Давние грехи

      Позавтракав у себя и переодевшись, Нарцисса достала дневник Келли. Она боялась его, но, в то же время, он притягивал её к себе. Ей казалось, что за этими страницами скрыто что-то важное, что ей жизненно необходимо знать. С тех пор, как она провалилась в воспоминания Келли, она больше не могла ни о чём думать, кроме того, чтобы дочитать историю девушки до конца, узнать её лучше, вновь увидеть её друзей, заглянуть хоть краем глаза в её жизнь. И только вечер с Люциусом помог ей на некоторое время позабыть об этом жгучем любопытстве, но стоило ей сомкнуть глаза, как всю ночь перед её глазами проносились обрывки полузнакомых образов, ни один из которых она не смогла вспомнить поутру.       Впрочем, один из образов она всё же помнила. Это был Том, юноша из дневника Келли. Его тёмные глаза преследовали её даже во снах, и с тех пор, как Нарцисса узнала его имя, увидев рядом с Келли, она потеряла покой. Узнать, кто этот человек, снившийся ей с первого её воспоминания в мэноре — это стало первостепенной задачей.       Страницы в её руках зашелестели, приглашая отправиться в путешествие, и она покорно нагнулась ниже, проваливаясь в другой мир.       Она приземлилась прямо в закрытую карету, которая летела вперёд влекомая неизвестной силой, прямо между сидящими рядом Келли и Тони. Келли была в той же одежде, в которой Нарцисса видела её в прошлом воспоминании. Сложив руки на коленях, девушка задумчиво смотрела в окно на пробегающие мимо деревья. Жаль, что это был дневник воспоминаний, а не мыслей — узнать бы, о чём она сейчас размышляла. Напротив них на жёстких сиденьях расположилась красивая пара, держащаяся за руки; на девушке был зелёный галстук, такой же, какой Нарцисса видела на Тони и Томе, а на юноше — синий.       — Я раньше тебя не замечала, ты новенькая? — прерывая тишину спросила незнакомка.       — Да, — Келли оторвалась от разглядывания леса за окном. — Келли Малфой. Я перевелась из Франции.       — Очень рада знакомству, Келли! — с очаровательной улыбкой ответила её собеседница. — Я Персефона Морелли. А этот скучающий молодой человек — Александр Бёрк, мой жених.       — Привет, Келли, — скупо поприветствовал её Александр.       Нарцисса рассматривала Персефону, пытаясь понять, кого же она ей так сильно напоминает. Эти красивые полные губы, высокие скулы, посадка головы — было что-то в этом знакомое, но что — память отказывалась помогать в тщетных поисках истины.       — А вы знаете Тома? — непринуждённо поинтересовалась Келли у попутчиков, будто читая мысли Нарциссы, хотя как она могла их читать, ведь это Нарцисса находилась в её воспоминаниях. — Тони не хочет мне ничего рассказывать. Должна заметить, сегодня он на редкость скучный.       — Келли! Что ты такое говоришь! — шутливо возмутился Тони. — Я так устал от дороги — сначала добраться до Лондона, потом до платформы, дальше целый день на поезде без приличного приёма пищи, а сейчас мы трясёмся в этих жутких каретах, которые движутся сами по себе, подобно маггловской технике! Это ли не день мучений?       — Даже подумать не могла, что у вас в Англии все такие изнеженные, — покачала головой Келли, тщетно скрывая улыбку на губах. — Обычно изнеженными называют французов… Что ж, раз Тони настолько смертельно устал, может быть кто-нибудь всё же расскажет мне о Томе?       — Том Реддл — староста школы, — сказал Александр, скользнув взглядом по своей невесте.       — Он самый умный ученик школы, его либо любят, либо ненавидят, — добавила Персефона и бросила быстрый взгляд на Тони. — Том очень интересный человек.       — В общем, лучше тебе держаться от него подальше.       Подобных слов от Тони Нарцисса совсем не ожидала. Как и Келли.       — Вы же с ним близкие друзья, Тони, я тебя не понимаю. Можешь объясниться?       Тони нечитаемым взглядом посмотрел на Персефону и Александра, и те опустили глаза, будто разом растеряв весь интерес к разговору.       — Да, он мой друг, и поэтому я знаю его лучше всех.       Келли картинно закатила глаза и оставшуюся часть поездки проболтала с Персефоной, обсуждая отличия английской и французской моды, а Нарцисса предалась размышлениям о том, что же всё же произошло с Келли. Абрахас что-то говорил о том, что её убили, но вот когда это произошло, насколько давно? И что сейчас с Тони, с Персефоной, с Томом? Живы ли они ещё?       Когда карета остановилась, резко подпрыгнув, дремлющий Тони всхрапнул. Нарцисса улыбнулась — этот юноша казался ей чрезвычайно к себе располагающим и невероятно забавным. Келли тоже улыбнулась, ласково потрепав Тони по щеке.       — Эй, вставай, разгильдяй! Кажется, мы приехали.       — As'? — что-то непонятное пробормотал тот, отлепляя лицо от стекла, на котором спокойно проспал всю поездку.       Первым из кареты выбрался Александр, очутившись на земле он подал руку Персефоне, помогая ей. Растолкавшая сонного Тони, Келли нагнулась, собираясь шагнуть на ступеньку.       — Рад вас приветствовать, прекрасная госпожа! — чьи-то руки схватили её за талию, увлекая наружу. Юный голос звучал громко и задорно.       — Абрахас, отпусти!       В следующий момент Нарцисса оказалась вне кареты, растерянная и ещё не привыкшая к магии дневника, с удивлением наблюдая за родственным воссоединением. Как оказалось, молодой Абрахас Малфой был высок, строен, хорош собой, а ещё на его лице играла совершенно невероятная улыбка, наполненная любовью не только к себе, но и к окружающим его людям.       — Как добралась? — спрашивал Абрахас, увлекая Келли к воротам огромного замка, возвышающегося над их головами необъятной величественной громадой. — Долохов не сильно тебя доставал?       — Эй, дружище, попрошу! Вообще-то я спал!       — Извини, что так получилось, — продолжал Абрахас. — Мне так жаль, что я не смог тебя встретить, но мы это обязательно исправим. Кстати, тебя же должен был проводить Том, но что-то я его не вижу рядом с нами!       — Он же староста, как ты мог об этом забыть, — хмыкнул Тони. — Нашёл на кого поручать девушку. У него и так zabot polon rot.       — Что ты там бормочешь, Тони?       — Ай, отстань, Малфой.       Дальше воспоминания стали смазанными, будто покрытыми сильной рябью. Нарцисса знала, что это значит. Сейчас её выкинет обратно. Она вдохнула полной грудью, приготовившись к перемещению.       Вернувшись в свою комнату, она отложила дневник, убрав его под кресло, на котором сидела. Подумать только, Абрахас в молодости был не только красивым, но и обходительным. Интересно, куда сейчас пропали его прекрасные манеры? Что с ним произошло, что он превратился из наслаждающегося жизнью красавца в настолько несчастливого человека?       И словно услышав, что мысли Нарциссы посвящены ему, объявился Абрахас. Домовой эльф, замотанный в белую тогу, испуганно прядущий огромными ушами, протягивал ей серебряный поднос, на котором лежала сложенная вдвое записка. Взяв пергамент в руки, Нарцисса его развернула, вчитываясь в буквы, выведенные каллиграфическим почерком.

«Нарцисса, Жду тебя у себя в кабинете. Срочно. Абрахас».

      Нарцисса вздохнула. Не побывай она в дневнике Келли, ни за что бы не подумала, что когда-то Абрахас был другим. Определённо, его манеры потерялись где-то далеко. В прошлом. Ей нравился Абрахас, но ведь вежливость никогда не бывает лишней.       Дебора прибежала почти сразу, моментально отреагировав на звонок. На вытянутом лице девушки всё ещё виднелся красный румянец, а тёмные глаза сохранили блеск азарта.       — Простите, миледи, чем могу помочь? — горничная остановилась посередине комнаты, переводя дыхание. На носу её темнело маленькое пятнышко копоти. — Мы тут с дядюшкой в карты играли. Я почти выиграла, между прочим!       Правила игры во взрывающиеся карты были довольно просты, но вот последствия могли быть весьма плачевными. Подпалить себе волосы или ресницы считалось обычным делом, а вот Дебора всё ещё находилась в полной ценности и сохранности. Невероятная удачливость! Невероятная… Нарцисса медленно выдохнула. Она помнила правила этой игры! Наверное, эта забава ей нравилась раньше. Возможно, Люциус прав, и если она будет больше взаимодействовать с миром, то вспомнит и обо всём остальном.       — Проводи меня, а потом можешь продолжать. Я ещё не вспомнила расположение помещений, а мне нужно к Абрахасу. Впрочем, у него в кабинете я ещё не была ни разу.       — О-о, вас вызывает милорд? — сочувственно протянула Дебора. — Удачи вам, миледи. Надеюсь, он не испортит вам настроение своей солдатской руганью.       — Дебора! — ахнула Нарцисса. Но тщетно сдерживаемая улыбка всё равно растянула её щёки. — Как ты можешь такое говорить!       — Ну, а правда же! — развела руками горничная.       Первое, что бросилось в глаза Нарциссе, когда она шагнула за порог кабинета Абрахаса, это портрет, висевший напротив входа, будто бы затем, чтобы его обладательница, как и хозяин кабинета, могла свободно наблюдать за происходящим здесь. Молодая женщина с портрета смотрела серьёзно, почти строго. Нарциссе показалось, что она уже где-то видела эти высокие скулы, полные губы и полную достоинства посадку головы, но вот где — вспомнить никак не могла.       — Ты задержалась, — Абрахас сидел за столом и был занят тем, что полировал бархатной тряпочкой свою волшебную палочку. При взгляде на этот предмет, Нарцисса почувствовала, что её наполняют страх впремешку со сладким, томительным предчувствием. Предчувствием чего?.. Этого она не знала.       — Зачем вы меня позвали? — спросила она, присаживаясь на стул напротив стола, чувствуя, что не в силах стоять. — Как ваше самочувствие, Абрахас?       Не отвечая на вопрос, лорд Малфой хлопнул в ладоши, и спустя мгновение в комнате прямо из воздуха возник домовой эльф и, с поклоном, оставил на столе серебряный поднос с фарфоровым чайником и парой чашек. От чайника поднимался ароматный пар.       — Угощайтесь, — благодушно произнёс Абрахас, собственноручно разливая чай по чашкам. — Прошу.       В прошлый раз ей указали на то, что стоило применять магию, но в этот раз Абрахас даже не вспомнил об этом, пододвигая ей наполненную чашку. Интересно, волшебники применяют магию в любой момент или только тогда, когда у них есть на это настроение? Есть ли правила, когда можно, а когда не стоит? Или, возможно, это не правила, а рекомендации. Нарцисса сделала маленький глоток. Чай оказался очень приятным на вкус, не похожим на те, что она пробовала раньше. Из личной коллекции лорда Малфоя?.. Она встретилась с ним взглядом и чуть улыбнулась, опуская взгляд. Как хорошо, что он не знает, каким она его видела. Молодым знойным красавцем. Вот кто бы мог подумать!..       — Как тебе чай, Нарцисса?       Она вздрогнула. Сделала ещё глоток.       — Чудесно. Благодарю, Абрахас. Никогда ещё не пробовала настолько необычный чай.       В его серых глазах будто бы что-то блеснуло. На секунду ей показалось, что в них она увидела другого Абрахаса. Того, из дневника… Молодого, сияющего улыбкой, полного сил и энтузиазма.       — Кхм. Итак, приступим. Откуда ты узнала о Келли?       Столь резкий вопрос её ошеломил. Неужели Абрахас читал её мысли? Неужели волшебники умеют читать мысли? Интересно, а она сама сумеет так же?       — Первый раз — от вас, — ответила Нарцисса, не успев удивиться. — Впрочем, нет. Первый раз — нашла стихи. Бодлера. Подписанные как «К.М». Но тогда я не знала, чьё имя скрывается под этими инициалами. Второй раз — мне приснился сон…       Нет! Сон — это личное! О таком рассказывать стыдно…       — Мне снился древний дуб, увешенный пёстрыми лентами, освещённый огнём праздничных костров… И юноша, высокий и темноглазый, целовал меня, называя именем «Келли»…       Нет! Это уже слишком! По щекам пошёл румянец. Как она может рассказывать отцу своего мужа об этих постыдных снах?..       — А дальше? — ей показалось, или голос Абрахаса звучал напряжённо?       Она хотела остановиться, замолчать, высказать Абрахасу, что он не имеет права расспрашивать её о личном. Но не смогла.       — Мы с Люциусом отправились гулять по Лондону… Было так красиво. Я была поражена волшебным миром… А когда мы вернулись, вы рассказали о ней. О вашей сестре. Я не знала, правда! А потом…       С ней что-то не так! Почему она не может остановиться?..       — Потом я нашла дневник. Дневник Келли. Он был заколдован. Открыв его, я смогла перенестись в её воспоминания…       — Что?!       Нарцисса вздрогнула, будто от пощёчины. Но Абрахас голос не понизил.       — Что ты видела? Кого?       — Я видела… — она сделала над собой усилие. Правда, только правда. — Видела её школьных друзей. Видела огромный замок… Кареты, несущиеся вперёд сами собой…       От удара кулаком по столу чашечки подпрыгнули и жалобно зазвенели. Крышечка с чайника соскользнула и упала на поднос. Нарцисса прижала ладонь к губам.       — Убирайся.       В его глазах застыл страх. Стальные, жёсткие, они будто превратились из атакующего оружия в оборонное. Холод его слов непробиваемым коконом окутал её сердце.       — Прошу прошения?       — Пошла вон!

***

      Поднос с чайником отлетел прямо в дверь, за которой скрылась девчонка. Он больше не мог сдерживаться. Хотелось крушить, уничтожать, как минимум устроить местный погром!       — Дорогой!       Голос Персефоны отрезвлял всегда. Даже сейчас. Даже тогда, когда она существовала лишь на портрете. Он обернулся к ней, тяжело облокотившись на столешницу.       — Я должен стереть ей память. Да, должен…       — А если она — твоя сестра?       — Нет! Моя сестра — мертва. Она — лишь грязная маггла! Она ничего не знает!       На губах Персефоны появилась понимающая улыбка.       — Тогда почему ты ничего не сделал?       — Заклятие перемещения душ влечёт за собой стирание прошлой памяти, дабы не было неприятных последствий, — повторил Абрахас строчку, что жгла его душу с тех самых пор, как он совершил обряд. — Это закон!       — Тогда чего ты боишься, Абрахас?       Он не знал.       Он ничего не знал.       — Мёрси! Живо принеси мне дневник Келли из покоев леди Нарциссы!

