилось? — Да, Тём. У меня кое что случилось, мама переживает сильно. Но я не могу сейчас с ней находиться. Приедь пожалуйста, побудь с ней. — Что-то серьезное? — вдруг поинтересовался он. Голос его был слегка взволнован. — Да, я боюсь навредить кому-нибудь, потому хочу побыть один. — Понял, скоро буду. — Спасибо, — коротко поблагодарил я и отключился.  Постояв еще с минуту, я толкнул наконец дверь и вышел под проливной дождь. Зонта или дождевика я, конечно же, не взял. Да мне это и не нужно было. Я медленно шел по темному городу, прохладная вода тяжелыми каплями колотила по моему трясущемуся от ярости телу, проникая везде, куда только могла добраться. Спустя минуту я был уже до нитки сырой, но меня этот факт мало интересовал. Резко опустевший от пешеходов город меня тоже нисколько не волновал, хотя обычно дождь не являлся триггером для исчезновения людей с улиц. Я просто шел и шел, куда глаза глядят, и очнулся лишь тогда, когда спустя почти час пришел к Петропавловской крепости. Как и ожидалось, на прилегающем пляже никого не оказалось, лишь в кафе неподалеку сидели люди и трапезничали. Я взобрался на деревянный помост и уставился на гладь воды, с шумом избиваемую каплями дождя. Где-то вдалеке загрохотал гром, явно приближаясь. Я взялся руками за перила и сжал изо всех сил, подняв лицо к небу. Вода медленно покрывала мое тело, казалось, каким-то щитом, позволявшим мне слегка успокоиться. Но когда я понял, что все чувства так и остались внутри, я закричал в пустоту. Я читал о том, что это может помочь избавиться от чувств и решил попробовать. Когда мне стало чуточку легче я удивился и закричал еще раз, уже громче. И еще раз. И еще, в надежде на то, что на крики никто не прибежит. Горло стало драть от боли и хрипоты, но с каждым новым криком мне становилось все легче и легче. Путы ярости словно расслаблялись, отпуская мою душу. Слезы, которые я так долго сдерживал, наконец вырвались горячим потоком, скрываясь за каплями дождя. И дело было не только в Лизе, а в этом адском аттракционе смертей, крутящем меня по кругу на бешеной скорости вот уже несколько дней. Мне не было стыдно за слезы, чувство стыда перебивалось множеством других и я просто позволил себе расслабиться хотя бы на миг и избавиться от этой режущей боли в носоглотке от сдерживаемых эмоций. Наверное, так себя ощущает Никита, когда сдерживается. Или ему действительно плевать на большинство жизненных ситуаций? Хотел бы я уметь держать лицо, но я не могу. Не сейчас. Постояв еще немного, я отправился дальше, даже не решив, куда именно я иду. Избавиться от мыслей же этот способ не помог, и я начал рассуждать о том, что произошло в последние дни. Особенно о письме Лизы, которое надёжно лежало в бананке, не тронутое дождем. Почему она решила отправить его именно мне? Почему не какой-нибудь подруге? Сабине, например? Чего она хотела добиться этим письмом? Действительно ли только поделиться переживаниями или она хочет, чтобы я взялся за наказание ее отца? В теории я мог бы посадить его далеко и надолго. Доведение до самоубийства, растление несовершеннолетней, изнасилование, нанесение увечий. И это только то, что я могу предположить, юрист же накопает еще больше. Но как доказать все это? Достаточно ли будет этого письма, как доказательства? Думаю при вскрытии будет понятно, что над ней издевались, если все, что она написала правда. А если найдут его семя…  От этих мыслей мне стало плохо. Я резко остановился и, облокотившись на стену, нагнулся, решив, что меня сейчас стошнит. Но этого, к счастью, не случилось. Я бы не простил себе испорченную стену такого великолепного сооружения. Хотя вандалы и алкоголики благополучно справлялись с