ИНЫЕ

      Стоило двери открыться, как я оказался прижат к маминой груди, насколько это было возможно с нашей разницей в росте. Я ещё не совсем успел отойти от чувства умиротворенности после Никиты, поэтому, ощутив, как часто-часто бьется сердце мамы, поджал губы, чувствуя стыд за то, что я сам целый день валял дурака, а мама тем временем, наверняка, не находила себе места.   — Мам, ещё раз  прости, что пропал вчера, — начал я, но меня перебил Артём, зашедший в прихожую. Он облокотился на дверной проем и сложил руки на груди. Мои глаза автоматически закатились от этого возмущенного вида.— Явился, наконец? Пойдем-ка, переговорим. — Тёма, не надо, — жалобно заговорила мама. — Не переживай, мам, все хорошо будет, — успокоил ее я и отправился вслед за Артемом. Войдя в мою комнату, он сел на компьютерный стул и, поставив локти на колени, оперся на ладони лицом. Весь его вид указывал на то, что он вымотан всей этой ситуацией и просто хочет разобраться со всем поскорее. Только вот о чем я задумался: не слишком ли много он на себя берет? Они с мамой не так давно вместе, чтобы он имел хоть какое-то право учить меня жизни. Хотя уважение к старшим, привитое мне моими бабушкой и дедом, все же дают о себе знать. Пусть и мое с мамой мнение по этому поводу разительно отличается от их: уважать людей просто за то, что они дольше тебя живут на этом свете — не правильно, нужно уважать людей за поступки. Сколько раз я сталкивался с неадекватными бабулями и дедулями на улицах, которые считают, что им все вокруг обязаны — не сосчитать. А уважать-то их и не за что, по итогу. В любом случае я, положив сумку в шкаф, сел на заправленную кровать и посмотрел на Артема. Он приподнялся и устроился поудобнее. А затем заговорил: — Я тебя позвал не ругаться, так что не напрягайся. Просто хочу обсудить с тобой то, что произошло. — А с чего ты решил, что я буду с тобой это обсуждать? — задал закономерный вопрос я. Артем нахмурился. — Потому что я знаю, что ты любишь свою маму. Я тоже твою маму люблю и хочу, чтобы у нее было все хорошо. — Туше, — коротко кивнул я, уступая. — Что ж, я надеюсь, что ты понимаешь, насколько сильно Лена переживала этой ночью за тебя. Судя по ее рассказу, ты прочитал вчера какое-то письмо и ушел. Она сказала, что ты был не в себе. Артем говорил ровно, но голос был уставший. Впрочем, не удивительно. Наверняка он лег спать не раньше, чем мама. — Ты хочешь услышать мою версию? — поинтересовался я и залез на кровать с ногами, усаживаясь по-турецки. Глаза уже почти слипались, но я держал себя в руках, лишь бы не вырубиться на полуслове.  — Хотелось бы. — Да, я прочел письмо и ушел. Я тебе вчера еще сказал, что не могу находиться с мамой, потому что боюсь навредить. Поверь мне, если бы я остался дома, было бы все намного хуже, чем оказалось на самом деле. — Но, по крайней мере, ты бы был рядом с матерью и она бы знала где ты и с кем. — Она женщина умная, если ты не заметил, — вышло грубее, чем я хотел. — Она знала, что я наверняка не приду домой. К тому же ей позвонил Никита… — Вот именно! Никита ей позвонил, а не ты. Почему? Неужели тебе настолько плевать? — вдруг вышел на эмоции Артем. Его глаза загорелись “праведным гневом”, а руки сжались на подлокотниках, отчего те жалобно скрипнули. — Нет, мне не плевать. Я был не в состоянии ей позвонить или написать, — спокойным тоном отвечал я и наблюдал за реакцией. Безэмоциональность, присущая мне утром, уже должна была сойти на нет, но накопившийся недосып действовал, как седативное и потому я практически ничего не чувствовал во время разговора. Честно говоря, меня даже немного забавляла реакция Темы на происходящее. Что со мной не так? — Ты был пьян? —Нет. — Тогда в чем дело, Марк? Почему я должен из тебя вытаскивать все клешнями? — Может быть потому, что я не хочу это обсуждать? Не думал об этом? — Блять, да почему? Может я смогу тебе помочь! — воскликнул он и вскочил с места, но уже спустя секунду уселся обратно и схватился за голову. — Извини, я не хотел кричать на тебя.  — Угу, — коротко ответил я и отвел взгляд. — Знаешь, Марк, я понимаю, что я тебе не отец и мой авторитет для тебя под огромным вопросом… — Да для меня и авторитет отца не авторитет, — добавил я тихо, возвращая внимание на Артема, который снова сел ровно и смотрел прямо на меня. — В любом случае у тебя совсем скоро появится брат или сестра, а я отец этого ребенка и я хочу, чтобы мы жили все долго и счастливо. Я хочу наладить отношения с тобой не только для того, чтобы Лена не волновалась, но и я сам искренне хочу быть для тебя хорошим отчимом.  — Долго и счастливо …— шепотом повторил за Артемом я и крепко задумался, а действительно ли подобное возможно? — Ты же знаешь, что уважение и хорошее отношения из ниоткуда не берутся? — уже громче продолжил я. — Конечно. Так же, как и плохое отношение берется из плохих поступков. А я, помнится, ничего плохого ни тебе, ни Лене еще не сделал, и не собираюсь. Так за что же ты меня ненавидишь? — скорее обреченно спросил он, хотя голос оставался таким же ровным и твердым. — Я не ненавижу тебя, Тëм. — Да уж, — пробубнил он и откинулся на спинку стула, прикрыв глаза. — Давай так: я обещаю тебе, что постараюсь не относиться к тебе предвзято. И если ты захочешь познакомиться со мной ближе, я не буду противиться. Я вижу, что мама счастлива с тобой, и меня это очень радует.  — Договорились, — ответил Артем и я заметил, как на его лице появилась еле заметная улыбка. Он подвинулся чуть ближе ко мне и протянул ладонь для рукопожатия. Я ответил взаимностью. — Как ты смотришь на то, чтобы мы сходили куда-нибудь вместе? Без Лены, просто пообщаться. Первый шаг к налаживанию отношений, м? — Да, давай. Только не сегодня. И, желательно, не завтра. — Хорошо, тогда как будешь готов просто напиши. А сейчас, расскажешь все-таки, что произошло вчера?  — Разве что без подробностей, — предложил альтернативу я. — Без проблем, — облегченно ответил Артем и вновь расслабленно откинулся на спинку стула. — Моя бывшая девушка, из-за брата которой я попал тогда в больницу… умерла. Суицид, — начал я, тщательно подбирая информацию, которую мог бы сказать ему на данном этапе, — Она не раз пыталась поговорить со мной, но я отказывал. Не хотел слушать глупые оправдания. В итоге она прислала письмо, о котором говорила мама и покончила с собой. — от этих слов побежали мурашки по всему телу,  — Это выбило меня из колеи вчера. Я погулял по городу, обдумал происходящее, и ночью пришел к Никите. Честно говоря, ноги сами принесли меня туда. Но я был эмоционально нестабилен и потому не остался с мамой. Я бы только сильнее ее расстроил, если бы остался дома. Так что я считаю, что сделал верный выбор, когда ушел. Выбрал меньшее из двух зол, если можно так сказать.  — Ты сказал, что можешь навредить. Почему? — спросил Артем после моего рассказа. Он внимательно слушал меня и впитывал те крупицы информации, которые я выдавал. Это прельстило мне. Может, ему действительно интересно? — Я крайне эмоционален. А вчера меня наполняли далеко не позитивные эмоции. Я мог что-нибудь сломать или напугать маму. — Хорошо, я понял. Спасибо, что рассказал мне. Если нужна будет помощь, обязательно скажи. Я буду рад тебе помочь. — Спасибо. После того, как Артем переговорил с мамой и уехал к себе, она пришла ко мне в комнату. Я уже почти уснул, лежа на покрывале прямо в одежде, но я оказался бы полнейшей свиньей, если бы не поговорил с ней. Я рассказал маме вообще все, не смотря на то, в каком положении она сейчас находится. Лгать и утаивать информацию от нее не хотелось. Она этого не заслужила. Реакция на рассказ была неоднозначной. Ее расстроила сама ситуация, но тот факт, что я решил взяться за судебное разбирательство, ввел ее в замешательство. Однако, после недолгих дебатов она сдалась, предложив свою помощь. Я вежливо отказался, упомянув юриста, которого порекомендовал мне Никита. В любом случае, из-за того, что я еще несовершеннолетний мамино присутствие то тут, то там понадобится. Но большего у нее просить я не могу. Достаточно того беспокойства, которое я ей бесконечно доставляю. 

