Сто лет прожитых зря

Уже поздно, все спят и тебе пора спать.

Завтра в восемь утра

Начнется игра,

Завтра солнце встанет

В восемь утра.

      Билли сидел в комнате и смотрел в пустую стену. Макс каждый день заходит сюда и говорит «уже поздно, Билли, ложись спать, Билли, твоя музыка мешает мне уснуть, Билли.»       Билли, Билли, Билли.       Макс произносила его имя совершенно по-особенному: не так, как девчонки, что лежали под ним на смятой простыни, не так, как мать когда-то, много лет раньше, не так, как отец. Она произносила его устало, быстро и скомканно, будто стыдилась, будто ей непривычно вообще с ним говорить.       Сейчас он сидел и ждал, пока Макс снова зайдет в его комнату, скажет привычную фразу, снова пинком отправить спать, а он будет огрызаться и рычать. Он будет огрызаться и рычать, а Макс будет устало хмурить брови от мигрени, вяло переругиваясь с ним и выключая орущую на весь дом «Металлику». Рутина, бытовуха, день сурка.       С каждым разом ее голос дрожал все сильнее, и Билли чувствовал, что произносить его имя по-особенному она очень бы хотела разучиться.       — Билли.       — Чего тебе? — он вытирает кровь под губой и зло глядит на Макс исподлобья.       — Ложись спать, Билли, — она проходит мимо него и выключает проигрыватель, убирает диски по коробкам, наводит порядок.       — Отъебись.       Билли пытается подлататься: лепит пластырь на разбитую переносицу и бинтует костяшки, попеременно промакивая кровоточащую губу то бинтом, то рукавом грязной рубашки. У него еще два боя сегодня, после двух ночи, и ему лучше, блять, поторопиться. Иначе снова отхватит от Джона, а потом еще и на арене.       — Тебе нужно поспать, — она сдувает со лба челку и складывает руки на груди, опираясь бедром на край стола.       — А тебе пойти нахуй, — огрызается он, резко вставая с кровати и охая, и подходит к шкафу — переодеться.       — Разве что на твой, милый брат, — она закатывает глаза и кидает ему в лицо стиранные вещи. Джинсы проехались пуговицей прямо по искалеченной губе и Билли рычит.       — Настолько сильно соскучилась по члену своего черного бывшего, что в отчаянии на мой бросаешься? — Билли раздражается, потому что ему больно.       Больно дышать, больно ходить, больно двигаться. В зубах теперь застревает не еда, но кровь с волокнами ватки, и где-то на корне языка навсегда остался пульсирующий привкус спирта. Билли здорово заебала боль. Но он идет на чертову работу, идет устраивать шоу. Потому что это единственная возможность выжить на данный момент.       Родители мертвы, его выгнали из универа, а Макс доучивается в школе. Кто еще, кроме тебя, Билли?       В его голове стучат набатом слова отца: «приглядывай за ней». Исполнено, папа. Сэр. Приглядывает. Так приглядывает, что сам получает по ребрам.       Макс меньше отгавкивается в ответ на оскорбления; молча тычет средним пальцем в лицо и упархивает куда-то, мельтеша одним рыжим хвостом — лиса натуральная. Но благодарная. Макс тоже больно, но она каждый раз забирает его из этого «бойцовского клуба» под утро. Она устало улыбается, потому что не спала всю ночь. Но Билли не знает об этом. И не узнает никогда.       Она берет его под руку и тащит на себе в машину, садится за руль и едет переулками, чтобы копы не заметили пигалицу за рулем дряхлого авто. Ее лисий хвост нечесан, пахнет машинным маслом и цитрусовой туалетной водой, и Билли гипнотизирует заплывшим глазом сеченые кончики ржавых колечек, подавляя желание запустить в них пальцы. Дома Макс ссаживает Билли на диван, дает ему в одну руку бутылку водки, а во вторую сигареты. На лекарства им вечно не хватало, а обезболивающие страшно подскочили в цене.       — Спасибо.       — Ага.       