***

      — Что со мной? — спрашивала себя Нарцисса, бредя по коридорам. Вспышка гнева Абрахаса испугала её до ужаса. Но не сильнее чем то, что она против своей воли выложила лорду Малфою всё, что лежало у неё на душе. — Как это можно объяснить?       Ей думалось, что заплачь она — слёзы исцелили бы её душу, облегчили её душевные страдания, отозвали прочь страх, но слёзы не шли. Она щипала себя за руки, хлопала себя по щекам, но плакать совершенно не хотелось. Сердце было сковано ледяным ужасом.       За спиной зазвучали шаги, но она шла дальше, не желая оборачиваться. А если это Абрахас решил ей догнать?.. Если он?..       Шаги уже совсем рядом. Тёплые руки сомкнулись у неё на талии, останавливая.       — Нарцисса.       Она обернулась, и его руки тут же разомкнулись. На щеках заалел румянец.       — Люциус.       — Прости… Я звал тебя, но ты не откликалась, с тобой всё в порядке?       Ей не хотелось рассказывать о своём странном чаепитии, но то, что было в кабинете у Абрахаса, повторилось.       — Нет, не в порядке, — она пыталась остановить поток слов, но это оказалось бессмысленным. — Меня вызвал Абрахас в свой кабинет, расспрашивал о Келли, и мне пришлось рассказать ему всё, хоть я этого и не хотела… Как и сейчас…       Она прикрыла рот ладонью, пытаясь привести себя в чувства.       Люциус переменился в лице.       — Проклятье! Цисси, дорогая, молчи. Ничего не говори мне. Я знаю, что с тобой случилось. Пойдём со мной. Сейчас я всё выскажу моему дорогому papa. Только не бойся, прошу! Пока я с тобой, он не посмеет причинить тебе вред. Больше никогда!       А она лишь смотрела в его серые глаза, цвета тёплых морских волн, и верила ему.       Кабинет лорда Малфоя встретил их предштормовым затишьем. Опасаясь сталкиваться взглядами с Абрахасом, Нарцисса рассматривала разложенные на столе бумаги, узнав в одной из них дневник Келли, открытый на одной из страниц. Краем глаза заметила, что лорд Малфой обеими руками опирался на стол, а его левый глаз нервно подёргивался. Молчание давило.       — Отец, — вкрадчиво начал Люциус, и Нарцисса почувствовала подбадривающее касание его руки. — Надеюсь вы мне объясните, почему я нашёл свою супругу в столь подавленном состоянии после того, как она вышла из этого кабинета?       — Откуда мне знать! — фыркнул Абрахас. — Это твоя жена, не моя.       — Но вы знаете!.. — голос Люциуса взлетел вверх. Но мгновение спустя он уже взял себя в руки и продолжил как и прежде спокойно. — Я поговорю позже с вами об этом, наедине. Я не позволю относиться к моей супруге подобным образом. Кому бы то ни было.       Ответом ему было скептическое хмыкание. Нарцисса жалела, что ей пришлось присутствовать при этом разговоре. Возможно, не будь её здесь, беседа прошла бы в более непринужденной обстановке.       — Но сейчас я здесь затем, — продолжил Люциус. — чтобы сообщить вам, отец, что к моей супруге вернулась магия. Я нанял лучших учителей, чтобы она могла начать обучение заново, раз память пока к ней не вернулась. Занятия начнутся с завтрашнего дня…       — Что ты такое несёшь?!       Осмелившись посмотреть на лорда Малфоя, Нарцисса ощутила на себе всю тяжесть его взгляда, в котором были и гнев, и презрение, и ненависть, и даже страх. Но откуда взяться страху в глазах лорда Малфоя, богатого и влиятельного волшебника?       — Отец?       — У неё нет магии! — трость ткнулась прямо в её сторону, и Нарцисса отшатнулась.       Зачем она только пришла сюда? Она готова была всю жизнь находиться в своём крыле и никогда больше не встречаться с лордом Малфоем, лишь бы не переживать подобное вновь. Ну зачем, зачем?..       — Вы ошибаетесь, отец, доктор Питерс проверил Нарциссу. Неужели вы не доверяете собственному доктору?       — Враньё, — дыхание Абрахаса стало ещё более тяжёлым. — Вы сговорились меня дурачить?! Вы втроём сговорились? Вчетвером — если считать Вивиан… Решили меня со свету сжить.       — Отец, вам нехорошо? — в голосе Люциуса отчётливо прозвучала тревога.       — У магглы не может быть никакой магии, — продолжил хрипеть лорд Малфой. — Это чушь! Это невозможно! Невозможно…       Раздался грохот.       — Отец!       Непроизвольно отступив ещё шаг назад, Нарцисса продолжала смотреть на упавшее к её ногам тело. Послышался топот ног, хлопки аппарации. Комнату наполнила суета, в центре которой остался единственный голос, полный ледяного спокойствия.       — Вызовите доктора Питерса. Срочно.

