Сто лет прожитых зря

      У Макс огромные глаза, они светятся по-кошачьи среди моря танцующих пар, радужки похожи на осколки бутылок, сточенные на калифорнийских пляжах морской водой до идеального круга. Максин смотрит на него как из сна, сквозь пелену чего-то постыдно напоминающего бэд трип или преддверие оргазма. Что-то между мирами, первичное и великое, как космос, не имеющее ограничений.       Билли не смеет отвести взгляд. Ему завидно. Он так редко бывал посередине, в балансе. Всё его существование сведено либо к пребыванию в ночной черноте, либо вокруг снежно-белого; отец учил его тому, что человек бывает или плохим, или хорошим, и делает он либо плохо, либо хорошо. Отец всегда мечтал увидеть Билли по белую сторону, вбивая в него «хорошее» кулаками. Трагедия, считал Билли, в том, что он был обречен с самого начала.       Когда Макс смотрит на него своими запавшими после бессонных ночей глазами-стекляшками, он лишний раз убеждается. К ебаному, блять, черту, — думает Билли, хватает ее за руку, тянет. Ближе. Максин не моргает, ее рыжие ресницы неподвижны, на них блестит утренняя роса. А взгляд по-прежнему многообещающ, всесторонен, абсолютен точно вселенная.       Почему именно у нее получается? Почему именно она, мелочь, ничтожество, жалкая баба — добилась баланса? Не Билли, не Нил, не даже кучка задротов, с которыми Макс тусуется со школы. Не они. Она.       Билли стаскивает ее из моря людей на парковку, тащит цепкой хваткой до машины. Макс плетется покорно, не брыкается, молчит; на нее не похоже, когда она обдолбана, обычно кричит, хохочет или поет. Билли страшно (вдруг ей плохо?), но он не подаёт виду — Харгроувы ничего не боятся, страх это что-то слабое. Плохое.       Он толкает ее к машине, едва не снеся боковое зеркало. Макс ойкает, больно ударяясь о железо. Билли нависает широкой тенью над ней, дыша пивом, сигаретами и злостью:       — И давно ты здесь, сопля? Ты хоть знаешь, кто здесь ошивается?       — Твои друзья, — безэмоционально отвечает Макс и смеется, прикрыв румяную мордашку длинными рукавами худи. Билли бьет ногой по машине справа от нее, и смех обрывается.       — Здесь нет друзей, Макс, здесь хуева туча дилеров и отсидевших. Хуева, блять, туча. Объясни мне, с чего в твоей башке возникла мысль о том, что тощей малолетке будет весьма кстати заявиться сюда одной?       — Билли, они же знают меня, — стонет Макс, запрокинув голову; ей совсем не страшно, и это выводит Билли из себя ещё сильней. — Они знают что ты мой брат, что меня нельзя трогать и бла, бла, бла. Успокойся. Всё норм, понятно? К тому же, я просто танцевала…       — Танцевала? Да ты по макушку напичкана дурью.       Макс хлопает бесстыжими глазищами и хитро улыбается. Она прекрасна, ее глаза похожи на стекла скафандра космонавта, отражают весь небосвод, всю солнечную систему сразу. Это самая чистая энергия, которой не имеет смысла бороться за «хорошее» или «плохое» — для нее таких понятий просто не существует. И Билли может только догадываться, насколько же Макс сейчас счастлива.       Боже, да он готов сдохнуть от зависти.       — В машину. Сейчас.       — Там, в доме, моя сумочка…       — Нахуй твою сумочку. Посади жопу в тачку, Максин, я не шучу.       Макс капризно надувает губы, но слушается. Пошатываясь, отлипает от машины и обходит ее, чтобы сесть на пассажирское. Билли тяжело вдыхает сырой вечер, выдыхает, опирается о машину в надежде собраться с мыслями и не рухнуть кулем на мокрый асфальт. Позади раздаются шаги.       — Уже уезжаете? Так скоро?       — Блять, — сдавленно матерится Билли и разворачивается на каблуках, столкнувшись взглядом с Зейном, старым приятелем, который держал несколько точек в городе. У Зейна на лбу вытатуирован жуткий тарантул, а улыбка на скуластом лице кривая, будто выбитая пьяным скульптором в горном камне. Билли фальшиво улыбается в ответ.       — Зейн, рад встрече.       — Билл, друг. Я был слегка удивлен, когда рыженькая пришла сюда одна, без тебя. Но ты не волнуйся, — Зейн вскидывает руки в жесте, будто намеревается пригласить Билли в объятия. Билли усмехается, тотчас приметив за пазухой кожаного жилета пистолет. — Я приличный хозяин, всё сделал как положено: угостил малышку едой, выпивкой, дал таблеток. Всё, как в пятизвездочном отеле, чтоб его. Она чувствовала себя здесь принцессой. И, по абсолютной справедливости, я считаю, что за оказанный девочке прием мне полагается благодарность.       Билли судорожно облизывает сухие губы. За ту секунду, пока он моргает, происходит целых три вещи: Макс переползает на заднее сиденье, Зейн делает один большой шаг в его сторону, а из внедорожника на соседнем ряду стоянки выходят трое.       — Да… Слушай, у меня сейчас с собой ничего, — говорит Билли, понимая, что в данном случае лучше всего отвечать честно. — Давай сочтемся в следующий раз. Она же немного взяла?       — О, нет, всего одну экстази, пустячок. Но дело в том, Билли, что до этого она брала траву. А до травы лсд. А до лсд кокс. Много кокса. И далее, далее, далее…       Билли косит глаза влево, на темные угловатые фигуры, плывущие к Зейну в полном, он уверен, вооружении. Кляня всеми проклятьями Макс, Билли выдавливает:       — Да, я помню…       — Замечательно, что помнишь, Билл, — улыбается белозубо Зейн, на его больших клыках бликует свет фар. — Потому что ты торчишь мне 600 с хером кусков, друг.       Билли прикрывает глаза, вдохнув носом столько кислорода, сколько может. Перед смертью, говорят, не надышишься, но ему стоит попробовать.       — Погоди, но я же отдал тебе 250 на прошлой неделе.       — И занял сверху 300, — соглашается Зейн. Тем временем, рядом с ним вырастают друзья: цепи, шрамы, кривые зубы, крепкие сигареты, руки в наколках и глаза пустые, черные, как бездонные колодцы. Плохие. — Так и так долг остается, Билли, а мое терпение, увы, не безгранично. Твоя принцесса очень любит развлекаться, но на моем снисхождении она больше не вывезет. Девчонки — дорогое удовольствие, согласись? Тем более такие красивые.       Билли кожей чувствует взгляд Максин, упершийся ему в затылок. Он глубок, бессмысленен и невинен, словно у младенца. И самое смешное, что ему действительно не в чем ее винить — в конце концов, первую в ее жизни дорожку они снюхали вместе.       А потом был переезд из Хоукинса, пропажа матери и склоки с друзьями и мальчиками. Не оправдания наркотикам, но причины. Билли бы въебал ей хорошенько еще в первый же раз, когда она только заикнулась продолжить принимать, чтобы убрать дурные мысли, не будь он одной из ее причин.       Макс высматривает его из собственного пограничья, она там была до наркоты и там и останется. Она может только выглядывать на Билли, как в окно в мир расчерченных шахматных досок, где есть только чёрные и белые клетки. Третьего ему не дано, третьим обладает она одна.       — Я верну, чел. Но не прямо сейчас. С собой ровно нихуя, всё оставил дома, — признается Билли, сминая в потных ладонях края куртки. Вышибалы Зейна нарочито беззаботно прогуливаются, разбредаются, но Билли знает — его окружают.       