***

      Артём, после очередной беседы, во время которой пришлось выложить и ему все подробности, действительно сильно помог. И с выбором хорошего прокурора, и в итоге, несмотря на мои отказы, всё же оплатил часть стоимости его работы. Он довольно долго читал лекции о судимости, потом эти же лекции мне повторял тот мужчина в костюме, который вроде как должен был во всём помочь. Признаюсь, даже перерыв весь интернет, облазив библиотеку и подробно допросив одного из педагогов в колледже, я так и не смог подробно со всем разобраться, разве что более-менее понял, что я должен буду говорить на суде да кое-как запомнил отрывки из статей, по которым изначально собираются судить отца Лизы. Тот же, как только узнал, что на него заявили, выпотрошил почти все оставшиеся деньги семьи и нанял дорогущего адвоката, так по крайней мере сказал мужчина, который сильно напоминал мне агента Кей из “Люди в чёрном”, собственно это и был наш прокурор Михаил. Несмотря на всю эту суматоху, целый рой незнакомых людей в костюмах, постоянные вопросы то от следователей, то от Михаила, то вообще от людей, которых я ни слухом, ни духом… я выдержал. Хоть, признаюсь, и был каждый день на грани срыва. Я уверен почти на все сто, что давно бы уже вновь сорвался, если бы всё время рядом не был Никита. Сколько бы я его не отговаривал, везде он старался таскаться за мной и, несмотря на то, что я якобы был против, на самом же деле я был ему несказанно благодарен. Нужно будет обязательно сказать ему об этом. Что меня действительно удивило — так это отсутствие припадков при таком количестве стресса. Видимо, я настолько устал от всего этого, что сны без сновидений стали моей панацеей. К счастью, благодаря этому, тот мелкий мерзотный пацан больше не давал о себе знать. Но длилось это, к сожалению, не долго. Чем ближе подбирался день заседания, тем чаще я мучился от кошмаров. Стоило мне хоть немного задремать, как сразу представлялось, как я с крахом проваливаю дело, а дорогостоящий адвокат смеётся и пьёт в ресторане вино с этим ублюдком. В ночь перед днем суда я никак не мог уснуть. Ворочался с боку на бок, смыкал глаза и снова их открывал.  “Явиться в суд нужно точно в срок и по адресу, указанными в судебном извещении, которое необходимо иметь при себе, вместе с паспортом и доказательствами, касающимися дела. Одеться следует не вызывающе, желательно строго” —  крутились в голове слова Михаила. Завтра вместе со мной должен был пойти Артём и Никита, а так же, не особо интересуясь нашим мнением, за нами уверенно увязался отец Никиты. Александр просто однажды пришёл вместе с Ником на одну из встреч, и Никита, прекрасно понимая, что я буду не в восторге, неловко сказал, что отец настоял на участии. Я сдался, ведь как-никак Александр неплохо разбирался в таких вещах, да и с Тёмой они неплохо поладили.  Я вздохнул и снова перевернувшись на другой бок, взял телефон. Я, конечно, понимал, что недосып может плохо сказаться на завтрашнем деле, но уснуть не мог никак. Нервное напряжение, длившееся уже долгое время, достигло своего апогея именно сегодня, ведь уже через двенадцать часов все решится. Из-за этого карусель разнообразных мыслей никак не хотела останавливаться, не позволяя мне уснуть. Немного поскроллив правила поведения в суде, а потом плюнув на это всё, поразглядывал немного красивых картинок и мемов. Мне надо было как-то отвлечься. Вспомнилась ночь после нашего с Ником решения встречаться. Как бы было хорошо, если бы мы сейчас снова так поболтали —  я бы, наверное тут же обо всём забыл, уткнулся в подушку и уснул бы как миленький.А, в принципе, что, если Никита тоже до сих пор не спит? Но ведь он весь такой правильный, наверное, спит давно без задних ног, чтобы завтра выложиться по полной. Однако, я всё же открыл чаты и каково же было моё удивление, когда рядом с “ Никита <3” горит надпись “в сети”. Недолго думая, я открыл наш чат и быстро написал. — Спишь? Ответ, не заставил себя долго ждать: — Нет. Поболтаем?Улыбка поползла по моему лицу. Никита, как и всегда, понимал меня лучше всех. — Давай, а то завтра рано вставать, а уснуть не могу. —  Та же фигня. Сильно нервничаешь перед завтрашним днём? Мы долго болтали, где-то, наверное,  часа полтора, пока, наконец, не одолела зевота. Мне казалось, что мы обсудили уже абсолютно все темы, которые только могли прийти в голову в такое время, а вот суда старались не касаться. Но всё равно. Даже не говоря прямо, он намекал каждым своим словом, что поддержит меня всеми силами. Глядя на его последнее “спокойной ночи, люблю тебя” и сердечко в конце, я чувствовал, как медленно таю и растекаюсь по подушке, словно девчонка из дешёвого романтического сериала. Хотелось умереть от счастья, но сон уже начал поглощать меня и уносить в такую желанную негу. Благо, я проспал без сновидений: не представляю, в каком бы я был состоянии на следующий день, если бы во сне пришлось снова убегать от кого-нибудь или слушать лекции по судебным разбирательствам. Я даже смог вовремя проснуться, а двойной американо на завтрак окончательно снял всю сонливость. Утром мы с Артёмом почти не говорили, пребывая в некоем энергосберегательном режиме, зато мама носилась как угорелая, наглаживая нам с ним рубашки, брюки и пиджаки, проверяя, взяли ли мы документы, следя за тем, чтобы мы нормально позавтракали и то и дело повторяя, что всё будет хорошо. После завтрака я пошел в душ и, стоя под потоками холодной воды, услышал звук уведомления на телефоне, высунул руку за пределы досягаемости воды и открыл чат с Ником. Тот лишь пожелал мне доброго утра и повторил время и место встречи.   