***

      Взгляд застыл на одной строчке, и сколько бы она не заставляла его спускаться ниже, приходилось возвращаться назад. Доктор Питерс прибыл почти сразу же, и, по словам Деборы, тут же забрал так и не пришедшего в себя лорда Малфоя в больницу святого Мунго. Вместе с ними отбыл и Люциус.       Нарцисса не знала, стоит ли ей винить себя в произошедшем, ведь она не была ни в чём виновата, она не обманывала Абрахаса, не желала ему зла, но стало плохо ему именно из-за неё. Оставшись в одиночестве в поместье, она хотела почувствовать себя наконец-то свободной, но не могла. Её окутал своими липкими сетями страх, и душил, душил, душил.       — Миледи!       Вздрогнув, Нарцисса закрыла книгу. На лице Деборы было написано явное удивление.       — Миледи, леди Малфой хочет вас видеть. Кхм… Точнее, портрет леди Малфой.       — Портрет?       Она уже успела узнать, что портреты вокруг живые, они обладают памятью и способностью разговаривать. Но никогда не думала, хоть кто-то из них имеет право распоряжаться в этом доме.       — Она находится в кабинете лорда Малфоя. Понимаю, после произошедшего вам не хочется туда возвращаться, миледи… Но ведь это портрет! Он вам точно ничего не сделает.       Нарцисса кивнула.       — Ты права. Спасибо, Дебора.       Улыбка леди Малфой была полна очарования — лёгкого, волнующего, волшебного. Её голос был нежен, будто бы принадлежал не портрету, но человеку — молодой красивой женщине, не знавшей в своей жизни ни горя, ни трудностей, ни зла. Взгляд же полон был такого спокойствия, которое есть только на лицах людей, выросших в безусловной любви и достатке.       — Прости Абрахаса, — это было первым, что произнёс портрет. — Он всегда был слишком импульсивным, и каждый раз расплачивается за это.       — Я не держу на него зла, — честно ответила Нарцисса, остановившись на том же месте, что и несколько часов назад. — Я бы очень хотела, чтобы в нашу семью вновь вернулся мир. Что мне стоит для этого сделать?       Улыбка леди Малфой была полна очарования и немного — сочувствия.       — Дело не в тебе, дорогая. В нём. Только он сам может побороть себя и принять тебя такой, какая ты есть. И он справится, я знаю.       — Я вас узнала, — прошептала Нарцисса, вспоминая белокурую девушку с зелёным галстуком из дневника. — Вы — Персефона Морелли.       В глазах леди Малфой будто бы дрогнули слёзы. Но разве портреты, даже волшебные, способны на подобные эмоции?       — Для тебя — просто Персефона, — ласково проговорил портрет.       Просматривая второе воспоминание Келли, Нарцисса даже не могла представить, что та помолвленная девушка из кареты окажется супругой Абрахаса и матерью Люциуса. Но зато теперь становилось понятно, почему лицо Персефоны в воспоминаниях казалось ей таким знакомым — Люциус во многом походил больше на мать, чем на отца.       — Но я позвала тебя не просто так, — голос Персефоны нарушил мысли Нарциссы. — Мне невыносимо грустно видеть, как ты страдаешь, потеряв память. И настолько же невыносимо печально видеть жестокое обращение Абрахаса к тебе. И хоть я уверена, что спустя некоторое время ситуация эта благополучно разрешится, я хочу тебе отдать то, что принадлежит тебе. Посмотри на стол, дорогая.       Дневник Келли, открытый на середине, так и остался на столе, и его пустые страницы приглашали вновь отправиться в путешествие воспоминаний. Нарцисса осторожно закрыла его, и вздрогнула, услышав лёгкий серебристый смех.       — Что ж, можешь и его взять.       Взгляд упал на стопку бумаг рядом, и в центре стопки лежал совсем другой дневник, подписанный инициалами Н.М. Это были её собственные забытые воспоминания, воспоминания, которые могли помочь вернуть ей память. В груди сладко заныло.       — Благодарю, Персефона, — Нарцисса прижала к груди обе тетради.       — Если тебе что-то понадобится, ты всегда можешь ко мне обратиться, дорогая.