Зейн кивает слишком понимающе и чересчур тепло предлагает:       — Что ж, ночь длинная. Прокатимся до твоего дома и заберем.       «Блять». Ему нельзя знать их адрес, ни в коем случае. Тогда Макс будет в натурально смертельной опасности, куда там до таблеток. Они просто будут приходить к ним домой, когда Билли там не будет, и поджидать ее, чтобы в лучшем случае ограбить, а в худшем… Билли сводит напряженные плечи, выпрямившись струной.       — Зейн, давай встретимся в четверг? Я пригоню до заправки, там всё отдам…       Зейн хрипло усмехается и цокает языком, скрестив руки на груди. Бицепсы наливаются силой, и хотя бугры мышц Билли не пугают — сам он качался не меньше — сам факт того, что Зейн настроен на драку, и настроен серьёзно, пугает до усрачки. А где кулаки, там и оружие. Как жаль, что свою пушку он оставил дома. А нож находился в машине, под сиденьем, достать не успеет.       — Билли, друг, — почти весело начинает Зейн, глядя на Билли с откровенным презрением, — ты, кажется, не понимаешь. Здесь я назначаю встречи. Я забираю долги, когда это удобно мне. И где удобно мне. Так что, ты отдаешь деньги сегодня, и лучше бы тебе отдать их по-хорошему. Мне бы очень не хотелось обижать тебя… Или принцессу.       Макс, которая до этого скреблась полевкой где-то на задворках его мыслей, подглядывая с заднего сиденья, тотчас затихла и вжалась в кресло. Вряд ли она слышала угрозу, но очень ее чувствовала, не дура же.       Кривое кольцо бандитов, окруживших Билли, кажется удушающим, будто они стоят к нему вплотную, а не в нескольких метрах. Особенно ему не нравится чувак с дредами, которому буквально рукой подать до ручки двери камаро, открывающей сиденье, где притаилась Макс. А улыбка Зейна, по-отечески добрая, напрягает только больше. Билли не доверял ничему, что вызывало в нем ассоциации с отцовством.       — Ну? — кивает Зейн в сторону машины. — Так и будем стоять и смотреть друг на друга? Или все же пригласишь в гости старых друзей?       Пот градом катит по спине Билли. Он думает об их с Макс комнатушке в общежитии, на которую он потратил всю первую выручку; о столе с вязаной скатертью, купленной Макс на блошином рынке за пятак; об окурках в пепельнице на подоконнике, на том подоконнике, где обычно сидит Макс, курит, смотрит на небо и плавает в безграничном небытие. А ведь тогда ей не нужны были наркотики чтобы сохранять баланс. Как-то справлялась. А потом устала.       Билли снова моргает, чтобы буквально на секунду вспомнить, как Макс на него посмотрела, когда он вошёл в заполненный людьми дом и увидел ее: обдолбаную и прячущую во взгляде весь мир. Пока он моргает, происходит аж четыре вещи: Зейн перестает улыбаться и злобно кривит уродливый рот, его дружки шугаются чего-то, хлопает дверца камаро, а голос Макс взрывает высокой октавой наэлектризованную тишину:       — Значит, блять, так! У меня в руке нож, гандоны. Видите его?       Тонкая белая рука вспархивает ввысь, и Билли в странной прострации, будто зритель со стороны, по ту сторону экрана какого-то дерьмового телешоу, наблюдает за блеснувшим в лунном свете лезвием ножа.       — Что за нахуй? — фыркает парень с дредами, тот, что стоял ближе прочих к тачке Билли. Макс фурией подлетает к нему, и тот скорее удивленно, чем испуганно, отшатывается.       — Лучше бы тебе его увидеть, пока он не оказался у тебя в животе! Рассмотри его хорошенько, говноед!       