Der Wolf

      Фридриху всю ночь плохо спалось, он то и дело постоянно просыпался от завываний ветра и метели, что кружила вокруг. Ночь выдалась нелёгкой. Но зато благодаря вьюге был сильный снег, плотно накрывший Адлера, из-за чего он не замерз. Под толстым слоем снега было тепло и уютно, как под хлопковым одеялом. Даже сейчас волк спал и видел сны, которые на самом деле являлись отрывками его прошлого. После обеда за Адлером на машине приехал отец — высокий, статный мужчина средних лет, с приятными чертами лица (в них явно можно было разглядеть аристократические корни). Светлые, прилежно уложенные волосы и ярко-голубые глаза. Во время поездки к дому Генриха сын с отцом спокойно и мило беседовали, и Адлер был рад снова увидеться с родителем. Однако, сидя на переднем сидении рядом с креслом водителя, парень заметил что-то неладное. Отец будто бы был чем-то обеспокоен всю дорогу. Юноша не хотел спрашивать об этом прямо, зная характер Генриха. Скорее всего он отмахнётся и сменит тему, чем ответит на заданный вопрос. Когда же они подъехали к дому родителя, Адлер был поражён его красотой. Перед большой виллой был расположен не менее огромный и пышный сад, окруженный аккуратно постриженными кустами и высокими фруктовыми деревьями, а на клумбах в саду росли яркие лилии и хризантемы. Вокруг них парили бабочки и пчёлы, привлеченные ароматом цветов. Глубоко в сад устремлялись кирпичные дорожки, которые могли привести кого угодно к скромному мраморному фонтану и небольшому скверу, в котором стояли деревянные лавочки. Всё это Адлер успел заметить, когда вытаскивал из машины свою сумку с вещами и нёс её в дом, в котором он останется на пару-тройку дней. Поднявшись на второй этаж по крутой лестнице, отец показал юноше комнату для него. Она оказалась просторной и светлой, о какой Адлер даже и мечтать не мог, ведь в своем доме он спал в гостиной на диване, а здесь…а здесь ему выделили целую комнату! Любезно поблагодарив родителя, парень поставил свою сумку на пол и пройдясь по пушистому ковру сел на широкую двухместную кровать в середине спальни. Здесь поистине замечательно. Он огляделся и заметил в углу письменный стол с деревянным стулом, гардероб, книжные полки, заставленные большим количеством книг и дверь, ведущую на балкон. Немного посидев, он открыл эту самую дверь и вышел на улицу. И тут было также уютно и хорошо. Юноша упёрся локтями в перила балкона и наблюдал за видом внизу, заострив своё внимание на чудесном саду. Он простоял на балконе ещё пару минут, после его позвали вниз на полдник. В столовой он встретился со своей мачехой, они поздоровались друг с другом и сели за стол. Через некоторое время вошел и Генрих, он выглядел таким же беспокойным как и во время разговора с Адлером, даже можно сказать раздраженным. Мужчина сел за стол рядом с женой и начал молча есть. Во время трапезы Адлер и мачеха завели диалог, и только сейчас ему представился шанс восхититься её знаниями и складом ума. Она оказалась достаточно приятным собеседником. В течение всего пребывания в вилле за городом, Адлер может и был окружен дорогими и изысканными вещами, но он чувствовал какое-то растущее напряжение в этом доме. Будто бы на него давили эти стены, а от взгляда на высокие потолки у него начинала кружиться голова. Спастись от давления ему помогал сад, который ему полюбился, и бòльшую часть своего времени он проводил именно тут. Отец же всегда ходил хмурым и выходил из своего кабинета только, чтобы поесть или сесть в машину и отправиться в город по срочным делам. Было такое ощущение, что Адлер приехал сюда не за тем, чтобы вновь пообщаться с отцом, а просто побыть в гостях. Он представлял себе всё иначе. Например, как они сидят в гостиной с отцом, пьют чай и обсуждают последние новости, науку, литературу, политику, может, как гуляют по пышному саду перед домом, а папа рассказывает о