Макс хватается за больную голову, отхлебывает водки. Боль стала их вечным спутником, третьим лишним, который никогда не оставит их. Она бормочет себе под нос, что не вынесет еще один день, что он мог стать официантом, что она может стать шалавой, но не терпеть это еще день. Макс устала спать с битой под подушкой. Макс устала от боли.       — Ты никогда не пойдешь блядовать, рыжая, — неразборчиво — из-за опьянения — ворчит Билли, все-таки услышав тихое негодование сестры. — Ты не станешь шлюхой, пока я еще живой и при памяти. Мне не простят родители.       — Они мертвы, Билли. Давно мертвы. Им будет плевать, — шепчет Макс и обтирает кровь с его лица, чужую кровь, кровь Билли. Она перемешалась и адски воняет железом.       — Я себе не прощу, — глядит прямо в глаза, — я себе этого не прощу.       Он матерится сквозь зубы, дергается и сдерживается от того, чтобы не сделать Макс больно в ответ. Потому что он привык, что если ему больно, нужно мгновенно ответить. Иначе ты вылетаешь с арены подпольных боев.       А ему нужны деньги.       Но Макс бить нельзя. Потому он матерится, потому дергается. Ему некуда перенаправить свою ненависть, ведь Максин, как бы ни старалась, не могла стать боксерской грушей. А значит ею станут чужие — случайные люди, очередные спутники огромной планеты «Боль».       Вспоминая все это, Билли слегка усмиряет свой гнев. Потерпи, Харгроув, ты скоро сможешь отмудохать парочку ребят на арене. Поторопись.       — Итак, сопля, слушай меня сюда, — он переодевается, прямо при Макс, ничего не стесняясь. Право, они друг друга видели и без одежды, и без надежды. Какая разница? — Сейчас я уйду…       — Ровно в шесть утра я забираю тебя из подвала, закоулками везу домой, спаиваю остатками бухла, обрабатываю порезы и синяки, и пиздую в школу, пока меня не отчислили, да-да, Билли, я в курсе, — она раздраженно вздыхает и убирает тяжелые сальные волосы за спину, чтобы не мешали; начинает нервно прибираться в его комнате, — вали уже, опоздаешь.       — Хорошо, — он застегивает штаны, морщась от боли в разбитых костяшках. — Слушай…       Он порывисто обнимает ее, всего на пару секунд, но успевает втянуть носом сигареты, масло и водку — запах отчаяния, что впитался в поры и волосы Максин Мейфилд, рыжей (не)благодарной лисицы. Чувствует, что что-то не так, ведь Макс обнимает в ответ и что-то бормочет под нос. Но даже это проявление ласки для Билли подвиг, потому он привычно-бесяче взъерошивает копну ее огненных локонов и быстрым шагом удаляется, бросив напоследок:       — Помой уже голову, засранка.       Макс улыбается пустой комнате. В последний(?) раз. **       Она уже давно собиралась валить.       Такое знакомое каждому подростку желание — бежать, бежать, бежать, чтобы подальше, лишь бы не с ними, только бы не нашли. Она планировала еще пока родители были живы.       Но мама и папа разбились на машине, отсоси, Максин Мэйфилд, ты остаешься со своим ебнутым братцем навечно. Они перебрались в такую обожаемую Макс Калифорнию, где Билли еще пытался учиться в универе. В поисках работы он связался с теми идиотами из банды. И тогда все, что было еще терпимо, пошло по пизде.       Знаете, как ложится спать Элевен? Она спит в пушистой пижаме с плюшевой игрушкой-зайцем, у нее красивые тапочки и мягкая постель; у нее папа — добрый полицейский, относившийся к Макс лучше, чем отчим и родной папаша вместе взятые. У нее безопасно, тихо и мило, среди ночи к ней прикатывает бойфренд и до утра они воркуют, не стесняясь Джима. Знаете, что из этого есть у Макс?       Ничего. У Макс под подушкой бита вместо плюшевого зайца; спит Макс полностью одетая и на всякий с сумкой первой необходимости в ногах, чтобы когда придется бежать — не «если», а «когда», сказал ей Билли в тот день — собралась она за считанные секунды. Парни шугаются ее, ведь кому нужна неопрятная сирота с испуганными глазами. А еще у Макс депрессия, бессонница и мигрени. Она спит по паре часов, и то с таблетками. Спит на уроках, получает неуды, потому что вместо домашки она занята домом и Билли. Как только выкручивается, ей абсолютно не ясно.       