Зомби Тейл

— Ты не можешь быть Мавис Вермиллион! — Зереф сам не понимает, почему вдруг повысил голос, но его слова вызывают недоумение на лице всё ещё не шевельнувшейся особы. Хотя он определённо чувствует, как она напряглась, и сбавляет тон. — Тогда получается, что тебе лет сто..? — Девяносто три года, если быть точнее, — как ни в чём не бывало смеётся девочка, которая на деле и не девочка вовсе, а потом грустно вздыхает. — Тело ещё не очень слушается, — Зереф пытается взять себя в руки и успокоиться. Если существуют зомби и такие сверхлюди, как Нацу, Гажил, Венди и частично он сам, то почему не может быть волшебной капсулы будущего? Так себе оправдание, но пока это единственное, в какой-то мере, разумное объяснение происходящего безумия. — Ой, а что ты тут делаешь? Вопрос Мавис выбивает из раздумий, и мужчина только сейчас осознаёт, что за всей образовавшейся суматохой забыл о цели их визита! Он вкратце и максимально чётче обрисовывает настоящие события, очень надеясь добиться от неё ответа. Вермиллион пусть и выглядит маленькой девочкой, но, насколько ему известно, обладает высоким интеллектом и даже прозвана Фееричным стратегом. Если это, конечно, действительно она. — Так вам нужен антидот? — девочка хмурится, о чём-то думает и всё же кивает. — Донеси меня до того ящика, — Зереф следит за её взглядом и, заметив нужное, с аккуратностью поднимает лёгкое тельце и переносит куда велено. Мавис, слабо пошевелив ручками и убедившись, что они постепенно слушаются лучше и лучше, прикладывает пальчик к сенсорной панели, от этого замок необычного ящика щёлкает, и Зереф может отодвинуть крышку, пока девочка сидит рядом и внимательно наблюдает. Внутри абсолютная пустота. — Надо же, всю сыворотку забрали! — Вермиллион не смотрит на Зерефа, тянется ладошками ко дну и поддевает уголки. — Хоть бы они не догадались! — что-то снова щёлкает, и девочка, сглотнув, убирает пластину, под которой находится секретный отдел. А в нем — одна единственная ампула. — УРА! — Мавис хлопает в ладоши, и глаза её так сверкают радостью, пока Зереф пытается понять хоть что-то. Так Вермиллион знает про сыворотку? Неужели, она замешана и во всех экспериментах с детьми? А вдруг, никакого антидота нет? — Зереф? Зереф! Не ты ли сказал, что нужно торопиться? Он понятия не имеет, правильно ли поступил, спасая эту девчонку, но сейчас единственный способ помочь Люсьене — слушать её. Приходится тащить ценную ношу на руках, что, по правде, немного мешает движению. Вдобавок мысли метаются от одного к другому: начиная младшим братом и Люси, заканчивая историей и правдой о девочке, крепко прижимающей к себе антидот. Очень хочется верить, что она на их стороне, и все подозрения напрасны, тем не менее доверять ей полностью Зереф не должен. Но почему-то доверяет. Слишком сложно ему разбираться и копаться в себе. Обычно это по части Нацу, который всегда, несмотря на собственное состояние, находит нужные слова и объяснения тому, что происходит внутри старшего брата. Вот бы и Зереф так научился делать. — У тебя слишком грустное лицо, — вдруг подаёт голос Мавис и улыбается, кажется, пытаясь его поддержать. — Разве ты не рад, что нашёл лекарство? — Пока не знаю, — честно отвечает он и осматривается. Драгнил вместе с девочкой оказался около дыры, откуда феи вошли, и теперь ориентируется, предполагая, где находится Хартфилия. Здесь порывы ветра бьют холодом по лицу, неприкрытым футболкой рукам, да и ткань совсем не защищает верхнюю половину тела. Вот Мавис, вроде бы, чувствует себя превосходно. — Ты можешь забрать одежду. Я не замёрзну, правда. Рецепторы ещё плохо реагируют на окружающую среду, так что… — Нет уж, — если задуматься, то Люси слишком слаба, чтобы подниматься наверх, а коридоры первого этажа взаимосвязаны между собой. Если он выберет не ту дорогу, то всегда сможет свернуть. Жаль только время поджимает. Интуиция буквально трубит о том, что скоро станет совсем поздно, и Хартфилию, возможно, никакой антидот уже не спасёт. — Нацу! Люси! — он не сомневается, что эта парочка вместе. Всегда вместе. Однако сейчас пробирает страх за брата. Вдруг девушка уже обратилась? Сможет ли Нацу ей противостоять? А уж тем более убить… — Зереф! — в коридоре показывается Эрза и тормозит, рассматривая девочку на его руках. — Кто… Нет, подожди, потом! — она точно хотела спросить про незнакомку, однако быстро переводит тему, и весь вид Белсерион-Скарлетт отзывается внутри неприятным ноющим беспокойством. — Люси совсем плохо! — Антидот у нас. Веди. Хартфилия намного хуже прежнего, более того, помимо белизны кожи и жутких мешков под глазами, у неё высоко подскочила температура и отказывается спадать даже от лекарств главного лекаря Хвоста Феи. Впрочем, Мавис выглядит достаточно уверенной в себе, когда Джувия вводит содержимое наполненного шприца, данного Полюшкой, в шею вскрикнувшей и задергавшейся Люси. Её вовремя зажали Нацу и Грей, чтобы игла не сломалась, не осталась внутри, и теперь ребятам остаётся только наблюдать за изменениями и присматривать за плачущей сквозь пелену бессознательности подругой. — Оно точно сработает? — Зереф с волнением смотрит на Хартфилию и вместе с вопросом оборачивается на потягивающуюся девочку. Видимо, тело снова её слушается. Мавис пожимает плечиками. — Человек, разработавший антидот, успел проверить его только единожды. Да и не факт, что ничего не испортилось за все эти годы. — Кто ты такая? — подключается к разговору Фуллбастер, а Локсар заботливо протягивает Зерефу запасную зимнюю куртку из сумки, собранной специально для Грея-самы. Драгнил скорее кутается и выдыхает, ощущая мурашки по коже и постепенно разливающееся по телу тепло. — Мавис Вермиллион! — широко улыбается девочка, тут же замечая. — У вас такая же реакция, как у Зерефа.