доме, о себе, что с ним случилось, в конце концов, интересуется Адлером. Но в реальности все было далеко не так, что его сильно расстраивало. Однако он был рад находиться здесь, беседовать со своей мачехой Миреллой, сидеть в саду и читать книги, которые он брал с полки в своей комнате, плотно ужинать и есть на десерт разные конфеты и пирожные, которые были дефицитом в стране. После пяти дней пребывания в доме Леманнов Адлер собрал свои вещи и сел в машину отца. Неожиданно для себя юноша заметил, что по мере отдаления от поместья, папа становился более расслабленным и спокойным. Когда они были уже в паре километров от виллы на широком шоссе, родитель приложил лоб к рулю автомобиля и вздохнул. Адлер жалостливо поглядел на отца и заглянул ему в глаза, держа сумку на коленях. — Я уже устал от этого дома, сада, работы… От всего, — мужчина поднял голову, чтобы посмотреть на дорогу, а после снова вернул её на прежнее место. — Я не знаю, что мне делать, наверное, ты единственный, с кем я могу этим поделиться, — он глянул на своего сына глазами, полными грусти. Адлер не знал, что ему говорить, он редко с кем разговаривал о чувствах и ему редко приходилось кого-то успокаивать, особенно своего отца, с которым они не так часто беседовали. — Я люблю наш дом, но жить здесь становится настоящим бременем. Немного подумав, Адлер спросил: — Может, тебе следовало бы взять отпуск и съездить с Миреллой на море, например? — он посмотрел на отца, который снова поднял голову и задумался о предложении, устроившись в кресле, а после начал смотреть перед собой на дорогу, постукивая пальцами по обитому кожей рулю авто.

***

Днём Серёжа сидел у себя в купе на кровати и поглядывал в окно. Утомленный скукой, он начал бессознательно закрывать глаза, но силуэт волка, пробегающего мимо зацепил его. Парень распахнул глаза и припал к стеклу, но как бы он не пытался разглядеть что-либо на улице, никакого зверя он так и не заметил. Подумав, что ему скорее всего почудилось, Октябрьский решил чем-то отвлечься от мыслей, и поэтому сел за небольшой стол в углу купе, предварительно пододвинув к нему деревянный табурет. Немного покопавшись в ящиках стола, он нашёл пару мятых листов бумаги, красок же нигде не оказалось. Именно поэтому Сергей встал из-за стола и решил одолжить у кого-нибудь красок, а там скорее всего и кисточка найдётся. Первым делом он постучал к своему самому ближнему соседу — Джемингу. Китаец открыл дверь не сразу. Немного пошуршав исписанными листами, страницами учебника, он всё-таки открыл её, неохотно встав с пола. Шапитмейстер предстал перед Сережей в аккуратно выглаженной рубашке и темных штанах, волосы на удивление были причесаны и уложены, а не торчали в разные стороны, как это было раньше. Вид его был более свежим, но под глазами ещё можно было увидеть темные круги. — Что-то случилось, Серёжа? — поинтересовался Джеминг, легко вскинув брови.Он выглянул в проход коридора, будто бы ожидал кого-то. Объяснив, что ему нужны краски или что-либо подобное для рисования, Сергей получил остро заточенный карандаш, за что был благодарен, — Можешь, конечно, не возвращать, у меня таких много. А кисти ты можешь занять у Катсуми, она же практикует японское письмо как хобби, — после этих слов Джеминг вернулся к своим расчётам, сидя на полу, окруженный кучей листов, книг и линеек. Октябрьский решил прислушаться к советам знакомого, поэтому последовал к купе Катсуми, что находилось в нескольких купе от его собственного. Сергей постучал, и ему немедля открыли.