Светлячки, которых больше нет

      Чимин чуть ли не бежит до дома. Запирается и надирается до искорок в глазах. Голова полна жуткими мыслями о том, что во всём виноват он сам, а потом до него доходит, что не он, а та девушка Реджи… Рючи… Рюджин.       Ночь темна и полна гнетущей тишины, а голова — алкоголя. Чимин с удивлением наблюдает за машинами, сидя на подоконнике рядом с открытым окном, и пару раз чуть не сваливается вниз. В целом, прекрасно справляясь с собственной дурью, путём заливания её ещё большим количеством спиртного.       На следующий день он не идёт ни в студию, где он занимается, ни на подработку, ни, уж тем более, в университет, а Хосок даже не спрашивает, где он.       День самобичевания и похмелья кончается осознанием того, что конкурс только через месяц, и всё время придётся терпеть компанию этой особы.       Теперь Чимин появляется на репетициях через раз, с такой же периодичностью спит, ест и пьёт.       Ему, конечно, не льстит перспектива спиться, но он и не спивается, так бутылку, другую, чисто для расслабления закинет в себя, а потом сидит и глядит часами на унылый пейзаж и ночные машины, лишь бы не думать о Хосоке, но быстро мелькающие фары рисуют его улыбку.       Каждый день тянется как месяц, всё вокруг будто голограмма, созданная для разрушения Чимина. Его терзает её улыбка: она снится в кошмарах и мерещится в темноте. Скоро она съест Хосока, если уже не съела, а Чимин ничего сделать не сможет, и эта улыбка съест и его.

***

      Но спустя неделю Чимин возвращается в привычный ритм жизни и продолжает учить танец, в тайне надеясь, что на Рюджин свалится железная балка. Он сам ужасается своих мыслей, но даёт себе отчёт в том, что страдает уже год, а она получила всё за день. Извините, но Пак Чимин всегда был за справедливость.       Дни начинают бежать чередой. Теперь у Чимина есть цель, но время играет злую шутку и ускоряется, не желая давать заслуженные ещё пару часов на репетицию партии. На помощь приходит смекалка и врождённая находчивость: Пак давно понял, что замки в этой студии хорошие, конечно, но на окнах не стоят, поэтому ночью заходит через окно и репетирует, и репетирует, и репетирует.       Однажды у Пака случается очередной срыв, и, вместо репетиций, он сидит дома и пьёт соджу. На кухне темно, но сквозь окно пробиваются лунные лучи. В их свете очень красиво блестят ножницы, лежащие на столе. Голова взрывается от осознания того, что ему пришлось пережить за последние полмесяца, по щекам стекают слёзы, к горлу подступает ком, который мешает дышать.       Страшно. Паку страшно. Страшно, потому что боль такая сильная, что проще покончить со всем и сразу. Плачь превращается в рыдания, а ножницы оказываются в руке. Он раздвигает их и хватается прямо за лезвие, как странно, что он не чувствует, как металл впивается в пальцы. Уже не в силах терпеть ту боль, которую он копил в себе очень долго, и которая так некстати решила выйти вся и сразу сейчас, он кричит, захлёбываясь собственными слезами и ставит ножницы перпендикулярно запястьям, нажимая лезвием на гладкую кожу.       Вдруг телефон, находящийся рядом, вибрирует. Смс-ка от Хосока: Привет. Не спишь? Можно позвонить?       «Нет, нельзя, нельзя, нельзя», — проносится в голове у Чимина, но он печатает:

Да.

      Звонок. Любимая фотография. Очередной крик в пустоту от безысходности. Ножницы летят в стену, так и не пригодившись. Да гори оно всё: гори конкурс, гори Рюджин, гори Чимин, но не Хосок.       Чимин снимает трубку, ставя телефон на громкую связь, чтобы не прикасаться к нему, а то, мало ли, дёрнется рука, и его участь будет такая же, как у ножниц. — Чимин, привет, я знаю, что не должен всё это говорить, но Рюджин… — Я не понимаю, как мне признаться в своих чувствах. — Я уже не в силах держать всё в себе. — Мне она нравится. — Алло? — Чимин?       Хосок заметно нервничает, такое чувство, что он на иголках сидит, а не по телефону говорит, хотя, может, и на иголках сидит, а, может, надрался, как и Чимин.       Только вот Чимин молчит. Не специально: он просто не хочет, чтобы его всхлипы слышал хён. Но, взяв себя в руки, он отвечает: — Хосок-и, не волнуйся, — очень притворно радостно выходит. — Она тоже смотрит на тебя, она тоже чусвту… чувтсу… что-то испытывает… — Ты пьян, Чимин?       Как же приятно слышать эти нотки беспокойства, обращённые к себе, а не к какой-то Рючи… Риджа… какой-то незнакомке. — Это я хотел спросить у тебя, хёёён, — как бы Пак ни старается контролировать себя, чтобы его сочли трезвым, язык всё равно не слушается, а слёзы катятся. — Нет, Чимин, ты где? Я приеду. — Нет. Не надо, — контроль над эмоциями переходит к гневу. — Нет, надо, Чимин, говори, где ты? — голос становится жёстче.       Чимину обидно от того, что ему звонят посреди ночи, чтобы поболтать о какой-то Рюджин. Ему обидно, что его подарок, в который была вложена вся душа, был не так интересен Хосоку, что он даже ничего не сказал по этому поводу. Ему обидно, что он любит Хосока не так сильно, чтобы отпустить. — Чимин, мать его, ты где?       Чон уже срывается. — Ты где?       Орёт в трубку. — Чимин!       Красная кнопка.       Чимин сбросил и ему не всё равно, но он не в том настроении, чтобы видеть Хосока. Если быть точным, то, если бы он увидел Хосока сейчас, то, наверное, встал и прыгнул в окно.