***

Последнее, что видит Люси — напуганное лицо Нацу. Последнее, что она слышит — его отчаянный крик. Последнее, что ощущает кожа — то, как её ловят горячие руки. Хартфилия помнит ещё, как в бешенном ритме стучало сердце, как мир вдруг начал расплываться, как страшно и одновременно легко ей вдруг стало. Если это и есть смерть, то всё не так уж плохо. Только вот странно продолжать мыслить. Хотя нет, она не мыслит, а словно потихоньку тает, растворяется во тьме и сливается с её бесконечностью. Она должна бояться, должна бороться за жизнь, цепляться не чувствующимися пальцами за ускользающую нить, только вот не хочется. Желание уснуть и, наконец, обрести покой уставшей от мира душе перебарывает, тянет назад и заманивает в давно расставленные сети-ловушки. Ей становится очень душно. — Милая, всё будет хорошо. Люси осматривается. Она лежит в большой и уютной постели, но не ощущает самой ткани, чувствует себя посторонней, третьим лицом в чужом теле, а рядом сидит мама, заботливо гладит по коротким волосикам, и если бы девушка могла, то обязательно бы заплакала. Каждую болезнь Лейла не отходила от постели дочери, шептала тёплые слова, сама кормила и читала сказки, отпуская верных слуг. Так обидно и больно, но разве мёртвые души могут обижаться и болеть? Люси не понимает ничего из происходящего, не отличает реальных ощущений от иллюзорных воспоминаний, не знает, почему вдруг щиплют глаза и горят щёки, а когда догадывается, то удивляется откуда-то взявшимся слезам. Всё в этом мире такое странное и необъяснимое, и сказать толком нельзя, что с ней происходит. Наверное, она всё ещё жива. В книжках ведь часто пишут, что после смерти никаких чувств быть не может, а они есть. И плакать нельзя, а она всё же плачет. Или это Люси какая-то неправильная? Странно, очень странно. — Люсииии! — младший брат, солнечный зайчик её жизни, так мягко и искренне улыбается старшей сестре, взрослеет на глазах и крепко стискивает её в объятиях, заваливаясь сверху неё на кровать. — Я жду тебя. Слышишь? Ты обязана ко мне вернуться! — Хартфилия хочет ответить, сказать хоть что-то, просто произнести его имя, но с губ так ничего и не срывается, даже малейшего звука. Стинг не перестаёт улыбаться и понимающе кивает. — Всё будет хорошо, вот увидишь! Парень оборачивается, и она вслед за ним, замечает того, кому, наверное, сейчас хуже всех. Они по-прежнему в её комнате в старом доме, а Нацу сидит на перилах балкона, отважно свесив ноги вниз, однако Люси помнит, что на самом деле друг сейчас в самом страшном для него месте борется с собственным страхом ради неё, страдает и переживает. Пока сама она вот так вот просто бросает всё в конце пути. Рука сама тянется к нему, хочет коснуться макушки, и Хартфилия отдала бы душу за возможность сказать Нацу, что всё обязательно будет хорошо, также, как когда-то твердили ей. Только вот острая боль в шее, разгоняясь вместе с кровью по телу, затмевает и без того размытые крохи сознания.