Девушка доброжелательно улыбнулась и поинтересовалась, чем она может ему помочь. Сергей ответил, что не может ли она одолжить ему пару кисточек, если это не сложно. — Хм, а для чего они тебе? Ты хочешь учиться каллиграфии? — получив ответ, Катсуми отказала, — Боюсь, что мои фудэ* тебе не подойдут, они же предназначены для письма, а не для рисования… — после этого она удалилась на какое-то время и вернулась с парой обычных кистей. — Такие подойдут? Закивав головой и поблагодарив эквилибристку, Серёжа отправился на поиски красок. Обойдя ещё несколько вагонов, Серёжа смог заполучить краски от Владислава, который с крайним недоверием глянул на Сергея, но всё равно великодушно поделился. — Ты что, кстати, рисовать будешь? — поинтересовался поляк, изогнув правую бровь, он не мог вспомнить, чтобы дрессировщик занимался искусством или каким-то другим творчеством. — Пока не знаю, — ответил Сергей и, поблагодарив, удалился, довольствуясь тем, что смог добыть все, что нужно. Наконец-то сев за стол у себя в купе, он принялся рисовать, временами ополаскивая кисточку в воде. Ему всегда нравился процесс рисования, особенно, когда к ним домой приходил учитель живописи и показывал как рисовать, критиковал его работы. И с каждым новым листком, с каждым новым мазком по холсту у него получалось всё лучше и лучше. Сначала движения его были неловкими, какими-то неуклюжими, однако со временем у него получалось оставлять на бумаге резкие, плавные и уверенные линии, которые в итоге превращались в целые картины. Ему особенно нравилось изображать пейзажи и силуэты людей, портреты же он никогда не любил и не пробовал рисовать. Вернее, пробовал, но персонажи его рисунков всегда выглядели неживыми, как бездушные тряпичные куклы. И такие эксперименты порой раздражали его, поэтому он бросал это дело. Но его учитель живописи, Татьяна Алексеевна, всегда заставляла его рисовать то, что давалось ему хуже всего. Портреты, портреты, портреты и архитектуру. — Художник на то и художник, чтобы уметь рисовать в разных жанрах и техниках! — И она была права, ведь ему нужно было не просто поверхностно знать другие виды и типы.Даже если ему они не нравятся, он должен обязательно практиковаться в них и уметь использовать. Они часто уединялись в гостиной и рисовали. Иногда углём, иногда карандашами, а иногда маслом. Но больше всего Сережа любил акварель. Ему нравилось, как она тонким слоем ложится на поверхность бумаги и заставляет показать картину как что-то мягкое, легкое и воздушное, как облако или пух. Рисование именно этим типом красок доставляло ему невероятное удовольствие: она быстро высыхала и выглядела изящно. И вот именно сейчас он рисует акварелью, делая точные и уверенные движения кистью, тщательно вырисовывая образ рисунка в своей голове, ни один штрих, ни одна деталь не будет упущена, ни за что! Руки, которые давно не держали в руках кисть, не отвыкли, и ему казалось, что все эти последние годы он только и делал, что рисовал. Ещё некоторое время спустя и Серёжа заканчивает такой простой, но нужный ему сейчас рисунок. Он точно чувствовал, что в свое творение он вложил все свои чувства и душу. Отложив кисть на край стола, он только сейчас начал пристально его разглядывать. Но при виде рисунка его сердце не сильно и предательски сжалось, ему стало душно, и он для себя решил, что неплохой будет мысль сходить за стаканом воды в столовую. Немедля встав из-за стола и задвинув под него табурет, Октябрьский вышел из купе, прикрыв дверь. На листе бумаги была нарисована опушка леса во всей красоте поздней осени.Все деревья давно сбросили листву, а земля и листья под ногами превратились в грязь, кое-где можно было заметить лужи. Солнце было заслонено облаками, ветки деревьев застыли в причудливых изгибах от ветра. На опушке леса стояли два человека: отец и сын, а возле них стояло пара псов. По дороге в другой вагон Сергей столкнулся с Катсуми. Ловко поймав девушку за талию и притянув к себе, парень извинился за свою невнимательность, на что его коллега немного смущенно извинилась и продолжила путь в обратную ему сторону. Но даже вернувшись назад к себе, дрессировщик не почувствовал облегчения. На грудную клетку будто бы давило что-то тяжёлое, отчего