Видишь ветер — а вчера было солнце

— Ну вот и что я буду делать без тебя? Сого замирает с поднятой иголкой. Гинтоки на него смотрит с выражением всемирной трагедии и обречённости. Сого беззаботно пожимает плечом и возвращается к шитью. — Двигаться дальше и лишь изредка приходить сюда, чтобы предаться воспоминаниям в тишине пустого кабинета. — Понимаешь, да, что это тот самый случай, когда человек красит место? Этот школьный уголок ведь тем и ценен, что здесь сидел ты, и это как неизменный порядок вещей, константа мироздания. Это историческое место теперь. Сого с наигранным смущением накручивает нитку на палец. За окном какой-то класс запускает воздушного змея — радужные ленты колышутся на ветру и забрасывают в кабинет дрожащие тени. — Спасибо, — Сого опускает глаза, потому что слова Гинтоки его всё же тронули. — Я поэтому, наверное, настолько и чувствую вселенскую неправильность в том, что скоро не смогу больше сюда приходить. — У меня тоже как-то в голове не вяжется, — Гинтоки подпирает голову кулаком и мнёт щёку. — Кто вообще придумал эти выпускные, на кой чёрт они? Сидел бы ты тут всегда, как школьный домовёнок. Сого не признается, насколько сильно он боится перемен — себя на новом месте, себя с новым бардаком в голове, себя с прострелами осознания, что себя он так и не нашёл, а только ещё больше растерял с пролетающими в никуда годами. Его швейный кабинет, в который таскалось полшколы, чувство значимости и нужности, авторитет и почёсываемое за ухом самолюбие — всё это делает его сейчас хоть кем-то, и страшно всё это терять, страшно не обрести себя в чём-то другом и больше никогда не почувствовать себя чем-то большим, чем всего лишь уставшая от себя пустота. — Удивительно, конечно, что ты всегда был тут один, — Гинтоки продолжает поражаться устройству бытия. — Что вот это за бардак? Где остальные записанные? Кто вообще курирует клуб шитья? — Вы, — грустно отвечает Сого и отдаёт Сакате дошитые штаны. У Гинтоки на лице удивление выплясывает на пару с виной. Повисшая в кабинете тишина разбавляется доносящимися со двора криками учеников и пением птиц, где-то в коридоре кто-то пронзительно визжит, а потом смеётся мужским раскатистым хохотом. — Боже, ребятёнок, как же непросто тебе пришлось из-за меня, — Сакате сейчас тяжело — в голове наверняка вертятся надбавки к зарплате, происхождение которых он не мог определить, но охотно принимал. Возможно, ему даже немного стыдно. Сого молчаливо улыбается — ему кажется, что он познал всепрощение и смысл жизни. Он может идти вдоль поля к реке и записывать на видео рассказ о том, как он преисполнился в своём познании и теперь ищет в этом понятном ему мире покоя, умиротворения и гармонии от слияния с бесконечным. — Не-а, наоборот, — усмехается он, окинув взглядом исполосованные лучами стены. — Это были лучшие годы. Сого видит в солнечном свету собственную тень. Подёргивает плечом и вертит головой — убеждается, что он ещё здесь, что-то может и на что-то влияет. Оглядывать подсобку с подоконника нравится особенно — высвеченная каморка, тайный закоулок, на который случайно получилось набрести, парящая в полосах света пыль и потрёпанные корешки книг на полках. В классе любимое безлюдье, окно сзади закрыто, а хочется ветер в спину, настойчивый толчок вперёд, и чтобы Хиджиката словил в объятья. Хиджиката за своим столом заполняет какие-то бумаги, но Оките позволяется здесь быть — шебуршать стопками тетрадей, листать справочники, играться коллекцией статуэток ёжиков, грызть печенье и даже отвлекать разговорами. Ещё одна константа, у которой истекает срок годности. — Вы злитесь на меня, что я не буду поступать в этом году? — спрашивает Сого неуверенно, упёршись руками в подоконник. Хиджиката отрывает от бумаг недоумевающий взгляд. — Не злюсь я, с чего бы вдруг? Это твоё решение, твоя жизнь. Фраза выходит какой-то царапающей, и Сого дёргается как от озноба и отворачивается к окну. Хиджиката какую-то скользнувшую неуютность чувствует тоже. — Поступишь в следующем году, ничего