этой задачей самостоятельно, несмотря на то, что здесь постоянно много народу. Придя в себя я поднялся и продолжил путь. А что на счет еë матери? Я не могу винить ее за алкоголизм, но за бездействие … Бездействие тоже преступление и можно было бы наказать и ее, но мне кажется это уже слишком. Если получится посадить отца она и сама будет мучиться до конца своих дней. Как? Как все это могло происходить под ежедневными взглядами друзей, однокурсников и преподавателей? Неужели никто не замечал того, что с ней происходит? Неужели она так хорошо все это скрывала? И я мог бы грешить на себя, мол я, будучи ее парнем не замечал всего этого, но судя по ее письму в тот момент так далеко отец не заходил. Какая мерзость.  Очередной приступ тошноты. Захотелось напиться, но я понимал, что мне нужен относительно здравый рассудок, пусть и замутненный яростью и горечью. Я не торопясь шел, одежда неприятно липла к телу,  в ботинках хлюпала вода, а над головой грохотал гром с такой силой, что тряслись стекла в домах, но мне было плевать.  Возможно, стало бы даже лучше, если бы по мне ебанула молния, если бы только на раз прихлопнуло, я бы перестал чувствовать боль. Я мотнул головой из стороны в сторону, отгоняя эти неприятные и ненужные сейчас мысли. Я не должен так думать. Меня дома ждет мама, у меня есть Никита, которого я всем сердцем люблю, Сабина, которая очень близка мне, я не должен думать о таких вещах. Я не хочу расстраивать их. Спустя еще пару часов бесцельного брожения по городу, я очнулся на знакомой детской площадке возле дома, в котором жил Ник. Я сидел на качели и медленно раскачивался из стороны в сторону, погрузившись в свои мысли. За шумом дождя и грома я не слышал ни входящих звонков, ни сообщений, но я чувствовал, как вибрирует сумка на груди. Я понимал, что те, кто звонят мне, беспокоятся. Слез больше не было, как и эмоций. Складывалось ощущение, что все это после длительного пережевывания ситуации просто испарилось, оставив после себя уже знакомую пустоту. Такую же пустоту я ощутил, когда прочел письмо Лизы, но лишь на несколько минут. Сейчас же все иначе. Сейчас же меня словно выжгли изнутри напалмом. Это угнетало. Я поднялся с места и поплёлся в сторону уже ставшей родной парадной, поднялся на нужный мне этаж и, коротко постучав в дверь, принялся готовиться к ссоре или может к удару. А может быть он вообще не в курсе того, что происходит, и спокойно спит в своей теплой постели? В такой час и я уже должен спать, но сегодня я решил, что будет иначе.  Я прижался лбом, покрытым прилипшими отросшими волосами, к холодному металлу и прислушался. Спустя пол минуты дверь открылась и на пороге показался вовсе не сонный, а злой и одновременно раздосадованный Никита. Я слегка отшатнулся, чтобы не упасть. Он одним резким рывком втянул меня в квартиру и я был уже готов к худшему, но он лишь крепко обнял меня. Мне сразу стало легче и спокойнее и я обнял его в ответ. Его одежда мгновенно пропиталась влагой и ему наверняка было холодно, но, видимо, его это не особо волновало. Он ничего не говорил, как и я.  Ник сделал шаг назад, взял меня за руку и отвел в ванную. Я безвольной куклой плелся за ним и позволял делать все, что он захочет. Даже если бы он захотел сейчас убить меня или взять силой, я не смог бы сопротивляться. Никита все так же молча помог снять с меня обувь, стащил намертво прилипшую к телу толстовку, а затем и джинсы с бельем. Все мое тело мгновенно покрылось колючими мурашками от холода. В этот раз меня вовсе не смущало происходящее, я был эмоционально и физически истощен настолько, что мне было плевать. И будь бы я в здравом уме сейчас, наверняка бы смутился и прикрылся, но не сегодня.  