Ты должен жить!

Pov Тони Тогда утром, когда ко мне пришла Пеппер, я сидел на кухне и читал газету. Ничего примечательного, желтая пресса, но надо же всегда быть настороже, верно? Хотя, кого я обманываю? Я, может, и читал газету, но в мыслях был где-то далеко: думал о Питере. Я о нем все время думаю, серьезно. Но как можно не думать об этой довольной мордашке, о его счастливой улыбке? Этот мальчик буквально светится, когда я оказываю ему внимание. Тем более с появлением ребенка в его животе я стал любить его еще больше. Мне было плевать, что этот ребенок не мой: он Питера. Я предпочел считать, что он Питера и только. Я полюбил его как своего, несмотря на то, что даже на руках еще не держал. Наверное, это потому, что Питера я любил так же сильно. Может когда-нибудь исполнится моя мечта, и Питер будет моим. Будет готовить мне завтраки, приносить в постель кофе и мы будем проводить жаркие ночи вдвоем. Наслаждаясь и утопая друг в друге. А еще маленький ребенок будет бегать где-то рядом. Не это ли счастье? И тогда пришла Пеппер. Залетела на кухню, прежде Пятница конечно предупредила о ее приходе. Кинулась в объятия и просила вернуть все назад. А что я мог сделать? Сказать: «О, да, Пеппер, мы можем снова быть вместе, только трахая тебя я буду представлять несчастного Паркера и выкрикивать его имя в предоргазменной судороге?» Да, я действительно скучал по ней. Мне не хватало заботы, получаемой от нее. Но если бы мне пришлось выбирать между Поттс и Паучком, я бы несомненно выбрал Питера. Я давно перестал себя обманывать, что не люблю его, что это все как к своему стажеру и бла-бла-бла. Но вы просто не представляете, как он может улыбнуться, и тогда я опущу весь мир к его ногам. Поэтому мой ответ был таков: — Пеппер, ты же знаешь, я не могу. В данный момент мое сердце занято другим человеком. Прости, — я и не соврал. Сказал на чистоту. — Тони… Но, может, ты подумаешь еще? — в ее взгляде была мольба, она просила остаться здесь и сейчас, сойти с орбит и прыгнуть ей в объятия. Но я не мог. Я любил, наверное, впервые так искренне и по-светлому, так, что сердце наполнялось бабочками. Я любил по-детски, наивно. — Нет, Пеппер, это окончательный ответ. — Конечно, Тони, я все понимаю. Целый год прошел, я была бы удивлена, если бы Тони Старк хранил верность как Ханжа, — она усмехнулась, — но я все еще менеджер твоей компании и это не повод меня избегать. Я все еще твой друг. Так что, Старк, иди к черту, — и она рассмеялась. А я рассмеялся вместе с ней. И стало сразу так легко и свободно, зная, что теперь нет никаких границ в своих чувствах.

***

Когда я решил занести паучку завтрак, не думал, что застану его полуголым. Еле сдерживая себя, я отвел взгляд от прекрасного юношеского тела, образ которого дополнял чуть выпуклый живот. А потом увидел эти ужасные порезы, которые он сделал. И мне самому стало больно, что я не досмотрел. Я попытался быть спокойным, хотя внутри бушевало невообразимое количество эмоций. Хотелось наорать на него, а потом поцеловать, приласкать. Хотелось ударить об стену и его, и себя, но все мысли кончались к поцеловать. А что, собственно, такого, что я сейчас его поцелую? Мы делали это тогда, можно сделать и сейчас. И я его поцеловал. И, как тогда, он не был против. И мне хотелось целовать его и целовать. Всю жизнь целовать и носить на руках, делая самым счастливым, не видя больше этого ужаса на его девственном теле. Делая с ним такие вещи, после которых он будет долго помнить прикосновения моих рук. А потом я будто вышел из анабиоза. Отстранился и сбежал, будто последний трус. Забавно, что тогда убежал он, а теперь я. А я просто испугался. Испугался, что он поймет все не так, испугался, что я его принуждал. Как это сорокалетний мужчина и семнадцатилетний подросток вместе? Разве не извращение? Единственным, как тогда мне казалось, выходом было бегать от него весь день. Несомненно, он хотел поговорить со мной, а я хотел сейчас закрыться в мастерской со своим другом-виски и пить до умопомрачения. Что же еще мне надо было делать?

***

А затем мой мир вообще упал, когда я стал случайным свидетелем одной из посиделок Ванды с Питером. Я знал, что они засиживаются до ночи, знал про все эти откровенные разговоры и ни разу не мог подслушать их. А сейчас все мое нутро тянулось сделать это, и я подслушал. И теперь я не понимал, что делать, ведь ясно было только то, что я сказочный придурок. Как я мог раньше не замечать то, что я ему нравлюсь? Всех взглядов, покраснений его лица, вздохов, всего этого? Как я мог не знать об этом? Все потому, что я — сказочный придурок. И теперь неясно было только одно: что теперь делать?