Зомби Тейл

Усталые, измученные долгой дорогой и далеко не радужными мыслями, Хартфилии и Нацу добираются до Хвоста Феи лишь к десяти часам следующего дня. Стинг широко зевает, и ему не хватает сил даже на то, чтобы с интересом рассмотреть маленькую хижину, под которой располагается широко известный отряд. Драгнил мастерски скрывает недосып, вместо этого мрачнея всё больше по мере приближения к дому. А Люси отчаянно пытается сдержать слёзы, не развернуться и не убежать. — Мне нельзя возвращаться в отряд, — на фоне всё ещё пылающего в огне поместья карие глаза приобретали алый оттенок, подчеркивая горечь на их глубине. — Я опасна. — Люси, — Стинг смотрит напугано, не хочет верить в услышанное. Он даже не замечает, как в уголках скапливается влага, как горячие капли скатываются по щекам, оставляют на память о себе солёные дорожки. Голос дрожит, но и на это ему плевать, — скажи, что это шутка! Очень не смешная! — Стингу страшно видеть обречённую, смирившуюся сестру, страшно думать о том, что он никогда не сможет увидеть её улыбку, страшно, что она станет его врагом, — ЭЙ?! СКАЖИ, ЧТО ЭТО НЕПРАВДА! СЕСТРА! Физически Хартфилия ничего не чувствует, но вот душа изнывает от ран, что всё больше появляются на ней с каждым произнесённым братом словом. — ВОТ ИМЕННО! — внезапно кричит Нацу, хватает её за плечи и два раза дёргает, — Ты ведь только-только нашла своего брата! И что, вот так бросаешь?! — Люси видит боль в его чёрных-чёрных омутах, но не слёзы. Нацу не плачет, она помнит. И радуется этому, как никогда, улыбается, как дура, безнадёжная, чья судьба уже решена. — Ты ведь обещала быть рядом со мной, разве нет?! Она молчит. Поджимает губы. И отвечает, решительно, всё с той же улыбкой. — Я солгала. Оба парня молчат, раскрывают рты, не до конца узнавая девушку перед собой. Первым приходит в себя Драгнил, сжимает кулаки, стиснув зубы, разворачивается и уходит, бросая напоследок: — Ты вернёшься вместе со мной. Хочешь того или нет, я не оставлю тебя. Хартфилия уже не может плакать. Ей обидно и больно, жутко, но в то же время так тепло и хорошо, что вся гамма абсолютно противоположных эмоций душит, завязывает петлю у шеи и мешает вдыхать кислород. Но нет, это младший брат сжимает её в своих объятиях и плачет, раненным зверем воет на Луну, сегодня по-особенному красивую. Их встречают у самого конца лестницы. Эрза, Мира и Леви тут же оказываются рядом с подругой, расспрашивая, всё ли с ней в порядке. Хартфилия больше врать не хочет, но энергии внутри не хватает ни на что. Даже ноги в любой моменты готовы подкоситься и уронить свою хозяйку. — Люсь? — МакГарден взволнованно держит её за одну руку, а другую хватает Скарлетт. — Мы проведём тебя в комнату. Отдохнёшь, потом поговорим. — Времени нет, — бросает Нацу. Он не выглядит весёлым и беззаботным, как обычно, это настораживает фей, а в особенности — Зерефа, который слишком хорошо знает своего младшего, оттого стоит рядом и внимательно рассматривает всех прибывших. Около Стинга мгновенно оказались Роуг, Минерва и Юкино, а вот Гажила не видать. — Что происходит? — Макаров, а за ним и Полюшка, явно чувствует состояние своих детей, хмурится и требует доложить о случившемся. Первым делом, конечно, ребят усадили за стол и позволили немного перекусить. Никто из них не произнёс ни слова, наверное, самостоятельно оценивая