Макс трясет ножом, мельтешит рыже-красным пятном туда-сюда, точно напившаяся кофе мультяшная белка, такая же, к слову, маленькая: в безразмерных секондхендовских и биллиных шмотках совсем крошечная, но злости в ней непропорционально росту много. Билли бы даже сказал — дохерища. В последний раз он видел Максин такой злой три месяца назад: они тогда жутко поругались, до драки, и она оставила ему кровавый укус на сгибе локтя плюс царапину от летящего ножа (метать она их умела отлично, не лукавит).       — Максин! — разлепив кое-как губы, сипло окликает ее Билли, уже зная, что не докричится. Ему вдруг становится смешно.       Глаза у Максин всё ещё космически огромные, но теперь ее вселенная коллапсирует: звезды взрываются, сжигая всё живое и мертвое в пепел. Она дико озирается по сторонам, стараясь поджарить каждого из громил, включая Билли. Но если он привык к ее огню, то остальные непонимающе застыли, не зная, чего ожидать от сумасшедшей торчихи с ножом. Билли читал где-то, что упоротые под кайфом становятся сильными, как психи в лечебницах — и целой опергруппой не скрутишь.       Макс, он уверен, сейчас способна на убийство. Покинуть свое священное право находиться посередине бедствий и наконец перейти черту.       — Что, обосрались? — шипит она, кривляясь. — Не подходить ко мне, глотки вспорю!       — Успокой долбанную шлюху, пока это не сделал я, — рычит один из друзей Зейна, габаритный африканец с подслеповатым левым глазом, высокий и непобедимый, точно гора. Билли выкашливает с нервным смешком:       — Макс, будь добра, завали ебало.       Макс его даже не слышит.       — Отпустите нас, — рычит низко; Билли до сего момента и понятия не имел, что девчонки могут так басить, — Сейчас же. Иначе случится пиздец. У меня в руке ебаный нож, суки. Я, блять, неуязвима! Как хуев Шварценеггер!       — Билли, может, мне научить ее, как разговаривать со старшими? — елейно вопрошает Зейн, неприкрыто нашаривая рукой пистолет за пазухой.       — Нет, всё нормально, она просто перебрала. Макс, успокойся, всё под контролем.       — Под контролем? Думаешь, я не слышала, что ты собираешься привести этих уебков в наш дом? — плюется Макс, теперь нацелив нож на Билли. — Хуй там! Подходите, пидорасы, я выебу вас прямо здесь, по очереди!       — Она меня заебала, — психует один из громил и делает несколько шагов в сторону Макс.       Дальше всё происходит слишком быстро, Билли не успевает даже моргнуть: Макс орет, Зейн и еще кто-то вскидывают пистолеты, Билли несется на немыслимой скорости к первому и сшибает его своей тушей, какой-то парень орет от боли, слышится оглушительный выстрел. У Билли в ушах звон, а на кулаках кровь; он не видит ничего кроме блестящего асфальта и лица Зейна, измазанного кровью, перекошенного злобой, почти чёрного в темноте. Тарантул на его лбу рассечен надвое алой полосой.       — Ебаная тварь пырнула меня! Ебаная блядина, блять, Трев, блять, она мне въебала ножом в печень! Блять, блять, нахуй! — истерически вопит кто-то, кого Билли не помнит и вспоминать особо не собирается, но радуется, что у Макс-то точно всё под контролем.       Билли отпихивает подальше пистолет Зейна и продолжает колотить его лицо. Кто-то сдирает Билли с почти отключившегося бандита и гигантской рукой ударяет в живот. Перед глазами пляшут жирные блики; Билли будто разом выдыхает весь кислород с легкими в придачу и повисает безжизненно в чужой хватке. За одним мощным ударом приходит второй, третий.       На пятом его голова отключается. Билли моргает в последний раз, и происходит всего одна вещь: что-то маленькое и рыжее поднимает с сырого асфальта пистолет. **       — Билли? Слышишь меня? Сколько пальцев показываю?       