Мы вышли задолго до начала. По пути заехали за Ником и Александром и поехали до здания суда. Отец Ника сел спереди, а он сам подсел ко мне и достал телефон. Вскоре мне пришло уведомление. Никита <3 — Жаль за руку тебя при них не взять. Я поднял голову от экрана и метнул на него смущенный взгляд. Тот лишь улыбнулся. — Много хочешь Снова подняв голову я увидел, как он, в ответ на мое сообщение скорчил обиженную рожу. Как же я ему благодарен за то, что он пытается разрядить обстановку. Весьма неуклюже, кстати, но ведь старается. Звуки на телефоне я отключил, чтобы не смущать присутствующих, а вот вибрация заставила снова глянуть в телефон. — Сильно нервничаешь? Никита глядел на меня с таким участием и поддержкой, что я срочно должен был его успокоить. — Со мной всё отлично. У тебя прекрасно получается поднимать моё настроение. А этого действительно не хватало: на душе было мерзко, сотни мыслей крутились в голове, казалось, что если я снова увижу всех этих людей в костюмах, я просто оттуда сбегу. Я поджал губы, представляя, как стою в зале суда, вокруг какие-то незнакомые люди, судья в его странном парике, присяжные с каменными лицами, прокурор и адвокат, с испариной на лбу, словно бойцы на ринге, посреди этого бедлама —  я, а со скамьи подсудимого на меня с презрением смотрит отец Лизы.  Я почувствовал на своём плече чужую руку и вздрогнул, повернувшись. Встревоженное лицо Никиты заставило нервозный ком внутри меня немного подуспокоиться.  — Ты точно в порядке? — снова спросил он, теперь уже вслух.  Мужчины на передних сидениях будто насторожились, явно грея уши.  — Да, спасибо, Ник, —  я положил руку поверх его, слегка сжимая её на собственном плече. Через этот простой жест, это маленькое и практически единственное доступное сейчас прикосновение, Никита словно влил в меня дополнительные силы. Как же сейчас хотелось к нему прижаться, просто молча уткнутся в его плечо и просидеть так пару часиков. Да даже не часиков, хотя бы пару минуточек… Это сразу бы успокоило меня, отвлекло бы от всего дерьма в мире и будто бы защитило от любых невзгод жизни. Но, к сожалению, это было невозможно. — Мы скоро уже будем подъезжать, парни, точно паспорта при всех? Марк, извещение при тебе? Я уверенно кивнул: это чёртово судебное извещение я проверил раз пятнадцать перед тем, как выйти из дома.  — Вы главное не волнуйтесь. Михаил сделает всё, чтобы наши труды были не напрасны, —  продолжил Тёма и я понял, что говорит он это не столько нам, сколько себе самому.  —  Этот ублюдок сядет, —  неожиданно сказал Ник. Его отец посмотрел с удивлением, но Ник не замечал, глядя на меня с полной серьезностью в глазах. —  И сядет на столько, на сколько нужно. Не сомневайся, Марк, — он снял мою руку с плеча и сжал. Я благодарно посмотрел на него и проклял тот факт, что не могу зацеловать его здесь и сейчас. Здание суда заставило по спине пробежаться табуну мурашек. И вовсе не потому, что оно было каким-то страшным —  самое обычное здание. То, что это именно суд можно понять только по бордовой табличке на стене. Мурашки пошли от того, что скоро начало. Дороги назад нет. Чуть больше полмесяца я таскался по юристам, распивал чаи с какими-то людьми, выслушивал сухие соболезнования, чтобы сейчас переступить порог и войти в зал, наполненный людьми и сесть на места со стороны обвинения. Ник сел рядом. Снова взял меня за руку так, чтобы Артём и Александр не видели. Казалось, что внутри меня всё напряжено до предела и единственное, что помогает мне оставаться в реальности — его горячая и слегка вспотевшая ладонь. Посетители за перильным ограждением шумели, но я старался их не слушать, ведь достаточно мне было выловить хоть что-то из этих разговоров, как кто-то буднично обсуждал, что завтра наденет в театр или из чего будет готовить ужин сегодня, находясь при этом в месте, где решаются судьбы миллионов людей каждый божий день.  — Точно нормально себя чувствуешь? —  уже в который раз спросил меня Никита и я молча кивнул. Нет смысла уверять его в том, что у меня всё хорошо, ведь он видел, что меня немного потряхивает.  Все присутствующие встали, когда вошли судьи. Глаза уперлись в нелепый парик главного судьи. Иногда мне в голову приходила мысль, что этот парик нужен просто для того, чтобы поднимать настроение в зале и сбрасывать напряжение. Но к сожалению совсем недавно от Артёма я прослушал лекцию, что парик нужен, чтобы в обычной одежде за пределами суда их было сложнее узнать и подкупить. А ещё, что недавно ввели правило, что парики носят только на уголовных судах, ну и торжественных случаях. Пока я размышлял о париках и вспоминал страны, в которых до сих пор парики судьи носят на всех заседаниях, места напротив тоже заняли. Как я понял, это места адвокатов. Благо, отец Лизы нанял лишь одного. Также там сидело ещё несколько человек из представителей защиты обвиняемого. Наконец, в зале воцарилась тишина. Ввели обвиняемого и усадили на скамью недалеко от адвоката. Он тут же заскользил холодным взглядом по залу заседания и мне захотелось откровенно спрятаться, чтобы он не увидел меня. Сперва ещё раз напоследок сжав, я отпустил руку Никиты, выпрямился и, когда колючий взгляд мужчины наконец нашёл меня, ответил ему тем же. Лучшая защита — это нападение. Силен тот, за кем правда. Я знал это. Твердил это себе, словно мантру и не отводил глаз, пока подсудимый не сделал это сам. Внутри стало немного легче. — Дмитрий Панкин Игоревич, — когда представили подсудимого, а после назвали  его место жительства, я почувствовал, что мне тошно просто от того, как знакомые фамилия и улица заставили перед глазами выстроить фантомы Лизы. Далее председательствующий объявил состав суда, перечислил имена защитников, обвинителей, участников и секретаря заседания. Мне пришлось встать, когда назвали мою фамилию. Далее было зачитано обвинение. Доведение лица до самоубийства, истязание, психологическое насилие, изнасилование… При словосочетании “половое сношение” в одном предложении с “принуждение” и “несовершеннолетней”, я снова ухватился за Ника. Чтобы не отключиться, я принял решение слушать в пол уха. Последнее, что я очень точно помнил из заседания, это как председательствующий спросил у Панкина, понятна ли ему суть предъявленных обвинений и  признает ли он себя виновным в совершении преступления. Ясное дело, не признаёт.  