весь масштаб проблемы. Голос Хартфилии не напоминал привычный, некогда звонкий и мелодичный, он раздался внезапно. — Я заражена. Тишина, мрачная, угнетающая, окутала помещение и теперь давит своим весом на хрупкие людские плечи. Это тяжело. Трудно смотреть на близких, которые вот-вот перестанут быть таковыми. Люси не так уж глупа. Она понимает, что не должна здесь находиться и подвергать всех опасности, в том числе детей, не способных защититься в случае чего. Невозможно заглянуть в чужие глаза, слишком больно увидеть в них прожигающую, убивающую лучше любого вируса ненависть. На шею опускаются холодные маленькие руки, прижимают Хартфилию спиной к груди, а чужой щекой прижимаются к её. Светло-голубые пряди мягко проходятся по коже, щекочут и отзываются мурашками на теле. — Леви, — Люси закусывает нижнюю губу, чтобы не завыть от ноющего чувства внутри неё. МакГарден молчит и тихо плачет. Тем временем Эрза воинственно сжимает кулаки и если приглядеться, можно заметить одну-единственную одинокую слезу, скатившуюся невольно по прекрасному лицу. Тишина угнетает. Но слова бьют только сильнее. — Это точно? — уточняет Миражанна, словно в молитвенном жесте переплетая пальцы на груди. В ярких синих радужках плавают страх и грусть, застилая туманной плёнкой большие глазки. — Нужно проверить. Я возьму немного твоей крови для анализа, — обращается Поля к неподвижной, будто бы замершей мёртвой статуей Хартфилии. Она даже немного не ободрилась, не воспылала надеждой. Совсем. — Иван не из тех, кто бросает слова на ветер, — выдыхает она, но покорно и устало следует за главной лекаршей. От её слов встрепенулись мастер и его внук, переглянувшись и переспросив имя главы воронов. — Иван. Фамилию даже не знаю. Флер вздрагивает. — Вы знакомы с ним? — Хартфилия удивлённо останавливается и отмечает вмиг посуровевшие лица Дреяров. Корона испуганно отходит за спины Роуга и Минервы, пытаясь оставаться наиболее незаметной, но тихонько шепчет ответ вместо мужчин. — Златовласочка, — руки перебирают одну из широких алых кос, — я слышала от Нарпудинга, что Иван — сын главы Хвоста Феи. А Люсьена ведь была уверена, что паршивее чувствовать себя невозможно. Оказывается, судьба всё ещё может помотать ей нервы. — Иван предал нас, поэтому я его выгнал, — голос мастера не дрожит, но каждый присутствующий улавливает нотки сожаления и жалости по отношению к собственному чаду, присущей любому родителю. Затем старик поднимает взгляд и интересуется. — Что с ним сейчас? Хартфилия не знает, что сказать. Господи, если бы только можно было вернуться назад, сделать всё иначе, не пришлось бы сейчас стоять в недоумении, не понимая, как вообще у неё получается так глубоко нырять в проблемы. Но спокойный тон брата прерывает все мысли, обрубает их беспорядочный поток и возвращает к реальности. — Вероятно, уже мёртв. — Когда мы уходили, то подорвали здание, — продолжил за друга Роуг Чени. — Конечно, у воронов свои пути отступления. Но Стинг приковал Ивана к цепи. Да? — Именно, — без эмоций кивает блондин. — Но эта скотина могла иметь при себе ключ, — парень сужает глаза, хмурится и скалится. — Мне всё равно, чей это сын, батя, сват и прочее. Если он не сдох, я обязательно это исправлю. К удивлению Люси, на гневную тираду Стинга и Макаров, и Лаксус отвечают одинаково двояким, непонятным молчанием.