страшного, — говорит он уже без такого тяжёлого тона и ищет среди залежей бумаг точилку. — У тебя год, чтобы подумать. Никто тебя за уши не тащит прям тут же и немедленно делать шаг, который предопределит твоё будущее. — Согласно нашей системе образования, мы чуть ли не с началки должны уже точно решить, кем станем, когда вырастем. — Ну так это и хреново, Сого. — Согласен. Спину начинает печь. Март расцветает и не церемонится, солнце держится до вечера и закаты мажет розовым, чтобы куда-то манило и чего-то хотелось. И рукава у рубашек короткие, и лепестки скоро полетят на ветру. — А когда вы поняли, в чём ваше призвание, Хиджиката-сан? — Так а я и не понял, — спокойно отвечает Хиджиката, натачивая карандаш. — Даже когда поступил и отучился. Но уже который год работаю и вроде как не жалею. Сого как-то и не расспрашивал его никогда. Тоширо сам из студенчества рассказывал только смешные истории и вбрасывал возмутительные факты о себе, о какой-то потерянности и неясности собственного пути особых откровений не было. А сейчас Сого смотрит на него и понимает — в них обоих это потерянное и неясное перекликается так очевидно, и у Тоширо в прошлом полно спутанного и тернового, и были тоже тёмные дни, и туда лучше не возвращаться даже мимолётным воспоминанием. — И не вздумайте жалеть. Вы не просто не зря стали учителем, вы стали лучшим. Хиджиката оценивающе рассматривает остриё грифеля и обращает взгляд на Сого — ожидает увидеть насмешку или сарказм, но не обнаруживает ничего подобного. — Спасибо, — Хиджиката позволяет мелькнуть благодарной улыбке. — Мне теперь нужно сказать, что ты был моим лучшим учеником? — Не надо, я всё равно не поверю. Сого не знает, как там насчёт лучшего, но запомнился он Хиджикате точно. И это так занятно, как они не касаются темы, которая уже до неприличия кричащая и сигналит под носом, а всё равно невзначай задвигается в угол или под стол. Слон в комнате, который раньше хоть как-то ещё прятался за шторами, теперь стоит прямо над ними и со скучающим видом жуёт тетрадные листы. — Понимаете, тут ещё просто такой момент, что я вот привык, что я у себя швея, и я лучшая швея, потому что единственная и неповторимая, а когда я окажусь среди других швей, я уже перестану быть особенным, и шить мне может в целом уже расхотеться, — Сого кривится сам с себя. — Глупо, да? — Знаешь, как я был возмущён, когда из класса, где я был самый умный, пришлось выпуститься и поступить в универ, где я самым умным мог уже не быть? — Ужас, и что же вы сделали? — В итоге я стал лучшим студентом на курсе. — Эх вы. С Хиджикатой ведь по-другому и не бывает. Непонятно, где мы и что мы, зачем это всё с нами и надолго ли, но я всё равно буду самым ответственным, самым надёжным и самым лучшим — как тебе такая затея? — А вот что насчёт тебя, — Хиджиката разворачивается на стуле и указывает на Сого пальцем, — во-первых, с чего ты взял, что не сможешь стать лучшим? Тебя не должно отпугивать наличие ребяток, у которых те же навыки, что и у тебя, да и твои нынешние умения — это же не предел твоих возможностей, верно? Во-вторых, зачем тебе становиться лучшим? Это же в первую очередь счастливая возможность заниматься делом, которое тебе нравится, зачем портить это всё каким-то соревнованием? — А вдруг у меня цель завоевать парижские подиумы. — А, твоими революционными шортами из штор? — Я ещё придумал штаны, которые могут превратиться в килт. — Ну вот ты точно не хочешь в техникум поступать в этом году? — Точно-точно, — Сого кивает и теребит приклеенный к локтю пластырь. — Как раз будет мне год на разработку килтовых штанишек, комиссия возьмёт меня без вступительных. Так эти слова всё-таки пугают — поступление, вступительные, комиссия, год неопределённости, да и позже не особо прояснится. Сого понимает, что ничем не отличается от остальных — такой же школьник на краю, такой же выпускник со страхом неизвестности. Таких полно, и ситуация у кого-то может быть ещё хуже. Но легче с этого всё равно что-то не становится. — Ты будешь в