Сто лет прожитых зря

      Билли пьян вусмерть. Настолько, что ноги-руки не держат, а едва он пытается встать со стула, двинуть рукой или хотя бы открыть глаза, как окружающий мир начинает опасно вертеться по спирали, пробуждая в чреве тошноту и какой-то совсем детский страх. Билли словно забыли на карусели родители — было дело, спасибо «отличному» папочке, — и он вцепляется в стол, как когда-то в железную гриву лошади-карусели, чтоб не падать и не разбить лицо в кровь.       Но, пожалуй, тошнота и страх — самая малая расплата за бессознание. Билли нравится это чувство: тело отдельно, голова отдельно. Роскошь непозволительная, если так посмотреть. Похоже на смерть. Ее вкус он уже успел распробовать, и теперь выпитое до дна отцовское виски в сравнении с той кислотой, севшей на корне языка, казалось патокой, манной небесной. Билли прикладывается к горлышку бутылки, заливаясь непослушными руками остатками алкоголя; капли теплые, дождевые, и Билли радуется стекающему по конечностям дождю.       Дождь посреди лета. Ну конечно. Даже в такой день гребаный Хоукинс не мог обождать со своими ебанутыми выходками: ливень выдал такой что ничего дальше ста метров было не разглядеть, и как назло в разгар похоронной церемонии. В какой-то момент (вероятно, стоя в сторонке ото всех и гадая, станут ли рыдания матери Макс громче дождя) Билли подумал, что он на рок-концерте: вокруг тьма людей, все в черном, и шум закладывает уши — эдакий печальный саундтрек к финалу ужастика. Он почти рассмеялся, — к счастью, дождь скрыл улыбку, — и почему-то сразу подумал, что Макс всю эту свистопляску бы оценила.       Макс вообще многое ценила: комиксы, кровавые боевики, песни про несчастливую жизнь, скейтборды и видеоигры, шорты и майки на размер больше и поношенные джинсы Билли, которые он отдал ей по настоянию отца еще когда Макс была совсем соплей. Обо всем этом добре Билли узнал только когда позорно сбежал с похорон поджав хвост, словно провинившийся дворовой пес: насквозь мокрый, до тошноты жалкий и полностью опустошенный. Передвигался он по городу как во сне: на камаро — до дома, а там негнущимися двумя в комнату Макс, прихватив бухло и сигареты.       Там Билли и начал свой первый круг по карусели опьянения.       Пил он лежа, не боясь подавиться горьким алкоголем — возможно, даже в тайне надеялся, что прокатит и ему удастся исчезнуть, превратиться в дождинки или слиться с дымом сигарет, но он, почему-то, все не давился, а смотрел в потолок, делая глоток за глотком, огромной статуей распластавшись посреди каких-то совсем миниатюрных вещей Макс Мейфилд, которые она так и не успела прибрать по местам.       Билли рассматривал их, думая, что знал их обладательницу досконально. Он прекрасно знал, что она ненавидит — его, конечно, в первую очередь; Хоукинс, слабаков и слюнтяев. Но тогда, лежа посреди ее осиротевшей комнаты, вопреки всему необъяснимо сохранившей в брошеном беспорядке жизнь, до Билли дошло – он совсем не знал, что ей нравится. Да и не пытался, если честно. Их хлипкий союз держал на взаимной неприязни к родителям и Хоукинсу, переезд в который пустил все по пизде. А большего никто друг другу не доверял — жили по обе стороны одной стены, но как будто за сотни километров, только так ощущая себя в безопасности.       Ирония жизни.       А Макс нравились цветастые резинки для волос и фенечки, между прочим. Билли, допивая вторую бутылку крепкого пива, нашел их под кроватью Макс вместе с фантиками и несколькими рыжими волосинками. Ей нравились спортивные костюмы из журнала, найденного в дальнем ящике комода — те были обведены ручкой с подписью «позже»; нравились настольные игры, о которых она писала своим дружкам в смятых записках со дна рюкзака; нравился Лукас Синклер, фото с которым она прятала в ящике стола и который плакал, как девчонка, на ее похоронах, опираясь на плечо младшего Уилера. Нравились мягкие игрушки и персиковый блеск для губ. Нравилось дружить и верить, что дружба — это единственный ценный дар, доставшийся ей по приезду в Хоукинс.       