***

Девушка останавливается на пороге медицинского кабинета. В нос ударяют запахи лекарств, трав и спирта, вынуждают сморщиться, но не более. Раньше внимание на этом так не заострялось, но теперь, осознавая, что скоро наступит конец её человеческой жизни, хочется запомнить как можно больше. Взгляд карих глаз подмечает каждую трещинку на стенах и потолках, искусственные цветы, незаметно сторожащие своими многочисленными тёмно-зелёными листочками верхушки шкафов. Шершавые поверхности картин без единой пылинки. С них на вошедших серьёзно смотрят известные личности, некогда спасшие не один десяток жизней. Что там, их наследие продолжало оберегать человечество на протяжении веков, и до сих пор их имена не забыты. Люси не надеется на светлый и радужный конец, но где-то в глубине души шевельнулся червячок мечты. Ведь было бы здорово, найдись и в Эпохе Апокалипсиса гений, способный избавить мир от страшного, беспощадного вируса. — Ложись и оголи руку, — командует Полюшка. Женщина не выглядит напуганной, не шарахается в сторону от неё, словно нет никакой опасности. Словно нет причин, чтобы Хартфилия вдруг оскалилась, сгорбилась и набросилась на врача с целью полакомиться живой плотью. Поля спокойна. Даже слишком. — Сказывается опыт, — объясняет она, правильно распознав задумчивое молчание «пациентки». — Да и чего мне бояться? Дожить до такого возраста сейчас уже большое достижение. Хартфилия невольно думает, что ей взрослой уже не стать. — Не бойся, больно не будет. Голос старушки звучит успокаивающе. Он остаётся в забитой проблемами голове сладким островком покоя, где, пусть и ненадолго, разум может укрыться от бушующего океана из страхов, слёз и сожалений. Хартфилия, как маленький ребёнок, отворачивается, не хочет видеть процесса. У неё впервые берут кровь из вены, и это если не страшно — то, как минимум, немного волнительно. Рука дёргается, но в целом боли правда нет. Вот бы и умирать было также не больно. — Согни и не разжимай пару минут, — наставляет Поля и затем просит выйти. Люси этого совсем не хочется — медкабинет напоминает отдельный мирок, странный, непонятный ей, но далёкий от всех. По её мнению, его таким сделал новый лекарь, ведь при Миражанне совсем иначе обстояли дела. А Полюшка сама по себе «ненавидит» людей, оттого и держалась долгие годы в стороне от своего отряда. Девушка закрывает за собой дверь и едва сдерживается, чтобы не сползти по ней на пол, холодный, но зато вычищенный чуть ли не до блеска. Конечность ноет, но это пустяк. Можно потерпеть. — Люси-чан, — МакГарден смело присаживается рядом на корточки и пытается заглянуть внутрь опустевшей подруги. Девушка поджимает губу, понимая, что вряд ли услышит что-то в ответ. Она раздумывает, как бы мягче начать разговор, но липкий страх за чужую жизнь комом замирает в глотке и не даёт выйти звуку. Пожалуй, Леви готова разреветься, уткнуться в подушку и не вставать, но таким образом получится только усугубить состояние и без того поникшей и потерявшей всякую надежду на будущее Люси. — Я… Ну почему она замолкает? Почему слова так и не срываются с языка, замирают на самом кончике и гложут сердце, терзают его, тугим узлом завязываются внутри и давят, давят, давят?! — Пожалуйста, не говори ничего, — тихо-тихо шевелит губами девушка и пытается приподнять их уголки. Ей не спастись, как не крути. Но Хартфилия отчаянно ищет в этом плюсы. Чтобы не было так страшно. Например, если тот свет существует — значит, Люси обязательно увидится с родителями. Расскажет им про Стинга, про то, каким он стал сильным, пусть всё ещё кажется маленьким, не способным принимать решения братиком. Не промолчит и про смерть Ивана, про распад воронов, про сожжённое поместье. Поделится счастливыми воспоминаниями о днях, проведённых в Хвосте Феи, о новых друзьях, таких разных, но искренних, заботливых и настоящих. Про