Ник настроил воду в душе и помог мне залезть в душевую кабину. Она оказалась достаточно большой для того, чтобы я мог сесть в нее, прижав колени к груди. Никита же залез следом прямо в одежде, сел на бортик и, поставив ноги по обе стороны от меня, принялся поливать водой. Сначала она была еле теплой, но с каждой минутой он делал её горячее и горячее до тех пор, пока стекла в помещении не запотели. Затем он поставил лейку на подставку, налил себе на руку немного шампуня, вспенил его в ладонях и принялся мыть мне голову. В ней тут же всплыли воспоминания из детства, когда меня мелкого в ванной мыла мама, но я отогнал эти мысли прочь. Не хотелось запачкать такие прекрасные воспоминания мерзостью своих же сегодняшних размышлений. Я сидел все еще не шевелясь, лишь грелся под потоками воды и от прикосновений Никиты. Он делал все очень аккуратно, словно боясь меня поранить, но я понимал, что ранил его только я своим игнорированием этим вечером. Он наверняка переживал за меня, звонил или писал. Сабина с мамой, наверное, тоже. После того, как Ник закончил с мытьем головы, он помог мне подняться на ноги и принялся мыть тело каким-то очень приятно пахнущим мылом и мягкой мочалкой. Так вот с чем смешивается аромат его туалетной воды. Так приятно. Ополоснув меня он выключил воду и вытер пушистым, почти плюшевым, полотенцем. Дал мне сменную одежду и вышел из ванной, видимо, тоже переодеться. Я стал отрешённо надевать одежду, даже не заметил, как Никита вернулся. Он повёл меня в комнату и я понял, что довольно удобно просто молча поддаться и словно душевнобольной абстрагироваться от всего мира, а Никита доведёт меня до постели, всё сделает, чтобы я ни во что не врезался и не задаст пока что никаких вопросов.  Оказавшись на кровати, я сел, снова поджав колени к груди и томно уставился на Ника, который аккуратно сел рядом, взял в руки телефон  кому-то там позвонил, судя по словам “он у меня, всё в порядке, не беспокойтесь” — маме, потом кому-то написал, скорее всего Сабине… Я лишь молча смотрел на него. Надо было ему что-то сказать, хотя бы поблагодарить его, а лучше сказать, что со мной всё хорошо, но слова просто не клеились.  — Никит… Она… Она оставила мне записку…— начал я говорить, но парень меня перебил. — Чщ-щ-щ, — он, как маленького ребёнка, нежно приобнял меня и уложил на подушку, потом прижал к себе и накрыл одеялом. — Я уже всё знаю, Марк. Давай ты мне всё расскажешь завтра, м? И про Лизу, и про записку, и про тебя — завтра, хорошо? А сейчас тебе надо поспать. Закрывай глаза. Он говорил тихо-тихо, словно убаюкивал меня, словно я мог заплакать в любой момент. Я почувствовал себя таким маленьким, таким ничтожным, таким слабым… но зато любимым.  — Спасибо, — тихо прохрипел я сорванным голосом, прижимаясь к Никите. Тот лишь положил руку мне на голову, еле слышно повторил, что всё будет завтра, а сегодня спать. Боль в голове и горле стала слабее, я вдыхал запах Никиты, который еле-еле пробивался через аромат геля для душа, слушал, как он повторяет, что всё хорошо, как любит меня, как мы потом пойдём на концерт… Я не особо вдумывался, к чему он это сейчас говорит, потому что меня просто успокаивал его голос. Совсем не было желания думать о том, что будет завтра, послезавтра и после-после… Я последовал словам Никиты, закрыл глаза, постарался ровно дышать, попытался Никите сказать, как  его люблю, но лишь что-то просипел, поэтому прижался к нему ещё сильнее, надеясь, что он поймёт меня без слов. Голос Никиты стал словно отдаляться, но я знал, что он всё еще рядом по теплу его тела. Лёгкие поглаживания по голове уносили мысли, дыхание моё выровнялось и я не заметил, как стал засыпать.