***

      На месте большинства страниц дневника оставались корявые обрывки, будто кто-то в порыве слишком отчаянных чувств вырвал большую часть истории, не желая больше иметь с ней чего бы то ни было общего. Оставшаяся часть была написана неровным от волнения почерком, многие буквы расплылись то ли от слёз, то ли от чего-то слишком сильно напоминавшего слёзы. Сердце сдавило тревогой.       Белла сегодня была прекрасна. Впрочем, зачем я это пишу, только себя успокаиваю — Белла прекрасна всегда. Сегодня мама подарила ей бабушкину диадему, на которую мы все заглядывались с детства, гадая, кому же она достанется, и бриллианты на иссиня-чёрных волосах выглядели великолепно, достойно королевы.       Мечтая о бабушкиной диадеме, которая должна была перейти старшей из нас, я не знала, что придёт время и я начну вновь мечтать о том, что никогда не будет моим, и это желание надёжно поселится во мне, срастётся со мной, станет частью меня, которую уже никогда не вырвать из моего сердца. Сегодня я наблюдала за триумфом сестры, за самым важным и торжественным событием её жизни, и ненавидела себя за те мысли, что раздирали меня в это время. Вместо того, чтобы радоваться за Беллу, я жаждала быть на её месте.       Но мечтать о чужом опасно.       Мама запрещала нам пить шампанское, но Белла теперь взрослая, и ей можно, а я всё ещё оставалась младшей сестрой и младшей дочерью. Выйдя на балкон, я наконец осталась в одиночестве, и взяв бокал у любезно подошедшего официанта, осталась наедине со своими мыслями, которые после первого же глотка начали путаться, превращаясь в грёзы наяву.       Поэтому, услышав мужские голоса, в особенности тот самый, от которого моё сердце вздрагивало каждый раз, я лишь замерла, боясь шевельнуться и спугнуть ожившую мечту, которая, оставшись в одиночестве, наверное, впервые за весь вечер, направилась ко мне.       Рассматривая из-под опущенных ресниц начищенные чёрные туфли, остановившиеся совсем возле меня, этот роскошный костюм, благоухающий терпкими древесными духами, эти прекрасные руки с идеальным маникюром, в которых появилась зажжённая сигара, я не смела поднять взгляд выше или заговорить первой. Моё сердце билось настолько громко, но я не могла понять, как никто кроме меня не слышит его оглушающий стук.       Поэтому я не поняла, каким образом ощутила на своих губах этот поцелуй. Крепкий, как окружающий его аромат виски, волнующий и мой первый. А потом он развернулся, оставив меня в одиночестве, но в моих ушах до сих пор звучит фраза, которую он произнёс мне на прощание:       — Я всегда хотел это сделать. Ты знаешь, что ты невероятна, Нарцисса?       Нарцисса хотела бы вспомнить этот поцелуй, эти чувства, так и рвущиеся на свободу со страниц дневника. Она вдохнула запах страниц, и на мгновение ей показалось, что она почувствовала крепкий запах виски, смешанный с лёгким цветочным ароматом.       Следующая запись следовала через несколько вырванных листов, и, как и первая, не была обозначена ни числом, ни годом.       Леди Лестрейндж. Белле необычайно идёт её новое имя, каждая буква которого звучит невыносимо прекрасно. Каждую субботу она принимает нас с мамой у себя в гостях, и с каждого воскресенья я прохожу через все муки ада, пытаясь отыскать подходящий к каждому из субботних визитов наряд.       Каждую субботу Белла восторженно рассказывает о некоем «Тёмном Лорде», заставляя маму неодобрительно хмуриться, а меня ненавидеть его всем сердцем. Каждую субботу я жду окончания чаепития, чтобы мимоходом коснуться руки, навсегда отмеченной печатью супружества, чтобы почувствовать нежное и восхищённое прикосновение в ответ.       На моём безымянном пальце тоже скоро будет кольцо, и мама, будто бы что-то чувствуя, не устаёт мне твердить о ценности невинности, не представляя, какую боль мне причиняют её слова. Я никогда бы не пошла против семьи, против сестры или своего будущего мужа, но совсем скоро мне предстоит разделить ложе с нежеланным мужчиной, вместо того, чтобы подарить себя тому единственному, кого выбрало моё сердце, и кто любит меня не меньше.       От каждой строчки текста сквозило такой болью, но вместе с тем покорностью, что Нарциссе казалось, что она почти пережила эти невыносимые эмоции, которые медленно разрушили бы личность любого человека, каким храбрым или сильным он ни был.       Я думала, что самое ужасное будет меня ждать после торжества, когда мы останемся с моим мужем наедине, и я оказалась и права, и неправа одновременно. Люциус был со мной очень нежен и необычайно тактичен, ни секунды не позволяя мне чувствовать себя неловко. Он говорил мне о том, как я красива, иногда шутил, а когда я не смогла сдержаться и заплакала, ласково вытер мне слёзы и пообещал, что боль скоро пройдёт. Если бы моё сердце не было занято, он был бы лучшим на свете мужем, я уверена, и от этой мысли мне становилось лишь хуже.       