малышку Венди, очень похожую на Стинга. Про Гажила, такого страшного на вид, но на самом деле неплохого парня. Про свою лучшую подругу Леви, про строгую, невероятную Эрзу, про Флер, оказавшуюся союзницей, про странную, но милую Джувию и парня-эксгибициониста Грея, Макарова, считающего себя их отцом, и громовержцев, чудаковатых, как, впрочем, весь отряд. Штраусы, Уоррен, Биска, Альзак и Асочка, Макао, Ромео, а также Минерва, Юкино и Роуг. Зереф и тот, чьё имя болезненно отзывается в груди. Пожалуй, про Нацу придётся говорить долго — он слишком многое значит для неё, чтобы о чём-то умолчать. Его внешность, характер, мелкие, едва заметные привычки, вроде растрепать голову, когда задумываешься, или свалиться утром с кровати, увлечения — Люси помнит, что ему очень нравятся сказки и постеры с драконами — ни о чем из этого забыть невозможно. Да и не хочется. — Знаешь, а ведь ты первая из нашего отряда, кто заразился, — к чему-то выдаёт факт Леви, но тут же корит себя за это. Зря. Это ведь далеко не самое желанное достижение для человека. Синевласка не дожидается ответа, подскакивает и тараторит первое, что приходит в голову. — Слушай, ты ведь не поела толком. Пойдём в столовую? Или, если не хочешь, я могу принести завтрак к тебе в комнату. Что скажешь? Заодно покажу один журнальчик. Мне Гажил подарил. Этот дурак, похоже, до сих пор себя виноватым считает. А мне теперь неловко, я же ничего никому достать в принципе не могу. Кто меня на вылазки возьмёт зимой? Эх. И на тоскливых душах начинает расцветать спокойствие.

***

Зереф покидает главный зал, быстрым шагом направляется прямо в свою комнату и пытается обработать всю имеющуюся информацию. Сохранять голову в холоде не просто, мысли одна за другой маячат, сменяют друг друга, и сознание едва поспевает за их бешеным ходом из-за одолевающих эмоций. Он не должен допустить смерти Хартфилии. Ради Нацу. — Я не рассказывал раньше, так как не было крайней необходимости, — когда Полюшка, Хартфилия, а следом и Леви скрылись за восточным коридором, привлёк внимание подчинённых мастер. — Сейчас же об этом жалею. Старик задумчиво глядит сквозь людей, погружаясь в собственные думы. Драгнилы, что первый, что второй, ненавидят томительное ожидание медленно открывающейся истины. — Дедуль, не молчи, — не выдерживает долго Нацу и не спускает чёрных глаз с Макарова. Тот, словно приняв трудное решение про себя, продолжил. — Наш предыдущий глава, Чистотел, пытался отыскать пропавшую около восьмидесяти лет назад Первую. Она была его хорошей подругой, однако это не всё, — небольшая пауза, и следующая новость прочно остаётся в разуме каждого присутствующего, включая Стинга и его команду. — По некоторым данным Мавис Вермиллион участвовала в незаконных экспериментах по созданию сыворотки, способной излечить от вируса. Сказать, что он удивился — ничего не сказать. Укрывать столь ценную правду даже от самых старших — большая глупость, которую понять не предстает возможным. Какой смысл? Неужели жалкие деньки, проведённые в страхе перед неизлечимой болезнью, лучше, чем надежда на счастливое будущее? Если не для них — то для следующих поколений точно. Глупо. Безмерно глупо. Пустая, серая и одинокая комната встречает привычной мёртвой тишиной и унылостью, но в данный момент ему совершенно плевать. Зереф прямо во тьме пытается отыскать вещь, оставленную предками. Особенную, до этого дня неясную, но очень интересную вещь. Пальцы нащупывают внутри подушки плотную поверхность, и в руках оказывается потрёпанная временем и людьми тетрадь-дневник. Парень зажигает несколько свечей и внимательнее вглядывается в тонкий переплёт. На серой обложке нет никаких рисунков или надписей, а нижний уголок оторван. Да и вообще сколько ни листай — увидишь только одну-три абсолютно целые страницы из девяносто шести. В основном они заполнены