Когда Джон предложил Билли работу, тот сразу за нее уцепился. Еще бы, срывать по сотке за пару боев, это же так круто. Билли было привычно в роли сторожевого пса; отец дрессировал его что твоего бультерьера, и всегда без лакомств в награду. Теперь его талант к мордобою можно испытать на живой плоти, и Билли бы солгал, и Макс бы солгала, что такой путь не прельстил Харгроуву именно наличием насилия — Билли нравилось причинять боль. Еще больше нравилось получать с нее выгоду.       Макс была против. Она закатила истерику, пыталась остановить. Она пыталась. Но говно случается. Оно всегда случается, и всегда, блять, с ней.       Прошло полгода. Высыпаться она перестала ровно через неделю после того, как Билли начал подрабатывать подпольными драками. Он неосторожен; обиженные победами Билли конкуренты по арене нашли их укрытие быстро, и Макс стала удобным рычагом давления на Билли к злому неудовольствию обоих.       Они меняли адреса и телефоны — без толку. К ним вполне могли ночью завалиться амбалы, которым ее тупой братец перешел дорогу. Она самолично вырубала их битой по темечку и выволакивала на дорогу, обратно к их черным машинам и влиятельным друзьям.       Она получала по лицу. Ребрам. По почкам.       А дерется, если вы помните, Билли. Макс, блять, даже не заплатили за эти пиздюли.       Она терпела, она молчала. Билли после таких «встреч» дрался в три раза яростней, его ненавидели соперники, на него охотно ставили зрители; его успех отгонял одних амбалов, но неизменно приманивал других. Из дома в дом, из агонии в агонию. Вечная игра в прятки, в которой нет победителей. Только проигравшие.       Им двоим нужна была еда и сигареты. И крыша над головой. Подобие жизни. Но Макс устала.       В тот вечер, когда она снова словила синяк с пламенным приветом для брата, она напилась и позвонила Элевен. Она рассказала ей все. Абсолютно.       На другом конце провода была сначала тишина, потом кто-то поднялся с постели и ушел, прикрыв дверь. Потом послышалось эхо шагов, разных, одни легче и тише, вторые тяжелее. Потом трубку передали Хопперу и где-то на фоне сматерился Уилер.       — Максин, в понедельник, в восемь утра, я заберу тебя из Калифорнии. Отдохнешь неделю, дальше решим. Пойдет?       — Я согласна, мистер Хоппер, — ее губы были сухие, а глаза мокрые. И ей так хотелось сдохнуть.       — Зови меня Джим, Макс.       — Спасибо…       Когда отгремит час икс, Максин тяжелым шагом бредет на выход. Накидывает старую куртку Билли, берет ключи от машины и ровно в шесть утра забирает его из подвала, закоулками везет домой, спаивает остатками бухла, обрабатывает порезы и синяки и — что там дальше по расписанию?..       А ведь это ее лучшие годы. Макс почти смешно.       Максин смотрит на Билли долго, а он взгляд не отводит — ему больно, но все равно пялится. Ее это бесит, потому что израненный Билли не пугает ее, а щемит грудь и давит на плечи не булыжником, а целым холмом вины; потому что смотрит на нее не бойцовская собака, что шутки ради переродилась в человека, а брошенный мальчик — сын без отца и матери. И ей стыдно бросать ребенка. Ей всегда чертовски стыдно за то, что повзрослела она намного раньше своих друзей.       — Как дела в школе?       — Нормально, — бесцветно отвечает Макс, глотая с водкой стыд и отдает бутылку Билли. Он убирает ее и ворчит:       — Врешь.       — Не вру.       — По глазам же вижу, — Билли может быть занозой в заднице, когда хочет, особенно если ему стукнет в отбитую кулаками голову побыть «заботливым братом». — Помочь с алгеброй? Биологией? С чем?       — Себе помоги, для начала, — язвит Макс по привычке, за что получает щелбан.       