И началась битва. Иначе это и не назовёшь. Адвокат и прокурор, словно игроки в шахматы выкладывали свои доказательства, опровержения, обвинения и защиты. Из комнаты свидетелей приходили люди, предсмертное письмо Лизы осматривали, как “Орлов”  на выставке “Алмазного фонда”, вопросы и ответы сыпались со всех сторон. Я ненадолго вернулся в реальность, чтобы внести и свой вклад, перечислив свои показания, а потом, сев на место, вернуться в свой астрал. Второй раз я сконцентрировался, когда из комнаты свидетелей вышла Олеся Панкина Борисовна — мать Лизы. По залу пробежал шепот, но его тут же уняли судьи. На этот раз я не мог винить присутствующих за их реакцию. Олесю я уже видел в то время, как шло дело по лизиному брату. Сейчас, когда женщина прошла через зал и встала на трибуну для показаний свидетелей, у меня сжалось сердце. Я знал, что это она, и видел, что она нездорова, ведь сейчас она выглядела куда хуже, чем в нашу последнюю встречу. Тени, пролегающие под глазами, переросли в мешки, лицо осунулось еще больше, глаза бегали, словно стараясь найти помощь. Издалека я не мог рассмотреть еë более подробно, но то, как среди еë рыжих волос проблëскивала сильная седина, видно было хорошо. Встав на свое место, она словно вся сжалась. И я тут же понял от чего: муж сверлил еë таким взглядом, что сердце уходит в пятки. Угроза, ненависть, лëд лились из его глаз, окатывая бедную женщину с ног до головы, словно водой. Заикаясь, Олеся дала своë показание, подтвердила, что в семье были побои, что дочь подвергалась этим ужасным вещам и… Она глубоко вдохнула. И дрожа в чем телом выдавила, что брат в этом участвовал. К сожалению, доказательств того, что он тоже причастен, было слишком мало. А вот Дмитрий был обречëн. Экспертиза выявила неопровержимые доказательства: при вскрытии были обнаружены следы его семени. При этом заявлении, меня замутило. К горлу подступил жгучий ком, на языке стал ощутим вкус желчи. Я слегка нагнулся вперëд, и сразу же последовал шëпот  Ника: — Тебе плохо? Может выйдем?  Я судорожно сглотнул и отрицательно помотал головой. Артëм, сидевший слева от меня тоже забеспокоился, они оба переглянулись, молчаливо о чëм-то договорились и сделали они это так явно, что я даже спиной это понял. Александр неожиданно протянул мятную конфету, прошептав, что это помогает при тошноте. Положив еë в рот, я явно ощутил, как мерзкий ментол отгоняет не менее мерзкий ком, и освежает голову. Тошнота отступила. Надо будет запомнить.  Тем временем, обстановка накалялась, адвокат даже приспустил свой галстук, изредка доставая из нагрудного кармана платок и вытирая пот. В зале хоть и выли кондиционеры, но всë равно было жарковато, даже несмотря на похолодание на улице. Про Михаила тоже нельзя было сказать, что он был спокоен, ведь противник то и дело норовил поставить шах и мат, но тот поблажек не давал, мастерски отражая атаки дорогущего адвоката. Когда судьи удалились на обсуждение решения, зал единогласно выдохнул. Скоро всë закончится.  Мне протянули бутылку воды. Приняв ее, я мимолëтно провëл рукой по лбу и понял, что-то абсолютно мокрый. Пот тëк с меня ручьëм.  — Тëм, платка не найдëтся?  И уже спустя секунду в моих руках лежит платок, а рука Ника аккуратно похлопывает по спине. Александр тихонько говорит что-то про то, что после всего можно будет куда-нибудь сходить. Я не особо в тот момент вслушивался, так как был поглощения мыслями. Мыслями о том, что надо будет поблагодарить всю эту троицу. Если с Никитой всë более-менее ясно, то как отплатить за помощь его отцу и Тëме, я не совсем представлял, но сделать это надо было однозначно. Страшно даже представить, что бы было, если бы я действительно, как и хотел, занялся всем этим самостоятельно. Одним пóтом я бы точно не отделался.  Наконец, всем сказали встать, так как судьи вернулись в зал и сейчас будут выносить приговор. Последнее, о чëм я попросил Бога в это мгновение, это чтоб судей никто не подкупил и всë было честно и правильно.  Стук молотка отдался в ушах эхом и завис в голове лëгким звоном. Судья поднял к носу листы бумаги, и стал читать. Казалось, что все присутствующие затаили дыхание.  Долгая, монотонная речь полилась по залу, словно читали список приговорëнных к казни. Снова было названо место, дата, имена присутствующих, снова было прочитано подробное обвинение, повторены те ужасные слова, от которых меня выворачивало и наконец, после этой затяжной информации, было сказано последнее и самое главное: —... На основании изложенного и руководствуясь ст.ст.131, 117 и 110 УК РФ, суд приговорил признать Панкина виновным в совершении преступления, и назначить ему наказание в виде лишения свободы на срок 18 лет, с отбыванием наказания в исправительной колонии общего режима. Срок отбывания наказания Панкину Д. И. исчислять с учетом предварительного заключения под стражу с 23 июля 2017 года, с момента фактического задержания. Вещественное доказательство: предсмертная записка потерпевшей  — оставить на владение другу покойницы Кузнецову Марку Валерьевичу. Приговор может быть обжалован в апелляционном порядке в Октябрьский районный суд в течение 10 суток со дня его провозглашения, а осужденным, содержащимся под стражей, — в тот же срок со дня вручения ему копии приговора. В случае подачи апелляционной жалобы, осужденный вправе ходатайствовать о своем участии в рассмотрении дела судом апелляционной инстанции.  Удар судейского молотка звучал, словно звонок с затянувшегося урока.  Люди стали вставать со своих мест, начался шум, движение. Когда судьи покинули зал и всем объявили об окончании заседания, я буквально упал обратно на своë место. Мне определëнно надо было посидеть и всë осмыслить. В груди тут же разлилось чувство облегчения и удовлетворения. Мы сделали это! — воскликнул голос моего разума, и я с неким удовольствием прикрыл глаза. Но, к сожалению, охрана просила всех скорее покинуть зал. Да и рычащий, сыплющий ругательствами, Панкин, которого конвоем выводили из помещения, заставил меня поскорее выйти. Его глаза буквально пробирались мне под кожу, прямым текстом говоря, насколько он меня ненавидит и разберëтся со мной при первом удобном случае. Я содрогнулся и поспешил за Никитой, что стремительно направлялся на улицу.  Стоя на Почтамтской, мы пожали все друг другу руки. Никита же, не удержавшись, подошел ко мне и крепко обнял. Всего на несколько мгновений, но мне этого оказалось достаточно для того, чтобы успокоить свои нервы. — Ну, поздравляю с успешным делом, — Артëм почесал затылок, растерянно думая, что делать дальше.  — Может, в честь этого, сходим как-нибудь на неделе на выставку? Марк же у вас художник, а у меня как раз билеты есть, — Александр подмигнул мне. — В четверг.  — Давайте, — наконец вымученно улыбнулся я, понимая, что теперь можно расслабиться, — прекрасная идея. Ник? Никита тоже кивнул, а вот Тëма пожал плечами: — Ну, я попробую, у меня на работе сейчас такой трудный клиент висит, что не шибко надейтесь на мою компанию.  — Не беспокойся, Тëм, в крайнем случае, я тебе копии картин зарисую. Кстати, что за автор? — ведя этакую светскую беседу, мы вчетвером направились к машине. — Сальвадор Дали, — с важным видом ответил Александр. Он рассказал, что билеты на эту выставку довольно трудно купить, так как приезжает она вообще из-за границы, но ему товарищ достал их по старой дружбе. На том и порешили: в четверг на Дали. Вечером мама обрадовала нас с Артёмом горячими оладьями. — Вот, мои мальчики, — приговаривала она, на что я не мог сдержать улыбки, — ешьте-ешьте, весь день на нервах были, умаялись небось. После отпуска в деревне, мама похорошела, загорела, запомнила новых разных рецептов от бабуленьки, а также немного перешла и речью в деревенщину. Было приятно видеть, как в среднестатистической питерской женщине проскакивает молодая деревенская девчонка. Я заметил, что Тёме, как и мне, тоже от этого на душе становится тепло. Его выдавала широкая улыбка в момент, когда он смотрел на маму. Надо бы в деревню ездить почаще, но с переездом в Москву это будет весьма проблематично.  Вспомнив про, приближающийся день ото дня, переезд, я нахмурился — настроение норовило испортиться снова, но на сегодня мне уже было достаточно плохих эмоций. Мне определенно надо было расслабиться, ведь я выполнил последнюю просьбу Лизы. Отомстил за неё. Мне должно быть легче. По крайней мере, я на это искренне надеялся. Но, конечно, всё не так просто: теперь меня определенно станут преследовать кошмары, где Панкин сбегает из тюрьмы и пытается меня убить. Поэтому, насладившись таким вкусным ужином с клубничным вареньем, что дала с собой бабуленька, сгущёнкой и сметаной, я поскорее набрал себе горячую ванну и чуть не заснул в ней, нежась в горячей воде. На полочке над раковиной лежал телефон и из него лилась любимая музыка. Она расслабляла меня. Казалось, что все мое тело окутано лозами, сжимающимися, как Дьявольские Силки из Гарри Поттера, и только лучи света, которые исходят от улыбок моих близких могут справиться с ними. И я был счастлив от того, что у меня есть такие люди.  Наконец, смыв с себя остатки стресса, я завалился в постель и взял телефон. Снова сообщение от Никиты. Кажется, разговоры перед сном скоро станут нашей традицией. Никита <3 — Уже жду не дождусь выставки. Редко бываю в таких местах — Если тебе понравится, я душу отдам, но свожу тебя в свои любимые галереи. — Если что-то нравится тебе то я с удовольствием туда пойду в любом случае, дорогой  Последнее время этот дурак не скупился на нежности, так что в нашем маленьком мачо-состязании он продолжал держать верх. Пока я решал, что бы такого ответить ему, Никита продолжил: — Как насчёт того, чтобы в четверг к тебе?) Ну вот, снова. Уши горят, сердце заходится. Никита изверг. Но как же мне приятно. — А чего это так?) — Успел соскучиться по стряпне твоей мамы — Что, холостяцкая стряпня уже надоела?) — Ты не представляешь как я устал ужинать один — Ну хорошо, она будет только рада. Да и я тоже. Какое-то время Никита больше ничего не писал, но я видел, что он в сети. Наконец, снова высветилась надпись “печатает”. — Как думаешь что стоит надеть на выставку? Серьёзно? Что надеть? Это вообще Никита пишет или кто? Никита-я-не-имею-бабла-но-одеваюсь-как-богема спрашивает у меня-тысяча-и-одна-толстовка, что надеть? Я фыркнул, но не стал комментировать. — Надень рубашку с джинсами, это же будут не реальные картины Сальвадора Дали. И не бойся, ему самому тебе руку пожимать тоже не придётся. Сперва Ник не отвечал, но только я уже хотел написать, он снова продолжил диалог. — А ты в чём пойдёшь?  — Тоже в рубашке, у нас будет парный лук) — Как на свидании?)) — Как на свидании. Но не забывай, что там будут  Артём с твоим отцом, детка ( ˘ ³˘)   Отправив, я уткнулся лицом в подушку. “Детка”. В реальной жизни я бы его так не назвал ни за что, инфарктов по сети мне достаточно. Слишком уж эти прозвища смущают. Поговорив ещё недолго, мы пожелали друг другу сладких снов и уснули. Последнее, что мне прислал Никита, когда я уже засыпал и потому не ответил, было: — Ты сегодня держался молодцом, крошка, люблю тебя

***

      В четверг, мы встретились уже возле входа в указанное место. Мы подошли к нужному дому и я увидел возле входа в подвальное помещение знакомую белобрысую шевелюру. Рядом стоял Александр, как и всегда, в костюме. Смотря на них издалека, можно было заметить, как эта неприветливая парочка угрюмо осматривает прохожих. Если б я их не знал, то точно не стал бы с ними связываться. А от Ника, который был одет во все черное вообще шла некая угрожающая аура. Однако, стоило только ему заметить нас с Артёмом, шагающих в их сторону, их стало не узнать. Оба расплылись в улыбках, Тёма и Александр крепко пожали друг другу руки, а Никита, сияя, казалось, всем телом, подошёл ко мне. Я уж было чуть не раскинул руки для объятий, но вовремя вспомнил, что мы не одни и тоже обменялся скромным рукопожатием.  — Привет, — коротко сказал я, оглядывая Никиту. Тот, как и всегда, был одет с иголочки. Атласная рубашка с воротом, как у священника, была красиво заправлена в брюки, верхняя пуговица расстегнута. На шее красовалась серебряная цепочка, а пальцы украшало несколько серебряных колец. Тёмная одежда сильно контрастировала с его бледной кожей и белыми волосами, и от этой мелочи всё выглядело богаче. Рядом с ним я, в своих бежевых брюках и белой рубашке да ещё с этой немецкой коричневой сумкой через плечо, в которой я нёс скетчбук, карандаши и фотоаппарат, выглядел, на мой взгляд, не так эффектно. Однако, пропустив взрослых вперёд, за их спинами, Никита склонился к самому моему уху и прошептал: — Прекрасно выглядишь, детка, — и сразу пошёл дальше, довольно ухмыляясь, как только убедился, что я достаточно красный, для его самолюбия. — Идиот, — прошептал я в ответ, но он, конечно, не услышал. Да и я не хотел, чтобы он услышал, ведь это было совсем не то, что я  хотел бы ему сказать.  