ему становилось сложно дышать, а стены заставляли его чувствовать себя узником своей территории. За стеной слышались голоса Джеминга и Катсуми, но на удивление, они спокойно и мирно беседовали, как будто даже и не пытались спорить или критиковать друг друга. А Октябрьский решил выйти на улицу и немного освежиться. Накинув на себя свою неизменную шинель, обмотав шею шерстяным шарфом, а на голову натянув ушанку, он бесшумно покинул поезд. Ступив на перрон, он огляделся. Вид был замечателен. Небо уже было чистым, ярко светило солнце. На краю платформы стояли Франс и Чарльз. Чарльз смотрел вдаль горизонта, попыхивая трубкой и кутаясь в воротник своего пальто, а ветеринар стоял рядом, положив голову на плечо своего возлюбленного, приобнимая его за плечо. Стояла тишина, и вокруг не было ни души. Как вдруг двое мужчин повернулись к нему, видимо, ощутив его присутствие, и резко отстранились друг от друга, будто бы это был типичный дружеский жест. Всё же отношения между людьми одинаковых полов были запрещены и порицались обществом, поэтому стоило всегда быть внимательным и очень чутким, а не то тебя могли огретьпо голове или кинуть колкую фразу в спину. Но Серёжа сделал простой жест рукой, давая понять, что он не против таких нежностей и его это не сильно смущает. Хотя в то же время он никогда не наблюдал подобного, у него на родине это остается таким же грехом, как и здесь. Неудивительно. На самом деле ему было интересно узнать, как поддерживаются и загораются такие отношения. Неужели они не нуждаются в чувственном и женском тепле? Или наоборот, в ощущении безопасности мужских рук и плеч? Не возникают ли проблемы в быту или с физиологией?.. Хорошо, это уже слишком далеко ушло от его начальных размышлений. Но ему действительно хотелось понять механизм работы однополых отношений. Сергей неспешно встал по правую руку Смита и тоже устремил свое внимание вперёд, которое привлекла небольшая деревушка. Франсуа снова обнял своего парня, довольно мурлыча ему что-то в шею. Дрессировщику стало в один миг не комфортно, но не потому, что ему было непривычно такое наблюдать, а потому что он почувствовал себя немного одиноко. Снова сильно захотелось вернуть себе Фридриха, обнять зверя за шею и может, обучить его новым трюкам? Но, так или иначе, этому все равно не суждено случиться. Сережа грустно вздохнул, чем обратил внимание на себя. — Что-то случилось, Сергей? — спросил его Чарльз, вынув мундштук трубки изо рта, и, немного поразмыслив, задал вопрос. — Ты до сих пор убиваешься из-за своего питомца? Октябрьский понуро кивнул, и мужчина бросил понимающий взгляд. Британец поразился столь большой привязанности к этому дикому зверю, этим не менее был поражен и Бертран. Они ещё какое-то время стояли на краю платформы, освещенные зимним солнцем.Решив сменить тему, Чарльз сказал: — Слушай, Сергей, — услышав своё имя вновь, он поднял голову на управляющего, — мы не успели нарисовать афишу к будущему выступлению, не хочешь взять это в свои руки? Можешь нанять ещё кого-то себе в помощь. Октябрьский, недолго раздумывая, согласился и, немного взбодрившись, вернулся обратно в поезд. — Зачем ты это сделал? Я думал, что ты хотел поручить это дело Эрнесто, как всегда, — поинтересовался Бертран, улыбаясь уголками губ. — Пусть он немного отвлечётся от мыслей о своей собаке или как там его? Совсем раскис, тебе не кажется? — он спокойно продолжал глядеть вдаль, куря трубку. — Мне не кажется, я все вижу, — ответил француз. — Он очень сильно привязался к Фридриху, кажется, что ему животные нравятся больше, чем мне, — он усмехнулся и вновь положил голову на плечо англичанину. — Чарли, а ты хороший, — счастливо улыбаясь, произнёс он, — своеобразно позаботился о Серёже, решив отвлечь его от плохих мыслей, это очень мило с твоей стороны. В ответ на это Смит приобнял возлюбленного за талию и тоже улыбнулся.