Макс нравилось жить.       Дальнейшее Билли помнит крайне плохо: вроде встал, вроде дошел до кухни, вроде бы откупорил бутылку… две… потом достал стеклянный стакан… Макс в нем пила холодное молоко по утрам, запомнил же, и попутно одевалась, подгоняемая им, ведь «еще пять секунд, Макс, и потащишь свою задницу до школы сама»… «Иду я, иду, не будь таким кретином»…       Руки у него затряслись как у наркоши, и он-таки облил свою единственную приличную рубашку алкоголем, а ладони вытер об одолженные отцом строгие брюки — свой выходной костюм, который едва успел обсохнуть с похорон. И стал смеяться как чокнутый, думая, что слал бы он нахуй всех и вся: и гнилой мелкий Хоукинс, и отца своего, даже после смерти Макс не заткнувшего пасть, и мамашу Макс, которая клала хер на дочурку, пока не стало слишком поздно для исправления ошибок, и подружку Макс, сучку эту хопперовскую, даже не пришедшую на похороны, и Синклера с дружками, и злых советов, и тварь из другого мира, и весь мир…       Они все говорят о разном и одновременно об одном и то же: что им жаль, что это досадная несправедливость, что рисковать им было нельзя, а Макс поступила как настоящий друг и герой, что она не будет забыта… Только Билли знает, кто прав, а кто нет; знает что все это пиздеж. Он прослыл злобным сукиным сыном, потому что слишком хорошо познал мир, слишком остро прочувствовал еще в детстве, какой паскудной может стать жизнь по любому неосторожному движению. И весь тот люд, зритель прощального рок-концерта, никогда не поймет, хоть сотни демонов посылай по их души. После похорон они спокойно придут домой, где их ждет горячий обед и беззаботная жизнь. Билли дома ждет разве что дождь за окном.       Он в умате, у порога безумия. Мерзкий, как психи в клиниках: слюни пускает на стол, что-то неразборчиво мычит и иногда посмеивается без причины. Всегда знал, что ебнется рано или поздно, и что произойдет это из-за бабы. Получите — распишитесь. Видит ее, мелкую суку, даже сейчас, когда вроде бы избавился: кукольное лицо, окропленное кровью, миниатюрное тело с рваной кровоточащей раной посередине, словно у плюшевого тедди ребенок выпотрошил мягкую набивку… Безумная Макс, которая даже под властью настоящего монстра повела себя, как герой. Дважды остановила чудовище, первым из которых был сам Билли.       Билли ненавидит ее сейчас даже сильнее, чем прежде. Себя тоже, конечно: должен был не кадрить мамашу Майка Уилера, а проследить за девчонкой, как наказал отец, оберегать, как нормальный старший брат. Но это все теперь пыль прошлого. Макс он ненавидит сильнее. Ненавидит, что она даже мертвой смелее него, что даже сдохнув, она смогла послать самого дьявола с двумя мирами в придачу нахуй. Билли не смог. И никогда не сможет. Он трусливо принял его в себя вместе с безумием, с алкоголем, с дождем и воспоминаниями.       На его большой руке желтая резинка для волос больно сжимает кожу. Останется след, но Билли плевать; он оглаживает пальцем шершавую резинку. Во рту противно булькает смех. Мелкая сучка Макс, ну почему, почему не осталась дома читать свои комиксы, перевязывать рыжие патлы этими дурацкими резиночками, ворковать по рации с Лукасом, бесить Билли одним своим существованием. И тогда, может быть, он бы не двинулся в край, раз за разом представляя твое развороченное по кускам тельце, может исправился бы и доучил, наконец, вождению машины, отдал бы старую джинсовку, делился сигаретами, ведь ты, паршивка мелкая, пиздила их из его комнаты, он же знает, просто не хотел сдавать родителям…       А Макс, как всегда, послала всех нахуй — и до кладбищенского конца. Спустилась тогда в последний раз на кухню, выпила холодное молоко, волосы перевязала резинками и бросила ему, не глядя, но с какой-то странной дрожью в голосе:       — Закрой за мной дверь, Билли. Я ухожу.