аккуратным, довольно красивым каллиграфическим подчерком. — Что это? — появившийся рядом Нацу с интересом пытается рассмотреть через плечо брата неизвестную вещицу. Старший бережно проводит по её поверхности и раздумывает над ответом. — Помнишь, я рассказывал тебе сказки про Акнологию? — получив утвердительный кивок, Зереф усмехается. Конечно, вряд ли такое забудешь. Могучий дракон, которого никто не мог победить веками, проигравший только Энду, — Я взял это имя неспроста, — чёрные глаза округляются и с невинным детским любопытством внимают очередному рассказу. — Так звали нашего предка. Это, — кивок на предмет в руках, — его дневник. — Дневник? — сначала братец открывает рот, но потом захлопывает, передумав, и задаёт, видимо, другой вопрос. — А откуда? Я не видел его раньше. А ведь так не хотелось, чтобы Нацу знал об этом. — На своей последней вылазке, я… — Зереф запинается, — ходил домой. В наш старый дом, — младший выглядит удивлённо, немного не доверяя собственному слуху. — Ещё до твоего рождения он достался мне от мамы. Ей от бабушки. Ну, и так далее. — Ты не рассказывал, — обиженно хмурится Нацу, садясь рядом с братом. Тот разворачивается к нему лицом и раскрывает первую страницу. — Здесь не так уж много про него самого. Я понял только то, что Акнология жил до и после Апокалипсиса, был военным, ушёл оттуда, — несколько листов сменяют друг дружку, осторожно, чтобы не повредить и без того покалеченные страницы. — В основном он писал про нашу пра-какую-то-бабушку. Но интересно другое, — сидящий рядом юноша внимательно изучает чужой дневник. Ещё несколько движений пальцами, и перед ними — конец тетради, заполненный с левой стороны отличным от предыдущего подчерком, беспорядочным, неровным и кривым, а справа — статья газеты. И всё бы ничего, только… — Какого чёрта?! — восклицает Нацу, ощущая подступивший к горлу ком, дрожь по всему телу, мелкую, противную, холодок, что мелкой россыпью окутывает кожу, и видит перед глазами то, что уже многие годы забыть не может. Та газета оповещала граждан об открытии очередной психиатрической больницы. Позже ставшей Первой Южной лабораторией. — Я долго не мог понять, где же слышал это имя, — вполне спокойно произносит Зереф, тем не менее нервно сжимая края вещицы. — Мавис Вермиллион пару раз упоминается Акнологией. Наша приблизительно прапрабабушка — учёная. А теперь выясняется, что Первая пыталась создать лекарство, — Драгнил пробует прочитать мысли Нацу, едва ли не слыша крутящиеся в голове шестерёнки. — Доходит? Молчание не длится долго. — Думаешь, — собирается парень, всё ещё не до конца уверенный в своих соображениях, — они были заодно? — а потом сжимает кулаки и возмущается. — Даже если так, причём тут Первая Южная…?! — он замолкает, захлопывает рот и распахивает в догадке глаза. В зрачках пляшут огоньки страха перед картинами, всплывающими в памяти, но вместе с тем блики внезапных открытий сверкают в чёрных омутах, — лаборатория! — Именно, — кивает Зереф, мысленно гордясь младшим братцем, у которого прибавилось смекалки. — Мы не можем быть уверены на сто процентов, но вероятность велика. Тем более, здесь написано, — Драгнил опускает палец на строки, не принадлежащие руке Акнологии, — «Там, где началась наша история, там, где пали мои друзья и ты, и наступил её конец, в будущем люди найдут своё спасение». — Это про антидот? — Нацу подскакивает, хватает брата за руку и тащит на выход, прямиком в главный зал. — Мы должны рассказать всем остальным. Мы можем спасти Люси! — Нацу, они могли не успеть создать лекарство. Мы, возможно, ошибаемся. А даже если нет, то для этого придётся возвращаться в Первую Южную. Ты точно готов? — Зереф прекрасно знает ответ. Он понимает, что не способен разубедить младшего, даже не попытается этого сделать, только убедиться и всё. — Ради Люси можно сгонять в Ад и обратно!