порядке, — заверяющим тоном говорит Хиджиката. — Если у тебя что-то не складывается сразу — не значит, что не сложится ничего вообще никогда. Сого громко шмыгает носом для драматизма. — Я чувствую, что сейчас подходящая ситуация, чтобы прослезиться, — он опускает глаза на локоть — дурацкий пластырь перестал приклеиваться и теперь раздражающе телепается кончиком. — Хочешь, процитирую “Мулан”? — “Ты опозоришься, твоя корова опозорится”? — Не этот момент. — А какой? — “Как пышно цветут в этом году деревья, — начинает Тоширо с выражением, и Сого прыскает. — Но один цветок пока не раскрылся. Однако, когда он распустится, он окажется красивее всех.” Это так нечестно. Сого собирался рассмеяться или схохмить, а вместо этого терпит пощипывание в носу. — Мне надо распуститься, я понял. — Ничего ты не понял, дурачок. В коридоре раздаётся звонок, на который обоим не надо спешить. Сого слезает с подоконника и подходит к Хиджикате, трогает за плечо, будто отыскивая опору, наклоняется и целует в щёку — мимолётное и будто в порядке вещей, а внутри на вдохе взлетело до самого горла и тут же сорвалось с мурашками вниз глухим стуком о рёбра. Хиджиката ничего не говорит и не ловит в этот раз за руку — и слава богу, а то Сого бы свихнулся уже окончательно. Он собирается уйти, но решает заглянуть в шкаф, шуршит пакетом с сахарными ушками и заглядывает за тарелку проверить, что в спрятанном кульке. Вафли с карамельной начинкой — вкусненько, Сого покупает такие домой. — И давно ты знаешь про тайник? — вздыхает со своего места Хиджиката. — Это тайник? — Сого насмешливо дёргает бровью. — Вы просто спрятали кулёк за тарелку и думали, я сюда не загляну? Но я понял, что спрятанное вам важно, поэтому ничего отсюда не таскал. Не таскает он и сейчас — задвигает тарелку обратно и закрывает дверцу шкафа, хитро улыбается Хиджикате на прощание и уходит, унося пойманные в ладони лучи. Сого отбивает по колену ритм грохочущей песни и в очередной раз хрюкает — с его места здорово наблюдать за чужими танцами, и посмеиваться с них втихаря в темноте — особое развлечение. Кондо объявил дискотеку (в актовом зале с завешанными чёрными тряпками окнами) и даже остался потанцевать под парочку песен, а позже с прихваченной спиной увёл других учителей праздновать в учительскую. Привычный родной хаос не меняется и в последний день, и потому прощаться со всем этим будет куда больнее. Банда косплееров заобнимала Окиту и зацеловала ему щёки — Ямазаки почему-то не отлипал дольше всех — и Сого всё боялся, что его раскусят и поймут, что он любит, когда его обнимают, поэтому хотя бы для приличия ворчал и протестующе кряхтел. Хиджиката куда-то исчез ещё после выдачи аттестатов — растворился из жизни Сого внезапно и красиво, как и когда-то в неё вошёл. Так ожидаемо всё просрано — Сого нисколько не удивлён. Кагура находит его быстро — подумаешь, самый умный нашёлся, спрятался он в тёмном углу на скамеечке. Как раз в этот момент меняется очередная песня, и Кагура закатывает глаза. — Господи, это ты что ли плейлист составлял? — поражается она и садится рядом на скамейку. — Или ты посидел на коленочках диджея, чтобы он твои заявки выполнял? Сого отмалчивается. И диджею он всего лишь построил глазки. Кагура всматривается в смазанный цветными всполохами зал. — Куда Хиджиката пропал? — Вон там какая-то толпа, — Сого лениво показывает рукой в сторону каких-то шевелений и дрыганий. — Вдруг это он там покоряет танцпол. — Там вроде Кацура. — Ого. Легенду пропускаем. — Зато ночью уснём спокойно. Сого не думает, что вообще будет сегодня ложится. У него в планах до рассвета бродить в наушниках по пустым улицам, валяться на скамейках или на дне выключенного фонтана, трагично протягивая к небу руку. Сого раньше терпеть в себе не мог эту драматичность от излишней эмоциональности — душил её в себе как мог. А потом принялось и свыклось. И стало во многом легче. — Так странно, когда какой-то момент очень долго держится в статусе будущего, а тут он резко становится настоящим, а до тебя