Зомби Тейл

Рассказ подходит к своему концу. Мавис замолкает, и в воцарившемся молчании ей слышатся гулкие удары собственного сердца, больно бьющие по барабанным перепонкам. Ей очень хочется заглушить этот звук, вырвать орган из груди и выкинуть подальше, лишь бы не слышать больше ничего. Внутри всё на мгновенье замирает, рассыпается мелкими осколками и склеивается по крупицам. Нервная система, настрадавшаяся ещё до пробуждения, вот-вот полетит к чертям. Реакция других остаётся для феи-стратега неразгаданной загадкой. Эти дети родились в совершенно другое время с совершенно иными условиями, нежели Вермиллион, поэтому предугадать их мысли и действия куда сложнее. Взгляд сам по себе цепляется за Зерефа, и его отрезвляющее спокойствие в комплекте с чуть приподнятыми уголками губ придаёт Мавис силы уверенно стоять на собственных ватных ногах. — Как кому-то удалось создать нечто столь… отвратительное? Вермиллион оборачивается к Мире, синие глаза которой полны бездонной грусти. Нет жгучей ненависти, ядовитой злобы или разбитых ожиданий, нет ничего такого, лишь только искреннее сожаление, будто бы она, Штраус, виновна в существовании гнилых людей. Если присмотреться внимательнее, можно разглядеть на лицах каждого горькое подтверждение уже сложившихся мнений. — В последствии удалось выяснить, что разработка вируса отталкивалась от исследований, — в горле пересохло, оттого основательница нехотя прерывается на кашель, недолго томя в ожидании своих товарищей, — гриба. — Гриба? — десятки пар глаз недоумевающе требуют продолжения, и Первая вспоминает, как сама считала такое объяснение абсурдным и нелепым. — Кордицепс однобокий — гриб, паразитирующий на муравьях и, можно сказать, превращающий их в зомби с целью обеспечить себе безопасное место для распространения спор. Он был исследован почти полностью, я и подумать не могла, что им кто-то действительно воспользуется. — И всё же им воспользовались, — бросает Биска, поднимая дочь и сажая её к себе на колени. Альзак рядом, придерживает жену за талию, зная, какой вспыльчивый характер имеет миссис Коннел, когда дело касается вопросов жизни и смерти. — Бред какой-то, — фыркает Грей, издаёт нервный смешок и трёт переносицу, словно это поможет привести мысли в порядок. — А как же сами министры? Разве они не трусились за собственные задницы? Они запретили лаборатории, но разве сами не пытались создать антидот? — Не удалось выяснить, пытались ли они. Мы придерживаемся теории, что все учёные, нанятые правительством, заразились или же погибли от рук заражённых лаборантов. Так или иначе, никого не осталось, что привело к панике вышестоящих и, соответственно, необдуманности их бессмысленных решений, — основательница говорит чётко и максимально коротко, одновременно с этим анализируя поведение хвостатых фей. Грей выглядит запутавшимся и слабо верящим в слова Вермиллион, Нацу непривычно задумчив, переплетает пальцы рук, а Люси близ него что-то заинтересованно спрашивает. — Сами министры спешно покинули морем опасную зону до того, как границы закрыли. Думаю, у них была полная информация о распространении вируса и местах, где его вспышки не зафиксированы. — Место, где нет вируса… — бормочет Фуллбастер, переводит взгляд на притихшую Джувию, и кусочки мозаики собираются воедино. — Первая, а что ты знаешь про сыворотку, которой пытают людей? — Редфокс щурит красные глаза и наблюдает за тем, как непонимающе приподнимает тонкие бровки их основательница, явно удивлённая вопросом. Зереф хмурится, видимо, не желая затрагивать данную тему. Однако слова сказаны, остаётся лишь услышать ответ. — Эту сыворотку разрабатывают в разных лабораториях, в том числе там, где мы тебя нашли. Процесс введения очень… болезненный, — Гажил и Нацу фыркают на такую формулировку Зерефа, значительно смягчающую адские муки, от которых в первую же секунду человек готов покончить с собой. Смерть кажется спасением. — Эффект от неё удивительный. Обостряются слух, обоняние, зрение, уменьшается восприимчивость