Спустившись по лестнице и зайдя в дверь с плакатом “Постоянство памяти. Выставка копий картин Сальвадора Дали. С 8 августа  по 1 сентября. Успейте!”, оказались в фойе. Людей было мало. Предъявив билеты и пройдя в залы, мы погрузились в этот странный мир сюрреализма. Александр и Тема бросили нам, что присоединятся позже, и направились в сторону барной стойки, стоявшей в стороне от экспонатов, о чем-то болтая и периодически смеясь. Кажется эти двое спелись. Не то чтобы это было плохо, просто непривычно. И так странно было наблюдать за ними: Александр, вечно в костюме, серьезный и обходительный, видно, что он бизнесмен старой закалки, и Артем, который в повседневности одет в джинсы и футболки или рубашки, с забранными в хвост на затылке волосами, веселый, с дебильными шутками, но тоже бизнесмен в онлайн проекте, просто с более современным мышлением. Такие разные, но такие одинаковые. Отбросив эти мысли, я покачал головой и мы с Ником отправились за тем, зачем пришли. Первым делом в глаза бросалась самая большая картина, по которой и назвали выставку — “Постоянство памяти”. Наверное, это самая популярная и известная работа Дали, во всяком случае, лично я ассоциирую этого художника первым делом с ней. Насколько я знал,  оригинал этой картины в  собрании Музея современного искусства в Нью-Йорке. Ко мне подошёл Никита и прошептал: — Я, честно говоря, в шоке. Хоть и видел уже некоторые из этих картин, но до сих пор не представляю, что он курил… Я не сдержал улыбки. Иногда я и сам задаюсь этим вопросом, но лишь в шутку, так как читал в интернете и в книгах историю почти каждой из этих картин.  — Ну вот что он хотел показать этой картиной? — продолжал Ник, казалось, на полном серьёзе. —  Я, конечно, понимаю: метафоры и всё такое… Почему жидкие часы? Как он это придумал вообще?  — Ну, давай расскажу, — зашептал я в ответ, благо, в помещении людей кроме нашей компании почти не было. Никита кивнул, давая добро на мое внезапное экскурсоводство и уперся глазами в картину.  —  Знаменитые мягкие часы он придумал, глядя на сыр камамбер, который плавился на обеденном столе под солнцем. Они — символ нелинейного, субъективного времени, произвольно текущего и неравномерно заполняющего пространство. А вот эти, — я указал на бронзовые часы, лежащие на столе на переднем плане, по которым бегали насекомые, — твердые  — это линейное время, которое само себя пожирает. Образ насекомых как символ гниения и разложения преследовал Дали с детства.  — Ты что, Википедия? — спросил меня Ник, стараясь делать снисходительное лицо, но откровенное удивление скрыть ему не удавалось. То, что я буквально цитировал статью из Гугла, ему знать не обязательно. — Решено, ты будешь мне рассказывать и о других картинах, о’ кей? Я, конечно, довольно кивнул и мы отошли от картины посередине к самой первой картине на стене. Странно, что их не рассортировали по годам создания, ведь так было бы куда правильней. Я запомнил эту мелочь, чтобы указать в книге отзывов, которую ранее приметил на ресепшене.  — Валяй, — сказал Ник, а его белесые брови вздернулись вверх, когда он осмотрел картину. — Это что за порнография… — Никита Александрович, — сделал я возмущенный тон, — не выражайтесь.  На полотне разворачивается гротескная сцена, центром которой является студенистый автопортрет Дали, окруженный элементами войны.  — Сейчас объясню, — зашептал я, параллельно доставая фотоаппарат, но, видя табличку “фото- и видеосъемка запрещены” сразу же поменял его на скетчбук и карандаш. Их никто не запрещал. — Это Купидон, как видишь, и он закрывает себе глаза от страха, указывая на то, что ты назвал порнографией и что является отсылками на войну. Пушка, из нее вытекает самолёт, из которого получается эта богиня… как же её… не помню, но она богиня победы, — параллельно с рассказом, я делал равномерные штрихи и рисовал это месиво у себя на бумаге. Никита молчал и либо он с интересом меня слушал, либо просто делал вид, что заинтересован, а на самом деле хочет уйти отсюда поскорее. — Вот это, — я указал карандашом на растекшееся тело, свисающее с дерева, — сам Дали, его автопортрет. Вот голова, вот тело, правда, с женской грудью, это вот он держит виолончель, которая уже не может играть. Из тела вылезают чернильницы, это вроде как отсылка на работу его отца, он вроде бы был нотариусом. — А паук? — Никита в недоумении уставился на сенокосца, сидящего посреди нечта, что якобы есть лица художника.  — Ну так картина даже называется “Вечерний паук сулит надежду” это по поверью, что если вечером на дороге встретит сенокосца, то будет удача.  — А муравьи — это намёк на гниение, — закончил за меня Никита. Я кивнул, с улыбкой поднял на него глаза и увидел, что его внимание обращено не на ту картину, что висела на стене, а ну ту, что я пытался калякать в своём альбоме, весьма нелепо, кстати. — Мне очень нравится. — И вот хрен поймёшь о чём он именно говорил. — Да, мне тоже… Я поторопился закончить свой эскиз и двинулся к следующему полотну. Это был “Сон” 37го года. Про неё я читал мало, единственное, что помнил, что прототипом главной фигуры в этой картине стала одна из скал мыса Креус. Об этом я Нику и рассказал. Ещё рассказал, что Сальвадор Дали часто засыпал в течение дня минут на двадцать, а потом просыпался и зарисовал увиденное. Я пробовал тоже так делать, но я не Дали, чтобы получалось что-то действительно дельное.  Следующая картина заинтересовала Никиту скорее названием нежели самим видом.  — “Содомское самоудовлетворение невинной девы”? Теперь я видел всё…  — Обгоняя твои пошлые мыслишки, сразу скажу, что это вообще-то всё носорожьи рога, а не… кхм… ты понял.  Прежде чем я успел договорить, Никита уже был расплывшийся в улыбке: — Но мы-то оба знаем, что он хотел изобразить таким образом, детка. С ним не поспоришь, ведь из рогов носорогов очень даже явно складывались ягодицы девушки и кое-что ещё. Я поскорее двинулся к следующим экспонатам. Пройдя несколько картин, Никита остановился у одной, которую я узнал с первого взгляда. Тоже одна из самых известных  у этого художника.  — “Искушение святого Антония”, — Никита заинтересованно кивнул, разглядывая длиннющие ноги слонов. —  В настоящее время экспонируется в Королевских музеях изящных искусств Бельгии в Брюсселе. Мечтаю посмотреть на оригинал, если честно. Про Антония Великого знаешь? — Знаю, в школе рассказывали. Отшельник, живший в пустыне, практически каждую ночь к праведнику являлся Сатана и, искушая его, насылал всевозможные соблазняющие, греховные видения. — Никита вздохнул, — смотри-ка я тоже своего рода Википедия. — Это просто отлично, — я аккуратно положил руку ему на плечо, чувствуя, что его настроение упало, — приятно, когда человек может тебе многое рассказать, да? Ник угукнул, скользнул глазами по “плодам” и лишь на какой-то миг задержал взгляд на обнаженной женщине в золотой чаше, он тут же пошел к следующей картине. Я же ненадолго остановился у этой, чтобы сделать набросок. Я видел, что Никите она навеяла не особо приятные воспоминания о своей церковной школе, поэтому немного помедлил, думая, а не будет ли это эгоистично, зарисовывать ту картину, которая Нику не нравится. Но потом всё же сделал набросок. Не хотел терять возможность. Осмотрев другие картины, я нагнал Никиту возле “Галатеи сфер”. Такое я даже пытаться не стал повторить.  — “Лицо Галатеи образует заполненная сферами фрагментированная среда, приобретающая на оси симметрии полотна необычную перспективу и трехмерный вид”, — снова процитировал я теперь уже статью из книги, зачарованно глядя на глубину перспективы.  — Ощущение, будто они бесконечны… — пробормотал Никита, глядя в уголок губ девушки, в который уходят сферы, создавая иллюзию, что картина действительно глубокая и бескрайняя и можно в неё погрузить руку.  Я лишь согласно покачал головой и краем глаза заметил, как Артём и Александр склонились над “Лебеди, отражающиеся в слонах”. Та картина меня не особо впечатляет, просто интересная идея и отличное её выполнение. Скорее похоже на пробу пера для новой фишки в будущих картинах. Тем временем Никита прошёл мимо странного портрета Пикассо. Ранее я перекопал все статьи, пытаясь понять каждую деталь в этом портрете, но единственное, что объяснялось единогласно — это цветок жасмина — символ Малаги, где родился Пикассо. Камень, мандолину, гвоздику, рога — остальное везде трактуется по-разному. Никита остановился возле одной из самых последних картин, и с первого взгляда я понял почему.  «Христос Иоанна Креста», 1952 год. Я подошёл к парню ближе, но он даже не посмотрел на меня. Я давно хотел зарисовать это полотно, а картинки с интернета не передавали того, что мне было нужно. Но я не достал альбом. Не посмел. Никита смотрел как будто бы сквозь картину, словно смотрел прямо вглубь неё.  На картине изображён Иисус на кресте в тёмном небе, висящий над водоемом и лодкой с рыбаками. Хотя это и образ распятия, на нем нет крови и тернового венца. Это изображение кардинально отличается от любого другого распятия, поскольку угол обзора передаёт всю боль этого метода казни, но при этом скрывает «клишеподобные» выражения лица, обычно встречающиеся в таких произведениях. Руки Христа выгнуты под его же весом так, что просто глядя на картину ощущается боль.  И казалось, что её видно в лице Никиты.  — Никит?  Всё ещё не отводя взгляда, он, наконец, сказал: — Эта картина висела у нас в классе. Прямо над “кобылой”*, — я не сдержался и взял его за руку, наплевав на то,что мы не одни. — Чтобы когда нас пороли, мы смотрели, как за нас страдал Христос. Всё хорошо, Марк, — видимо он уловил моё волнение, — это уже былое дело. Сейчас, глядя на эту картину, я просто в очередной раз убеждаюсь, что учителя были теми ещё психами, — он грустно улыбнулся. — Кажется, теперь я ещё больше хочу к тебе в гости, поесть стряпни тёти Лены и поспать с тобой в обнимку.  Я даже не засмущался от его слов. Потому что сейчас, я вдруг осознал, как сильно у нас отличалось детство. И то, как вообще мы оба отличаемся от окружающих: своим детством, своими мыслями, своими вкусами, своей… любовью… Не совсем понимал, почему эти мысли пришли ко мне сейчас, какие у меня от них чувства… Но точно понимал, что, раз уж мы так отличаемся от других, раз уж он так отличается, больше некому его успокоить или быть с ним рядом. Разве что Марина или Александр… Но вот в этот момент где эти двое? И вряд-ли эти люди были рядом с Никитой, когда его клали на скамью, секли розгами, а он, сквозь крики, стоны, сквозь пелену слёз, смотрел на страдающего Иисуса, твердя про себя, что Он страдает больше, чем мальчик, которого наказывают за шалость. Хотя… я ведь ничего так подробно не знаю про его семью.  — Прости, я испортил тебе настроение, — действительно пристыженным голосом проговорил Никита, но я его перебил, воскликнув: — Нет же! — и тут же обратно перешёл на шёпот. — Это хорошо, что ты мне рассказал. Я рад, что ты делишься со мной такими важными переживаниями и чувствами, Ник. — Он поднял на меня лицо и в его серых глазах плескалась благодарность. Я потащил его на выход с выставки, проходя мимо Артема и Александра.— Тём, вы досматривайте и выходите, а мы, наверное, в кафе зайдем, в то, что рядом.  — Не стоит, Марк, — тихо пробубнил Никита, смущенный моей гиперзаботой, но я не обратил внимания, оставляя краткий очерк в книге отзывов, в последний момент вспоминая про сортировку по годам, и утаскивая Ника вверх по лестнице на улицу. Я, конечно, очень люблю Сальвадора Дали и мог бы еще бесконечное время обходить все картины раз за разом, но мой парень был сейчас важнее слонов, носорогов и различных перспектив.  Усадив его за круглый столик в кафешке я сходил купил нам по чашке кофе и черничному чизкейку.  — Ешь, — отрезал я, когда Никита попытался отказаться, и демонстративно стал есть своё угощение, показывая, что ничего обговаривать не собираюсь. Дождавшись, когда он тоже  съест, я аккуратно спросил. — Точно больше не хочешь поговорить об этом? Никита отрицательно покачал головой и тихо ответил, крутя ложкой в чашке и глядя, как в кофе образуется водоворот: — Как минимум точно не здесь, — он улыбнулся. И не просто, а именно той улыбкой, предназначенной лишь мне. — Не хочу, чтобы кто-то кроме моего парня слушал мои жалобы. Я хмыкнул. Этот дурак, чувствую, никогда не поменяется. И даже за это я его люблю. Спустя пару часов, после вкуснейшего маминого ужина, мы с Никитой уже лежали в моей комнате на кровати и разговаривали, глядя в потолок. Основной свет уже давно не горел, светила лишь небольшая лампа на компьютерном столе, а на потолке сияли зарядившиеся от дневного света пластмассовые звезды, наклеенные еще в детстве. Наши руки то сплетались, то расплетались между собой, даря нам приятные прикосновения пальцев. Как же легко было находиться сейчас здесь с ним. — Да-да, а потом говорят, “А чего это современные взрослые огороды себе не заводят”. А они просто уже в подростковом возрасте заебались копаться в земле без конца, — высказал свою мысль Никита. Мы были в разгаре беседы про дачные огороды и то, как нас заставляли пахать на них. — Ага, “гулять не пойдешь пока огород не польешь” или “сначала клубнику прополи, а потом гуляй”. Знакомая история, — хохотнув, закончил свою мысль я. Мы немного посмеялись над этим и замолчали. Некоторое время не было сказано ни одного слова и я понял, насколько же приятно рядом с Никитой даже просто помолчать. И что вовсе не обязательно разговаривать о чем-то постоянно, чтобы чувствовать себя на своем месте. — Какие все-таки классные они, —  неожиданно перевёл тему Ник, указывая на зеленоватое свечение звезд на потолке. — Я в детстве мечтал о таких, но так и не смог убедить маму их купить. — Это мне Женька подарила на шестой день рождения. Еще была лампа, которая показывала космос, но она уже сдохла. — Если бы ты только знал, насколько всратая шутка сейчас крутится в моей голове. Думаю, после такого меня даже можно было бы бросить, — сквозь смех проговорил Ник и прижался головой к моему плечу. — Ну что ты, я тебя не брошу, даже если ты убьешь кого-нибудь, — проговорил я, поворачиваясь на бок лицом к Никите. Его веселое до этого момента лицо вдруг стало серьезным. Всего на мгновение, но его поддельная улыбка, возникшая следом, не смогла меня обмануть. — Ты в порядке? Все еще беспокоит та картина? — Нет. Как я и сказал — это дела давно минувших дней, — сказал он и замолчал. Я не стал вставлять свое слово, чтобы не сбить Ника с мысли, если она была. Мне просто хотелось, чтобы если он хочет выговориться, он выговорился. Может быть ему станет легче после этого. По крайней мере я надеялся на это. Надеялся на то, что он сможет доверить мне самое сокровенное, что есть в его душе. И я готов был сохранить это в самом дальнем, но в самом теплом уголке своей души. Спустя минут пять, он все же продолжил. — По началу я сильно плакал после каждой порки, со временем стало легче ее переживать. Как ни крути, а наши священнослужители очень красноречивы. Особенно когда дело касается детей, которым легче внушить, что бы то ни было. Нам долгое время внушали, что наше наказание за любую провинность лишь капля в океане боли Христа. “Бог терпел и нам велел”, говорили нам. Кто-то в это искренне верил и принимал боль как благо. В том числе и взрослые. Я же начал терять веру от всего происходящего. И дело было не только в истязаниях, которые сваливались на нас. Что бы там ни говорилось в Библии, каждый интерпретирует сказания по-своему. Нет единой правды, о которой так часто говорят. Люди десятилетиями обсуждают писания, обмусоливают каждую строчку, но так никто и не дал прямого ответа на возникающие у меня вопросы. И с каждым новым заданным вопросом моя вера терялась. Не сразу, нет. Но по капле каждый Божий день. К счастью, мы уехали оттуда раньше, чем ожидалось. Я уже хотел было начать бунт среди детей, но меня так никто и не принял с моим мышлением. Все крутили у виска, говоря о том, что я ненормальный. Какой же сюр, — усмехнулся Ник и повернулся ко мне, глядя прямо в глаза. Он взял мои руки в свои и горячо зашептал. — Марк. Я люблю тебя. Всем сердцем. Спасибо, что принимаешь меня таким грешным. — Я тоже тебя люблю. Никто из нас не безгрешен. Я понимаю это и принимаю в надежде на взаимность. Спасибо, что поделился со мной этим. Для меня это очень ценно. — Мне иногда кажется, что я встречаюсь со взрослым серьезным мужчиной, который за плечами имеет лет сорок жизненного опыта, как минимум, — сказал Никита и тихонько засмеялся. Время было уже позднее и шуметь не хотелось. Мама с Артемом уже давно спали. — Почему же? — недоуменно спросил я. — Мне кажется, что ты слишком умен для семнадцати лет. Таких как ты я не встречал в своей жизни. Ни парней, ни девушек. Все они словно дети. Детское поведение, детское мышление… — проговорил он абсолютно серьезно. — Ты особенный, Марк. И я безумно счастлив от того, что ты со мной. Я расплылся в искренней улыбке и прикрыл глаза, стараясь избежать прямого взгляда Ника. Я чувствовал, как от его слов в душе появляется тепло и вместе с этим лицо заливает краска. Уши тут же загорелись, а ладони вспотели. Странная реакция на искренность. Наверное. — А еще, — заговорил я, пытаясь выйти из этого момента неловкости, — я крайне сексуален! Я поднялся с места и уселся верхом на Ника, переворачивая его на спину. Руки сами показывали “бицуху”, словно я железный Арни, а не мистер-никогда-не-занимался-спортом. Как же нелепо это выглядело со стороны, я был почти уверен в этом. Ник же заливисто рассмеялся, не удержавшись. Я резко накрыл его рот ладонью, чтобы он не разбудил родителей и лишь когда он успокоился, убрал ладонь. — Ты решил опровергнуть мои слова своим поведением? — прошептал Никита, смотря на меня озорным горящим взглядом. Я широко улыбнулся в ответ. — А что? Не достаточно сексуально? Я могу избавиться от футболки и тогда ты точно не сможешь удержаться, — прокомментировал свои движения я и продолжил “красоваться”. — Ты достаточно сексуален даже в нелепой деревенской одежде, которая тебе явно не по размеру. — Эй, это один раз и было! Кто бы мог подумать, что у меня закончилась чистая одежда?! — шепотом “прокричал” я. На что Ник спокойно ответил: — Ты только в следующий раз поцелуем мне рот затыкай, а не ладошками. — Как скажешь, — ответил я и наклонился, чтобы его поцеловать. Такие нежные, такие любимые губы. Как же я счастлив касаться их. И как же сильно я буду по ним скучать. В голову тут же ударили мысли о переезде, словно набатом застучали и я нехотя прервал поцелуй. Но увидев улыбку Никиты я понял, что скучать буду не по поцелуям, а по человеку. Никита словно услышал мои мысли в данную секунду и вдруг тихонько проговорил, все еще тепло улыбаясь: — Я буду скучать по тебе, Марк. — Я тоже буду скучать по тебе. И обязательно что-нибудь придумаю и постараюсь приехать к тебе как можно скорее.  — Я верю тебе.