***

Дверь купе открылась, и на пороге появилась Катсуми. Первое, что она заметила, так это то, что в купе было не прибрано: занавески на окнах были открыты, чтобы впустить в купе хотя бы немного солнечного света, на столе же творился тотальный бардак.Стопками лежали книги, исписанные и исчерченные листы бумаги валялись тут и там, но благо на полу не оказалось никаких папок, карандашей и линеек с альбомами. В центре купе на полу лежали одеяла и стоял чайник, взятый из столовой, и две чашки. Джеминг и Катсуми поклонившись друг другу, сели на одеяла. Хозяин купе сразу же налил гостье чай в чашку, а затем и себе.Почесав затылок, он спросил: — Так как же ты узнала, что я подсчитал неправильно? Мои же расчеты всегда верные, — он несильно наклонился к девушке, заметив, что она не возражает. В ответ на вопрос она загадочно улыбнулась и, взяв в свои изящные тонкие руки чашку, отпила горячий напиток. — Неужели, ты это от кого-то услышала или…интуиция? — Джеминг начал перечислять варианты про себя. Но японка всё продолжала таинственно глядеть на него и пить чай. Некоторое время спустя, когда Джеминг не услышал от коллеги никакого ответа, а точнее не услышал ничего, он уже успел усомниться в том, что эквилибристка хоть что-то понимает в метеорологии, если понимает в науках вообще что-нибудь кроме своей японской писанины и умения изящно хлопать ресницами. Джеминг даже и не успел понять, когда эта дама успела принарядиться и начать вести себя с ним так великодушно и скромно, будто бы их вражда, длившаяся не один месяц, куда-то испарилась. Может, никакой вражды и не было? Может, просто он сам уже начал ехать крышей из-за своего образа жизни, находясь в постоянной дисгармонии с самим собой? Или она специально ведёт себя с ним так, чтобы потом нанести решающий удар? — Неужели, ты со мной не поделишься? — Джеминг совсем расстроился, ведь только и для получения ответа он пригласил её к себе, а она даже и знать о его сфере ничего не знает… — Ты забыл учесть скорость ветра с востока, — тихо произнесла она, наблюдая, как быстро меняются эмоции на лице шапитмейстера. — А ещё, как я заметила, ты напрочь забыл измерить давление. Хотя, насколько я могу догадаться, ты делаешь это регулярно. Джеминга совсем добили эти слова, и он, встав с пола, ринулся к своему столу, создавая на нём ещё больший беспорядок. Наконец отыскав заветные листы, он сел на свое место и показал их Катсуми. Она провела взглядом по расчётам и указала пальцем на неверное решение. — Не может быть! — Сун схватил счёты, лежащие рядом на полу и быстро пересчитав, взялся руками за голову. — Нет, это же невозможно. Он снова всё пересчитал и получил тот же ответ. Красный то ли от злости, то ли от стыда, шапитмейстер чуть не пролил чашку с горячим чаем на себя, благо Катцуми успела схватить её и поставить подальше от парня. — Как я мог упустить такое? — он был таким же красным и пересматривал свои листы. Это длилось на протяжении десяти минут, после чего Джеминг принял свою неправоту и глянул на спокойную Катсуми. — Я-я и не знал, что ты разбираешься в метеорологии… — ему стало немного стыдно за свои мысли, и он извинился перед ней, только про себя. — Но почему же я допустил такие грубые ошибки? Это же азы… — Может, потому что ты уже скоро угробишь себя, ты себя в зеркале видел? — спросила Катсуми и оглядела купе. — Твоё окружение — это отражение тебя самого, в твоей комнате такой же хаос, как и внутри тебя, ты так не считаешь? — Нет, это всё началось не с комнаты… — начал оправдываться Джеминг. — В последнее время я сам не свой, слишком раздражительный и нервный; мало сплю и мало ем… — признался Сун. — Впрочем, кажется, это всем известно, — он грустно улыбнулся. Эквилибристка понимающе кивнула. — Ладно, переведем тему? — неловко спросил он и получил в ответ одобрение. — Мне хочется узнать, в каких науках ты ещё разбираешься, может, мы найдём много общего? — Я неравнодушна к точным наукам, люблю физику и арифметику, — начала она и увидела в глазах напротив огонёк интереса.