***

      На следующее утро Чимин игнорирует звонки от Хосока и смс-ки. Но его гениальный план по избеганию рушится о тот факт, что их репетиции идут стык в стык, так что Хосок всё-таки вылавливает Пака, пытающегося смыться пораньше за руку и ставит перед собой: — Почему не отвечал? Ты пил? Где ты был?       Всё то время, пока Хосок спрашивает, он держит Чимина за плечи, видимо, чтобы тот не вырвался. — У меня было похмелье. Да, я пил. Я был дома, — чуть ли не по слогам говорит донсен. — А теперь убери руки.       Он вырывает свои плечи из цепких лап Чона и пытается уйти, но его снова останавливают, хватая за левую руку. — Я же сказал: убери руки.       Слишком жёстко, но плевать. Чимин одаривает Хосока таким взглядом, что он отпускает и позволяет младшему покинуть помещение.       Дома случается очередной срыв в пустоту кухни. Чимин вспоминает, что раньше здесь бегала рыже-белая с маленькими чёрными прожилками в шерсти кошка. Она жила с Паком ещё со времён родительского дома, но пару лет назад она заболела и ему пришлось её усыпить. Странные воспоминания почему-то бегут одно за другим, и все какие-то неприятные, все какие-то грустные. Зато о Хосоке не думается совсем. Пить сегодня не хочется, а вот спать — да.

***

      Около университета его поджидает Хосок. Он мечется туда-сюда и явно нервничает. Его лоб покрыт испариной, пальцы чешут, вернее, ковыряют ладони, а кадык постоянно дёргается. Но, увидев Чимина, он выпрямляется, что-то проговаривает под нос и решительно подходит: — Чимин, привет! — начинает как всегда весело Чон, но его лицо быстро принимает серьёзный вид, смотря на Пака. — Привет, — очень утомлённо говорит Чимин, хотя сегодня впервые за долгое время лёг раньше, чем в три ночи. — Я хотел извиниться, — Хосок чешет затылок, — я должен был уделить тебе больше внимания, но из-за репетиций не заметил, как ты перестал ходить, стал вести себя странно и отчуждённо. Господи, Чимин, ты же никогда раньше не пропускал репетиций, не предупредив! — он говорит это, хватаясь руками за лоб, и надрывая хриплый голос. — Я не заметил, как ты стал спиваться… всё встаёт на места. Чимин, прошу прости, я не заметил, я не буду больше таким другом, — его глаза красные и смотрят прямо в душу, наверное, не спал всю ночь.       Чимин залипает на этих глазах, на каждом лопнувшем сосуде, на едва заметных слезах во внутренних уголках. — Чимин, не молчи, прошу… — голос надрывается, готовый сорваться в плач. — Это мне не стоило срываться, знай я, как ты отреагируешь, — на лице красуется добрая улыбка, — Хоби хён, я просто много и долго репетирую… — И что это значит? — А расслабляюсь, как могу, — Чимин врёт, последнее время он часто врёт Хосоку. — Нет, прошу не пей, ради кого-нибудь… — Чон говорит всё ещё со своими красными глазами. — Ради кого-нибудь? — Паку неподдельно интересно, как разовьётся эта мысль, может, ради любимой девушки? — Да, хоть ради меня!       Хосок подходит и обнимает Чимина, надрывно дыша в ухо: он плачет. Только этого не хватало. Хуже, чем взгляды Хоби на Рюджин, может быть только его плач. Чимин сам разрывается от каждого выдоха хёна, от ощущения влажности от чоновых слёз. — Хорошо, Хосоки, хорошо, только не плачь… — Пак тараторит, берёт лицо Хосока и зажимает между своими ладонями, устанавливая зрительный контакт. — Не буду! Всё! Не плачь!       Чимин трясёт лицом Чона. А тот начинает улыбаться. Как дурак. — Ты «хён» забыл… — говорит Хосок и трёт нос тыльной стороной ладони. — Хосок! Хён! Ты… ты… невыносим, — можно было бы сказать и другое слово, будь Чимин посмелее. Очень часто его трусоватость выходила и выходит боком до сих пор. — Да, ладно, — всё ещё шмыгая, говорит Чон, — это было очень мило, но я от тебя не отстану теперь. — Прости, я больше не буду так тебя называть, — опять, надувая свои губки, проговаривает Пак. — Мне понравилось вообще-то, — слишком тихо и невнятно. — Что, хён? — Поблагодарить за подарок хотел, — он опускает голову и мнётся. — Это было просто…какое бы слово подобрать? — Чон ненадолго задумывается, а потом выдаёт. — Уооо.       Оба смеются. Чимин идёт на пары, а Хосок — в студию.

***

      Дневные дела перерастают в вечерние тренировки, а вечерние — в ночные. Всё тело ноет, всё тело в пластырях. Но Чимину всё равно. Он помирился с Хосоком и снова верит в судьбу и железные балки. Он продолжает снимать репетиции Хоби, но уже с Рюджин. Никто и не догадывается, но дома он обрезает видео, оставляя только партию Хосока.       Сам Чимин уже думает, что это неправильно так ненавидеть девушку, по сути, ни в чём не виноватую. Но Пак страдает из-за неё, и Чон страдает, а значит всё же есть причина для ненависти. А, может, это очередная ложь самому себе.