Билли улыбается кровящим уголком губ. Он чувствовал ее. Они не были родными по крови, да и родительское желание связать несвязаемое вместе не сработало, но каким-то образом они чувствовали друг друга. Макс с обидой отмечает, что с Лукасом или Элевен подобной связи не достигла. Только с мудаком Билли. Вечно же ей не везет.       И сейчас он чувствовал ее страх и желание сбежать. Неблагодарно свалить, спустив все старания Билли в унитаз. Макс сжала пальцы в кулак.       — Включи Металлику, «Остальное не важно».       Макс исполняет просьбу, садится подле Билли и слушает песню. Ей не нравится текст, но Билли успокаивает. Если он уснет, она успеет незаметно собрать вещи.       — Они больше не тронут тебя, Макс, — вдруг бормочет Билли, так тихо, что слилось с голосом солиста. — Договорился… с парнями Джона… будут защищать тебя. Я куплю дом. Всё у нас будет…       Дальше слышно одно сопение и Металлика. Макс плачет от стыда, ненависти к нему и себе и сворачивается в клубок под его боком. Вещи собрать так и не успела. **       В ночь на понедельник Макс не остается дома. Она врет Билли что ляжет спать, а сама идет за ним следом, совершенно бесстрашно, мимо пустых домов и внутрь темного гетто; ловко пролезает через вентиляцию в подвал и оттуда глядит за развернувшейся вакханалией.       В центре окруженной проволокой арены стоит Билли. Он в одних штанах и с обмотанными бинтами ладонями. Кровь и пот стекают с него ручейками. Он еле стоит на ногах, но парирует все удары, точно бьет в ответ. Его соперник огромный и мощный, как бык, и Макс страшно до дрожи — одна его рука могла раздавить ее голову, как ягоду.       Толпа кричала имя Билли и имя его соперника. Шансы равны. Кому улыбалась фортуна сегодня? Макс считала, что удача не любит никого.       Билли бьют по лицу сильно, его относит к проволоке. Он бьется спиной и падает на пол, а Макс дергается и прижимает к губам руку. Надо отвернуться и уйти, но не уходит. Она чувствовала, как ему больно, как он зол и как сильно старается.       Как она могла уйти?       — Давай, парень, поднимайся! — орет кто-то из толпы, и Билли поднимается. Он всегда поднимается.       Удары сыпятся с обеих сторон градом, абсолютно неизящно, беря силой, а не тактикой. В конце концов Билли удается сделать осечку и повалить соперника, после чего он бессистемно молотит в кашу его лицо; Макс чувствует подкатившую к горлу тошноту и торопливо уползает по вентиляции обратно, в холод ночи, блюет в ближайший мусорный бак и воет вместе с оставшимися в подвале зрителями. Не так, как они — с ликованием в честь победителя.       Как Билли: отчаянно. Ведь победителей в этой игре нет. **       Без пятнадцати восемь Макс подходит к развалившемуся на диване Билли и говорит, что заболела. Билли знает, что чушь это собачья — просто отговорка, чтобы не идти в школу. В другой день бы прогнал ее на уроки, но он и сам часто пропускал пары, так что они квиты.       — Я сделала кашу, и спагетти на ужин, — бросает Макс и то и дело кидает взгляд то на часы, то в окно — ждет машину Хоппера.       — Круто, — кивает Билли и внезапно подрывается с места. — Дай-ка мне сумку, возле двери которая.       Макс хватает спортивную сумку и кидает на диван. Билли копошится внутри рукой и среди тряпок и книг находит что-то странной формы, мягкое. Макс на секунду кажется, что это живой заяц (глупость какая!), но нет.       Билли достает плюшевую лису с мягким длинным хвостом, будто из настоящей шерсти. Его щеки краснеют — дитё-дитем, ну.       — На, короче, - пихает ей лису в ладони.       — Э-э, — Макс непонимающе вертит в руках игрушку. — А в честь чего это?       — Вместо биты. Спать будешь крепче. Всё будет…       Макс хлюпает носом и не слушает продолжение, обнимает его первой — осторожно и нежно. Билли никогда не обещает ей, что всё будет хорошо, что однажды эта игра закончится. Не закончится.       Восемь ноль-ноль. Максин засыпает с лисой под боком и Билли, который гладит ее собственный чистый рыжий хвост.