Ты должен жить!

Pov Тони Старк И что вы думаете? Я мог бы быть злым, уйти, посочувствовать, поддержать. А я просто сидел. Сидел и не понимал, ничего не понимал. Я тупо не знал что чувствовать. Мысли роились в голове одна за другой, одна ужаснее другой. Теоретически, мы уже можем выйти на след банды. В последний месяц я продавал препарат только одному человеку — некому Мэйсону Партервилю, мужчине средних лет. В низших кругах он известен, найти его, имея хорошие связи — дело минутное. Только для чего им это нужно было? Я изобрел этот препарат, когда мы с Пеппер хотели общего ребенка. Она не могла забеременеть, и препарат мог бы ей помочь, но потом… Потом мы согласились, что оно нам не нужно… И просто… Просто разошлись по-мирному. Он так и остался валяться где-то в мастерской, пока я не продал его этому Мейсону. Ну, мало ли какие проблемы у людей, а мне он не нужен был. Мы встретились в баре, и он жаловался на то, что жена никак не забеременеет, и какой он бедный. Вряд ли у меня бы вообще была бы семья, так что я дал ему эти таблетки без раздумья. Странно, мне показалось тогда, что все так совпало. Если бы знал, что они используются на моем Питере, уничтожил бы их раньше. К слову, теперь я понимал подавленность Питера. Понимал его состояние, но не понимал, почему он не хотел говорить мне. Я бы мог помочь на совсем ранних сроках, мог бы дать антидот. У препарата есть недостаток — беременность протекает слишком быстро, поэтому он, фактически, на первом месяце нормальной беременности. Мог бы помочь. Знаете, а я чертовски любил этого карапуза. Любил и хотел владеть им. Мог бы владеть. Но все это слишком похоже на извращение. Сорокалетний педофил и мальчик семнадцати лет. Может у нас была бы когда-нибудь семья. Может быть. Увы. Я вообще не привык показывать чувства, но всегда пытался быть рядом. Притронуться, поговорить и получить в награду самую чудесную, невинную, белозубую улыбку. Этот парень так и нес счастье повсюду. Мог сломать неприступную Ванду, задобрить хмурую агента Романофф, сделать менее саркастического Клинта. Так было до того, как его сломали. Я не мог спокойно думать о том, как его вжимали или в стену, или в пол, или куда угодно и трахали. Как он скулил и просил этого не делать. Поднималась кипящая злость, хотелось просто рвать и метать за то, что притронулись к МОЕМУ мальчику. Моему, теперь уже не девственному, Питеру. Хотя, это же нельзя считать за секс, верно? Я каждый чертов раз переживал за мальчишку больше всех вместе взятых. Боялся, что он может не вернуться. Столько мгновений проведенных вместе, а я не смог найти одну секунду, чтобы сказать легкое, такое простое, но очень нужное «Я люблю тебя». Три тысячи раз, люблю и люблю. — Почему вы не могли сказать раньше? — сдавленно, куда-то в ладони сказал я. — Тони, прости. Питер не хотел, чтобы ты знал, — сказала Нат, и положила мне на плечо руку. — Я что, не заслужил знать? Я мог остановить это. У меня есть противоядие, я мог бы остановить это. Сейчас уже слишком поздно. Почему, Питер? — голос был слаб, я говорил едва шепотом. Питер, ранее сидевший как мышка, в самом уголке комнатки, уткнувшись в собранные колени, поднял свои уставшие глаза. Взгляды встретились. — М-м-мистер Старк, так было бы лучше. — Для кого?! — уже взорвался я, вскочил и начал кричать, — для кого, Питер?! Ты сделал только хуже себе, и если бы ты сказал раньше, мы могли бы это предотвратить, могли, но черт, твой поступок доказывает, что ты ребенок, который боится последствий! Каждый чертов раз я должен изводить себя! Почему ты не мог сразу сказать? Боялся чего? Что я не пойму? Выгоню тебя? Я просто хочу понять, несносный ты мальчишка! — закончил я. — Правда, Мистер Старк? — Питер поднялся на ноги, — вы хотите правду?! Сейчас я вам расскажу правду, чтоб вы наконец-то поняли! — он повысил голос, — думаете, приятно было распинаться тут перед вами, говоря: «Мистер Старк, меня изнасиловали» — выдал он писклявым голосом и продолжил, уже беря тон выше, — так вы представляете это? Вы думаете только о себе, о себе! Вам не сказали! Горе-то какое! Хотите правды, да? Ну вот вам правда: в тот вечер я патрулировал город и увидел парней, которые перевозили что-то в коробках. По отчетам Карен тонны взрывчатки хватило бы, чтобы взорвать целый Нью-Йорк! Я последовал за ними к мосту, где они остановились, вытащили эту коробку, включили, а потом, когда я лишился своей защиты в виде силы, пытался сопротивляться, а тут мне еще вкололи какую-то херню! Завязали рот и руки, а потом трахали как последнюю шлюху, делая больно, не заботясь о самочувствии! Трахали и трахали, пока не удовлетворили свой недотрах и не вывезли куда-то в поле. Благо, что я вообще добрался, весь в сперме, крови и слезах. Вы это хотели услышать, да? Как вы там сказали, «ребенок»?! Любой ребенок сломался бы, сломался бы после всего, что было!.. После смерти единственного родного человека, после смерти друга, после изнасилования, в следствие которого я узнаю, что вынашиваю ребенка этой мрази и сейчас выслушиваю то, что слабак и ребенок! Для ребенка выход — в окно! А я, как видите живой, только ради вас! — он уже шипел. Шипел и плакал, — вы это хотели понять? В несколько шагов я подошел к нему и обнял. Обнял крепко-крепко, в надежде вжать в себя и никогда не отпускать. — Прости, паучок, прошу, прости меня. Я просто слишком сильно тебя люблю и боюсь потерять. Я переживаю. И сейчас им было не до всех ошарашенных людей в комнате. Не до подгорающего омлета Вижна. И не до недосказанных, прежде необдуманных слов. Они существовали друг для друга, только друг для друга, как во время того поцелуя. Он плакал. Я плакал. И казалось, весь мир плакал вместе с нами.