даже не доходит, — Сого задумчиво смотрит на скачущих уже бывших одноклассников. — Выпускной оказался не таким уж и страшным, настоящая срака начинается после. — Я думал, мы будем с тобой прощаться, а ты остаёшься. — Ну блин, извини теперь, — Кагура разводит руками. — Какой мне переезд, ты мои оценки видел? Да и больно надо. — Я был бы рад, если бы ты уехала. — Ясно. — Ну в смысле если бы для тебя это было важно, то я бы тебя поддержал и порадовался, а так ты остаёшься, и это классно. — Да ну на кого бы мы оставили этот город? — И то верно. Знаешь, у меня иногда чувство, что мы с тобой столько всего прошли и пережили. Прям как будто мы школьные друзья или типа того. — Не помню такого. Кагура угощает Сого ириской. Вместо сумочки у неё большой карман на платье — клатчи придумал сатана, на кой хер мне эта пиздуринка — серёжки-бабочки и фенечка на запястье — переплетение чёрно-серого и бело-фиолетового. Неподалёку от их скамейки стоит Соё — топчется неуверенно, сомневаясь, можно ли ей подсесть. Кагура с Сого машут ей руками, подзывая. Соё плюхается рядом с Кагурой, изящно одёрнув подол платья. — Кагура-ча-а-ан, я не умею танцевать, — жалуется она, утыкаясь носом Кагуре в плечо. — Так я тоже, — Кагура утешающе поглаживает её по голове. — А я ждала, когда ты позовёшь меня танцевать медляк. — Я могу позвать тебя сидеть со мной тут в тёмном ворчливом углу и посматривать с отвращением на танцующие парочки. — Ты лучшая. Сого поглядывает на них со стороны — такие очевидно влюблённые и друг с друга светящиеся, не хочется даже лезть и рушить их идиллию. Но Сого всё-таки лезет. — Слушай, может мне это, — Сого делает таинственный взгляд, — к Шинпачи присмотреться? — Ты совсем уже кукухой съехал? — устало отзывается Кагура. — Почему именно он, пощади ты парня. — Шинпачи, иди к нам! — кричит Сого проходящему мимо Шимуре, и Кагура обречённо вздыхает. Шинпачи садится рядом с Сого — ничего не подозревающий и немного растерянный от его пристального взгляда. — Скажи-ка, а ты всё ещё считаешь меня красивым? Шинпачи круглит глаза — они по размерам сейчас обгонят стёкла очков. Соё прыскает Кагуре в плечо. — Ну ты вроде не менялся, так что… Да? Сого задумчиво кивает и уточняет: — Слушай, а вот если я… — Под наплывом сентиментальности и осознания собственного одиночества захочешь разделить со мной эмоциональную близость и полезешь ко мне целоваться? Сого раскрывает в изумлении рот и испуганно оглядывается на Кагуру — та явно ищет момент, чтобы отсесть и не возвращаться. — Ну… Допустим? Как ты на это посмотришь? — Только один раз, — разрешает Шинпачи, со строгим видом поправляя очки. Сого теряется в чувствах, хватает Шинпачи под руку и кладёт голову ему на плечо. В этой самой голове такая дурость творится — как будто мир ходуном и по швам, а хочется только хихикать и пускать мыльные пузыри. — Как по мне, так тебе больше подходит Сайто, — делится мнением Кагура. — Как раз молчит и не будет перебивать тебя, у которого пасть не закрывается сутками. — Сайто мне как сын, я за него говорю в очереди в столовой и в магазинах. — А Такасуги? — Да ты что, он скурится после выпуска, а я следом за ним, и кто нас обоих вытягивать будет? Как будто почувствовав, что их где-то упоминают, в раскрашенном полумраке вырисовываются Такасуги и Сайто. Такасуги — в чёрной рубашке, всем своим видом несёт атмосферу похорон — замечает усевшуюся на скамейку четвёрку и подходит ближе, шаркая тапками и попивая из трубочки колу. — Такасуги, а ты чё в тапках на выпускном? — интересуется Соё. — Потому что школа — мой дом, — Такасуги вместо скамейки садится на пол, сдвинув вбок ноги Сого и устроив локоть на его колено. Сайто садится сбоку от Шинпачи — немногословный, как всегда. Сого не понимает, что это такое перед ним уселось, но решает на всякий случай поставить в известность: — Такасуги, я понял, что нам с тобой не быть вместе. Такасуги оглядывается на него немножко приторможенно и удивлённо. — А, то есть ты после всей этой тусы не поедешь ко мне домой? — А я