Одеваясь, чтобы оставить меня наедине в моих новых покоях, Люциус подбадривающе мне улыбался, и именно в этот момент я наконец увидела его предплечье, обезображенное уродливой отвратительной татуировкой, которой ранее мне хвасталась сестра. Я не смогла сдержаться и вновь заплакала, моё сердце не могло понять, как такие прекрасные люди, как моя сестра и как мой муж могли продаться в рабство этому ужасному человеку. Люциус обнял меня, но все его успокаивающие речи сводились к тому, что я ничего не понимаю, и мне нужно довериться тем, кто разбирается в политике.       Кажется, есть некий приём, когда нужно было представить себе себя в детстве и поговорить с этим ребёнком, утешая и успокаивая. Эта бедная храбрая девочка со страниц дневника нуждалась в помощи, но никто из окружающих людей её не слышал и не желал понимать.       Буду ли я любить ребёнка от нелюбимого, но безупречного и идеального мужа — я не знала, но уже одно то, что теперь у меня есть полное право не посещать супружескую спальню и после рождения ребёнка жить своей жизнью делало меня счастливой. Сейчас же я всё время провожу в мэноре, часто меня прибывают проведать мои школьные подруги, иногда мама, очень редко Белла, так что скучать мне не приходится. Уже почти год я не видела того, кто похитил моё сердце, и, наверное, так лучше. Больше всего на свете я бы хотела забыть о нём, но не уверена, что подобное мне под силу.       Следующая запись была написана самым неровным почерком из всех записей в дневнике, и являлась последней.       Сегодня я узнала, что «Тёмный Лорд» наконец уничтожен. Мою новую семью почти не коснулись изменения, и моё сердце ликовало, пока две ужасные новости не ударили по мне друг за другом, пошатнув мою начавшую расти уверенность в завтрашнем дне.       «Лестрейнджи в тюрьме!», «Люциус Малфой обвиняется в пособничестве Сами-Знаете-Кому!» — этим пестрят заголовки всех газет, об этих новостях говорит каждый, и лишь одна я не знала жестокую правду о Рудольфусе, о своей семье.       Мой любимый мужчина, сдувавший с меня пылинки и мечтающий лишь о прикосновении к моей руке — жестокий убийца и террорист, уничтожавший безвинных женщин и детей.       Моя любимая сестра — безумная фанатичка, жаждущая уничтожить половину магического мира в угоду сумасшедшему политику.       Мой супруг — беспринципный человек, служивший одному режиму и откупившийся от другого огромной суммой галлеонов, и кто знает, был ли он среди убийц Лорда.       Я была слепа всю свою сознательную жизнь, и зачем же моим глазам быть открытыми, если они никогда ничего не видели? Я купила в одном из магазинчиков яд, но не для того, чтобы сделать кому-то больно, ведь единственный, кто заслуживает смерти — это глупая глупая Нарцисса, прожившая всю жизнь в розовых мечтах…       Да, я слабая и безвольная, но моей воли хватит на то, чтобы выпить этот флакон.       Прости меня, мой безвинный Драко, но я не могу больше жить в этой лжи.

***

      Ещё страшнее, чем в четвёртый раз возвращаться в кабинет Абрахаса, было услышать ответ Персефоны. Леди Малфой говорила спокойно, понимающе, и оттого её слова казались ещё более пугающими.       — Тюрьма Азкабан — самое жуткое место в Британии. После суда в него помещают виновных в самых отвратительных преступлениях, и выйти оттуда они уже никогда не смогут. А охраняют узников дементоры — существа, высасывающие из людей все положительные эмоции, и оставляющие после себя лишь бесконечные боль и страдания. Так что, можно сказать, заключённые приговорены не просто к тюрьме, а к нескончаемой невыносимой пытке. Ты точно уверена, что тебе нужно туда попасть?       — Там моя сестра, — ложь слишком легко соскользнула с губ. Впрочем, это была ложь лишь наполовину. — Мне нужно вспомнить хоть что-то.       Персефона улыбалась больше, чем сочувственно.       — Конечно, дорогая. Тогда я расскажу, как тебе туда добраться.       Мёрси и Добби заверили Нарциссу, что хозяин Люциус вернётся нескоро, и на мгновение душу царапнуло неприятное чувство обмана, но лишь на мгновение. Если верить дневнику, Люциус и сам был не без греха, так что ничего ему не станет из-за одной единственной поездки его супруги втайне от него. За пределами мэнора поймав «Ночного рыцаря» — автобус для попавших в беду волшебников — Нарцисса, мёртвой и испуганной хваткой вцепившаяся в поручень, быстро добралась до остановки «Азкабан», где ей оставалось лишь подойти к дежурившему лодочнику и, предложив ему некоторую сумму, позволить отвезти себя к острову, который с каждой минутой приближения пугал всё сильнее и сильнее.       Стоило ей шагнуть на сушу и перевести дыхание, как навстречу вышел невысокий полненький мужчина, с поклоном представившийся комендантом тюрьмы. Персефона предупредила, сколько галлеонов нужно отсыпать этому человеку, а после высказать свою просьбу, и всё прошло гладко. Ступая за комендантом, Нарцисса в полной мере ощутила ужас, которым был пропитан каждый камень этого места, и каждый новый шаг давался ей труднее предыдущего.       — Вам нехорошо, миледи? — участливо поинтересовался комендант, стоило Нарциссе остановиться и тяжело прислониться к стене. — Мы можем вернуться.       