к боли, холоду и жаре, возрастает физическая сила. Перечислять всё долго… — Не забудь сказать, что для получения всего этого нужно сначала выжить. Зереф косо смотрит в сторону Гажила, недовольный тем, что его перебили, однако только согласно кивает и продолжает. — Да, значительная часть детей погибает. Кто-то в первый раз, кто-то при третьей процедуре, а кто-то потому, что не способен совладать с приобретёнными навыками. — Я… даже не знала… — Мавис боится. Она не знает, почему скользкий страх бежит по венам, а глаза заполняют слёзы. Отвратительно. Сыворотка, созданная её подругой огромными усилиями, не должна быть использована таким гадким образом! Вот почему в тайнике не осталось ни единой ампулы, кроме хорошо скрытого антидота. — Это… подтверждённая информация? Она знает ответ, но капля надежды заставляет всё же спросить. — Мы тому доказательства. Я, — Редфокс указывает кивком на Венди, — девчонка, Саламандр, — он поворачивается к Зерефу, — и его братец. — Доказательства? Неужели… — Мавис видит, как отводит взгляд старший Драгнил, как вздрагивает маленькая Марвелл, а напрягшегося Нацу поддерживает Люси. Все неуловимые мелочи, способности Нацу, проявленные во время их возвращения из лаборатории, складываются в целую картинку, до этого упрямо отвергаемую разумом. Вот почему ребята не удивились жестокости людей, их трусости и подлости. Они достаточно пережили, чтобы понять всё без помощи Мавис или кого-то другого. Ужасно. Как же она допустила это? — Нет смысла говорить об этом, раз Первая ничего не знает. — А ты всё продолжаешь говорить так, словно жизни других детей ничего не значат, да, Зереф? — Биска с презрением выплевывает слова, чувствуя, как её захлестывает отвращение к этому человеку. Она бы не вынесла, будь её маленькая Аска подопытной для жутких экспериментов. Зереф также думает о Нацу, но даже не пытается помочь детям, страдающим, как страдал он сам. — Ни он, ни Нацу никогда не думали спасать других лабораторных. Они рассказывали подробности своего побега? В том огне никто, кроме Драгнилов, не выжил. Все невинные дети погибли, — Стинг сжимает кулаки, и его аура, пропитанная лютой ненавистью, напоминает Люси о том, как брат прижимал к земле ослабевшего Нацу, не способного дать отпор. А ведь точно, в раздумьях о своей участи, тот случай совсем вылетел из головы Хартфилии. — Интересно, почему? Да им просто плевать на других! — Стинг, хватит! — Люси повышает голос на брата, когда граница дозволенного уже пересечена. Нервы Нацу накалены до предела, ещё немного, и натянутая слишком сильно нить терпения лопнет. Друг вот-вот сорвётся, и тогда серьёзной драки точно не избежать. — Я просто говорю правду, — блондин не смеет кричать на неё, но эта наивность и глупое доверие к монстру ни к чему хорошему не приведут. Родителей не привели. — Правда у каждого своя, — единственное, что говорит Зереф, прежде чем встать и покинуть зал. Мавис хочет пойти за ним, но скрип стула и быстрые шаги отвлекают, а следом за братом пулей вылетает Нацу, сжимая кулаки до белых костяшек. — А ведь они спасли твою сестру, — Минерва также покидает своё место около товарищей и переходит к семье Штраус, о чём-то тихо переговариваясь с обеспокоенной Миражанной. Биска успокаивается под ласковые слова мужа, и гнев постепенно сменяется сожалением. Ей не хотелось задевать Зерефа, но в такие моменты язык живёт собственной жизнью. — Первая, на этом стоит закончить, — Макаров недоволен получившейся стычкой и тем, что обоих Драгнилов ранили в самое болезненное место. Однако эти детишки сильные и скоро залатают друг друга. До тех пор им лучше побыть наедине. Вермиллион отстраненно кивает, полагаясь на мнение знающего больше неё Третьего главы. — Стинг, — Люси окликает младшего брата, сдерживая царапающую сердце печаль. Её лучший друг, столько раз спасавший ей жизнь, и любимый младший брат едва терпят друг друга. Это причиняет физическую боль в районе груди, — я не знаю, что творится у тебя в голове. Честно говоря, я