Он открывает глаза в, разумеется не в больнице, — в комнате, где они с Макс живут. Желтый светильник позади нависшей над Билли Максин подсвечивает ее голову золотым ореолом, что, впрочем, имеет смысл. Ведь она, по сути, спасла им жизнь, как сраный ангел-хранитель.       Макс тычет ему в нос сложенные в жесте мира пальцы, и Билли недовольно брякает:       — Два пальца, два. Убери их, пока не сломал.       — Поугрожай мне тут, — ворчит Макс, но руку прячет за спину. Она плюхается на место рядом, подобрав ноги под себя, и что-то выискивает в кармане толстовки.       Билли пользуется заминкой, чтобы наконец перевести дух, но стремительно морщится — после драки дышать стало мучительно болезненной процедурой. Стараясь вздыхать пореже, он осматривается: вроде всё, как обычно. Он лежит на койке, на которой они с Макс (и еще клопы) ютятся последние четыре месяца, с момента, когда Нил выпер обоих из отчего дома «во взрослую жизнь». Туловище обнажено по пояс и щедро обернуто бинтами да компрессами. Голова покоится на подушке. На полу краем глаза Билли замечает блистеры из-под таблеток, бинты и прочие предметы первой помощи.       — На, возьми, — говорит Макс, любезно предлагая ему овальную таблетку. — Викодин, чтобы пережить ночь. Она, уж поверь, будет дерьмовой.       — Врача вызови, дубина, — досадно и немного болезненно стонет Билли. Живот словно драли изнутри когтями взбешенные кошки.       — Ты где живешь, в Сан-Франциско? — хохочет Макс. — Скорая приедет только завтра, им же до сюда не пригнать и за час. Ну ну, не плачь, принцесса, хочешь, поцелую болячку?       — Если бы не ты, ничего бы не произошло, — грубит в ответ на ехидство Билли.       Макс устало взирает на него, и он осекается: глаза холодные, пустые, с прожилками красных капилляров. Она или плакала, или накурилась, или и то, и другое. Вид у нее печальный и сверхъестественно серьезный, такой, что не обещает никакого равновесия, скорее наоборот — она на грани и вот-вот перешагнет черту, как и тогда на парковке. Она сокрушенно шепчет:       — Я знаю, Билли. Знаю. Прости.       Они надолго замолкают. Из приоткрытого окошка дует холодный ветер; сверчок на улице начинает свою колыбельную, позволяя им немного отвлечься.       — Ты вела машину?       — Да. Не волнуйся, никто не заметил, я ехала дворами.       — Хорошо.       Снова пауза. Максин вздыхает и поднимается с койки, противно скрипнув пружинами. Билли из-под тяжелых век наблюдает за тем, как она наклоняется, открывает ящик тумбы и достает пакетик порошка, пачку сигарет и зажигалку. Он злится и выкашливает вымученное:       — Выкинь ебаный пакет. Сейчас же.       — А то что? — оскаливается она, выглянув на него из-за плеча, и призывно виляет бедрами. — Надерешь мне зад? Да ты даже поссать самостоятельно на этой неделе не сможешь, Билли.       — Сегодняшнее происшествие должно было научить тебя последствиям употребления наркотиков, Максин. То, что мы выбрались в этот раз, не гарантирует, что выберемся в следующий. Зейн и остальные очухаются и выйдут за нами, если уже не выехали. Ты хочешь такой жизни, в постоянном страхе? В бегах?       — Да господи Билли, мы уже в этой жизни! — бесится Максин, выпрямившись и развернувшись к нему лицом. — Мы оказались в ней тогда, когда моя мать сбежала, а твой отец также съебался в закат едва только ты поступил в колледж! Мы стали так жить в тот момент, когда ты принес дурь со студенческой вечеринки домой! Черта давно пройдена, Билли, очнись, нахуй! Ты не найдёшь здесь компромисса, и я не найду! Хватит вести себя как ебаный святой отец, потому что заварила эту кашу не я, не ты, и искупляться нам не за что! Так что позволь мне просто, блять, смириться с новым жизненным укладом, потому что иначе я ебнусь головой окончательно и бесповоротно!       