Отчаяние, казалось, просачивалось даже через стену, проползая невидимыми щупальцами через каменную кладку и проникая прямо в душу. Но упрямство было сильнее.       — Мне нужно увидеть мою сестру и её мужа. Я не могу уйти.       Я не могу уйти от своего прошлого.       Ступеньки всё не заканчивались, и теперь, чтобы сделать шаг, она каждый раз собирала в кулак всю свою волю и решительность. Если её сестра, если её позабытый возлюбленный смогли провести в этом месте столько времени, но у неё просто не было права сдаться, развернуться и убежать обратно в светлый мэнор, в котором самое страшное, с чем приходилось сталкиваться — это приступы плохого настроения у Абрахаса (только бы он поправился!).       — Мы почти пришли, миледи. Не бойтесь, дементоров сейчас здесь нет, вам ничего не грозит.       Железная дверь отворилась, и Нарцисса увидела ряд камер и бледные лица, что, не отрываясь, с каким-то жадным звериным любопытством следили за каждым её движением.       — Оставьте меня одну, — попросила она, надеясь на понимание. — Это моя семья, понимаете? Я и так невыносимо страдаю…       — Я буду за дверью, миледи, — было слышно, что комендант сомневался. — Позовите меня, если вдруг что случится.       — Благодарю.       Дождавшись, когда дверь за спиной с грохотом захлопнется, шагнула навстречу лицам, всматриваясь в каждое, пытаясь вытряхнуть воспоминания из закоулков памяти, пытаясь прислушаться к своим чувствам и узнать нужное. Сердце отчаянно билось, будто бы подсказывало, что она совсем рядом, что ещё чуть-чуть, и завеса тайны будет приоткрыта, что ещё немного, и…       — Какие люди к нам пожаловали! — резкий женский голос нарушил странную тишину, поглотившую промёрзший отчаянием и болью коридор. — Что, Цисси, уже родную сестру не узнаёшь?       — Белла! — воскликнула Нарцисса, оказываясь возле ближайшей камеры. — Это ты?       Бледное лицо Беллы усмехнулось. Чёрные волосы, подобные змеям Медузы-Горгоны разметались по плечам, предупреждая о своей смертоносности, а тяжёлый взгляд тёмных глаз жалил не хуже ядовитого жала.       Так вот какая она. Сестра.       — А кого ещё хотела здесь увидеть? А, знаю, моего муженька. Думаешь, я не видела ваши субботние переглядки? Думаешь, я не видела, с какими похотью и вожделением он на тебя смотрел?       Нарцисса ожидала, что жало вонзится глубоко, оставляя на душе гниющие шрамы, но ничего не было. Она чувствовала лишь пустоту.       — Прости, Белла, я ничего не помню.       Белла безумно захохотала.       — Как удачно!       Хохот прошёл мимо, будто бы вовсе её не касался, будто бы Белла смеялась не над ней, а над кем-то совсем другим.       — Ты меня не поняла, — мягко проговорила Нарцисса, когда её сестра успокоилась. — Я потеряла память. Всю.       Чёрные глаза внимательно всматривались, словно пытаясь проникнуть в мысли, понять, правду ли она говорит, или лжёт. Губы продолжали кривиться в беззвучном хохоте.       — Не хочу тебя видеть, — наконец капризным тоном протянула Белла. — Ты мне больше не сестра. Пошла прочь!       Готовящиеся убить слова острым кинжалом пролетели над головой и растворились в воздухе, не причинив ни малейшего вреда. Оставив после себя лишь недоумение.       Нарцисса лишь кивнула.       — Как скажешь.       И пошла дальше, не чувствуя ни облегчения, ни грусти. Она пришла сюда за другим.       Вглядываясь в лица молчащих мужчин, наблюдающих за ней, пыталась найти в них того, о ком был дневник. Но все они растеряли свой лоск, манеры, ухоженность — и как теперь понять, кто из грязных узников в одинаковых полосатых робах был любовью её жизни?       Она остановилась возле одной из камер, вглядываясь в тёмные глаза и блестящую в волосах седину. Может быть, он? В уголках его губ запечатлелись мелкие морщинки, так же как и в уголках глаз. Этот нос с горбинкой. Было что-то неуловимо знакомое в этом человеке, но вот что…       Или этот мужчина, чьи серые глаза наполнены такой ненавистью и болью, что находиться с ним рядом невыносимо тяжело.       Или…       — Нарцисса.       Он смотрел на неё из соседней камеры. Такой же грязный, уставший, осунувшийся, как и остальные узники. Но то восхищение, которое она видела в его взгляде, было так похоже на восхищение, что она каждый день видела в глазах Люциуса. Что там говорила Белла?..       — Я так скучал по тебе.       Он протягивал к ней ладонь с грязными облупленными ногтями, будто желая коснуться хоть капли света и жизни, и она не смогла отказать несчастному узнику, уже наказанному судьбой. Чувствуя пустоту, она коснулась пальцами его ладони, и вздрогнула, когда он стиснул её руку.       — Что с тобой случилось, Нарцисса?       Я отравилась, любимый, — хотела она ответить. — Выпила яд, потому что вы все мне лгали. Ты, моя сестра, мой муж. Я побывала на том свете.       Но в ответ лишь грустно улыбнулась.       Его лицо исказилось пониманием, и Рудольфус Лестрейндж разжал ладонь, будто схватился за ядовитую гадюку.       — Ты — не Нарцисса.