тебя вообще не узнаю. Всё же долгая разлука и… — она прерывается, собираясь с силами произнести то, о чём не смела говорить с Хартфилием до этого момента, — смерть родителей оказали влияние на нас обоих. Тем не менее, судить о близких мне людях, даже не попытавшись выслушать их, я тебе не позволю. Прости, что твоя сестра не может тебя понять. Уходит. Вот так кидает слова, ножом прошедшие по старым шрамам, разворачивается и убегает от него, словно это Стинг какой-то монстр. Почему сестра так дорожит этим Драгнилом? Почему доверяет ему больше, чем родному брату? Почему, чёрт возьми, после трёх лет разлуки они относятся друг к другу… так? «Умалчивая сейчас, ты пожалеешь об этом в будущем» — Кто этот старик? — Гажил наблюдает за незнакомцем в течение пяти минут, наполненных слишком умными рассуждениями мелкой, смысл которых давно от него ускользнул. Леви недовольно прерывается, следит за взглядом Редфокса и с пониманием кивает. — Точно, ты ведь не знаешь. Это Гилдартс Клайв. Он считается сильнейшим в Хвосте Феи, берёт на себя большую часть самых сложных заданий, которые требуют уйти достаточно далеко от базы. Так что его редко можно увидеть, — мужчина громко смеётся и прижимает к себе вырывающуюся Альберону, зарываясь лицом в тёмную макушку покрасневшей девушки, посылающей ему жуткие угрозы. — О, забыла сказать. Он отец Каны. — Э? — Ты не думай, они похожи больше, чем кажется на первый взгляд, — Леви коротко смеётся. Ей самой часто казалось, что эти двое едва ли тянут на кровных родственников. Вспоминая же характер бойкой, смелой Каны и сравнивая с мужественностью бесстрашного Гилдартса Клайва, не находишь отличий. А уж в пристрастии к выпивке и подавно. — Блин, вот что у тебя за привычка, старик?!

***

— Мам, когда вернётся папа? Маленькая девочка с большими глазами фиолетового оттенка сидит на коленках женщины, с заботой водящей расчёской по спутавшимся коротким волосикам дочери. Та терпеливо ждёт и временами болезненно охает, когда одна из прядей сильно натягивается. Все детские мысли занимает отец, ушедший в прошлом месяце на очередную миссию и наотрез отказавшийся брать малышку с собой. — Не знаю, милая. — Почему он не берёт меня? Думает, что я не справлюсь? — Нет, вовсе нет. Просто тебе нужно подрасти. — Тогда он меня возьмёт? — Обязательно. Девочка счастливо улыбается, не имея зуба с правой стороны, так широко и искренне, как способны только дети. Но стоит открыть глаза, как она оказывается совершенно одна в страшной тёмной комнате. — Мама? Ты где? Тишина. — Мам? Это же… — Кана протягивает руку к столу, на котором покоится слишком знакомая колода близ догорающей свечи. С опасением вытянув первую карту, она не успевает увидеть рисунок — тьма застилает глаза. Будильник — изобретение Сатаны, никак иначе. Альберона нащупывает кнопку, едва не спихнув устройство на пол, сама переворачивается с бока на спину, кладёт ладонь на вспотевший лоб и пытается привести сбившееся дыхание в норму. Образ матери не выходит из головы с тех пор, как Кана вновь взялась предсказывать судьбу ради Люси. — Как же бесит. В коридоре раздаётся жуткий грохот, к которому старички отряда давно привыкли. Несколько грузных шагов сопровождаются звоном металлических заклёпок на сапогах, после чего следуют три тяжёлых стука в дверь её комнаты и «приятный мужской голосок». — Каночка, ты уже проснулась? Вместо ответа недовольная плохим пробуждением Альберона распахивает дверь и смотрит на ящик, принесённый отцом, выразительно выгнув бровь. Гилдартс сияет пуще начищенной копейки, явно довольный чем-то. — Рад, что ты послушала папочку и поставила будильник, — мужчина широко улыбается. Такое чувство, что его щёки вот-вот треснут от такого количества счастья. — Мирочка и Эрза убьют, если узнают, но ради любимой дочурки я готов на всё! — Это то, о чём я думаю? — хитрый взгляд отца красноречивее любых слов отвечает на вопрос, и шкала настроения Каны поднимается всё выше с каждой секундой. — Трезвыми нас сегодня точно не увидят!