Она захлопывает рот, дыша тяжело и громко. Затем без прочих вводных плюхается на койку, бесцеремонно отпихнув длинные ноги Билли, открывает пакетик, зачерпывает щепотку порошка и втягивает ее левой ноздрей с подушечки пальца. Затем то же самое с правой ноздрей. После зажигает сигарету и демонстративно отворачивается.       Билли обдумывает сказанное ею. И если он еще хоть раз спросит себя, почему именно она способна оставаться в идеальном равновесии после тонны свалившегося говна, даст себе по лицу за глупость. Он, черт его дери, клянётся. Ее баланс выторгован кровью, пахнет жжеными металлическими ложками и на вкус как дешевая марка, горчит на самом кончике, так и тянет выплюнуть. Но именно эта горечь помогает ей оставаться в равновесии. Может, статься, Билли повезло куда больше, чем ей. Он мог выбрать сторону еще давно. Макс же никогда ничего не выбирала, лишь подстраивалась, чтобы не сойти с ума.       В голову приходит мысль, сформулированная в вопрос:       — Ты кого-то убила?       Макс выпускает дым из носа и слегка поворачивает голову. Волосы волнами ниспадают на впалые щеки и широкие тощие плечи.       — Нет. Да. Не знаю. Ударила в живот одного хуесоса, он тощий был, как палка, мог и откинуться. В другого, черного громадину, выстрелила, — ухмыляется Макс и гордо затягивается. — Ты между прочим, тоже откинуться мог.       — Ага. Жаль, не повезло.       Макс хихикает, как-то очень по девчоночьи звонко и очаровательно. Она тушит скуренную наполовину сигарету в чашке чая, отставленной на полу у кровати, и резко (господи, она двигается слишком быстро, у Билли от нее болит голова) разворачивается, подается вперед и прижимается солеными губами к губам Билли, неуклюжим, смазанным поцелуем.       Билли прошибает острой болью, потому что она задела поврежденные места на теле, но есть что-то вселенски важное в том, чтобы целовать Макс сквозь помутившую рассудок боль. Он сам не торчал, так, накидывался на вечеринках от скуки, но поцелуи с Макс очень похожи на трип: планета медленно плывет вниз, как ртутная капля, сдавливая его в токсичных объятиях, отравляя потихоньку его организм. И в то же время, ему так предательски хорошо.       Макс отстраняется, смущаясь, словно ей снова тринадцать и ее впервые чмокнул на балу мальчик. Билли молча отворачивает голову.       — Я знаю, что зря убежала, — шепчет Макс, сжимая рукав толстовки. — Я хотела повеселиться и вернуться домой, но как обычно всё покатилось в пизду. Наверно, это уже зависимость.       — Доброе утро.       — Можно и без сарказма.       — Можно. Но не нужно.       — Вообще-то я жизнь тебе спасла, так, на секундочку.       — И я отблагодарил тебя.       — Когда это? — искренне удивляется Макс под смешок Билли.       — Секунду назад, поцелуем, — завораживающе улыбается он и подмигивает.       Макс раздраженно закатывает глаза, но румяные щеки выдают ее с головой. Она смотрит на пакет порошка в руке, тяжело вздыхает и поднимается с места.       — Что-то я уже не в настроении… Пойду солью всё в унитаз.       — Мудрое решение. И заодно собери вещички — после стычки с Зейном придется распрощаться с этой комнатой.       Макс кивает и уходит. Билли моргает, и наконец-то не происходит ничего.       Разве что, возрождение какой-то другой, новой вселенной на пепелище старой. Он боится загадывать, но, кто знает — возможно, на хорошей стороне их с Макс всё-таки ждут.