собирался? — таращит глаза Сого. — Ты охренел? — одёргивает его Шинпачи. — Окита после выпуска поступил в гаремник, — делает вывод Соё. — Ну что-то примерно такое я от него и ждала, — признаётся Кагура и кладёт в ладонь Соё ириску. Посидеть в покое не удаётся, потому что их замечает Гинтоки — встаёт перед подозрительной группкой и щурится в попытках разглядеть. — Что вы за кучка? — спрашивает он у темноты. Сого зачем-то задирает ногу — высоко и почти по-балетному. — О, вижу Окиту, — узнаёт Гинтоки. — А чего вы с флягой ходите, вы алкоголик? — любопытничает Кагура. — Там сок. — Угостите? — спрашивает Шинпачи. — Нет, — бурчит Гинтоки и решает уйти от лезущей не в своё дело кучки. — Такасуги, а ну не сиди на полу! Такасуги на его слова даже не дёргается. Гинтоки машет на них всех рукой и идёт искать, где ещё чего можно подъесть. Сого задирает голову. По потолку скачут цветные блики, кружатся и переплетаются, складываются в рисунки с размытыми контурами и снова рассыпаются. Иллюзия звёздного неба, свобода прямо здесь и сейчас, а не абстрактная и где-то далеко. И дышится дымом фантомных ночных костров, рёбра выламывает рвением жить и творить безумное. — Знаете, что мы с вами такое? — тормошит Сого остальных притихших. — Мы — орбитальный мусор. — Заебись, — отзывается Шинпачи. — Справедливо, — подхватывает Кагура. — Аминь, — соглашается Соё. — Поэтично, — кивает впечатлённый Такасуги. — Ну охуеть теперь, — трагично бросает Сайто, произнеся примерно третью фразу за год. Замедлившаяся музыка звучит переливами гудков и тоскливого звона — как пойманные сигналы из ниоткуда, пробившиеся сквозь рой помех. Сого не унимается: — Типа, мы с вами как будто бы бесполезны в глазах других, но всё равно мы — часть космоса, честь необъятного и бесконечного. А ещё мы можем быть опасными. Ему отвечают немного настороженным, но всё же понимающим молчанием. Шинпачи наклоняется к Такасуги и тыкает его в плечо. — Ты давал ему какие-то таблетки? — Да нет у меня никаких таблеток, вы задрали. — Это он опять на улице листовку брал у сектантов, — вздыхает Кагура. Она не шевелит плечом — Соё сонно устроила на нём голову, улыбается умиротворённо и пальцем поглаживает фенечку на её руке. К их уголку притаскивается Ямазаки — опять в боа и с двумя торчащими хвостиками, явно уже успевший настрадаться в каких-то конкурсах. — А чё вы тут сидите на отшибе как лохи? — Садись к нам, — зовёт его Сого, устало махнув рукой. Ямазаки как-то потерянно оглядывается на веселящуюся толпу, вздыхает тоскливо и садится к Сайто на коленки. Где-то космос гоняет по вечному кругу обломки недолетевших кораблей, чтобы ловили металлической обшивкой отблески недосягаемых звёзд. Сого думает, что это и есть самый правильный порядок вещей. Снова меняется песня, и довольная улыбка растягивается сама по себе от зазвучавших знакомых нот. Кагура шипит. — Я даже знать не хочу, что было у вас с диджеем. — Под грустный дэнс я отпускаю нашу любовь, — еле слышно подпевает Сого. — Ой ну начало-о-ось. — Только здесь я оттанцую всю свою боль. — Вот иди и танцуй, — тыкает его в бок Кагура, подгоняя. — Или поднимай жопу и иди ищи своего потеряшку. Всяко лучше, чем потом жалеть всю жизнь. Сожалений на всю жизнь уже и не избежишь — она только из них в основном и будет состоять. Но какой-то итог подвести всё-таки хочется. Сого достаёт из кармана телефон, подносит к самому лицу, чтобы никто не подглядывал в экран, и набирает сообщение. это даже хорошо что ты куда-то пропал, а то я бы всё равно не смог попрощаться с тобой в живую я не знаю что говорить в таких случаях …спасибо тебе за всё? выглядит так как будто мы расстаёмся ахах но я ведь правда могу больше никогда тебя не увидеть? жутко ну ты это… береги себя что ли. и ни о чём не жалей, не сомневайся в себе, не зажигай и не гаси не верь не бойся не проси аааа прости просто оставайся в порядке и осторожно плавай среди медуз и не жди, что поезда сойдут с рельсов и больше никому не позволяй таскать у тебя печенье я этого не переживу и да я могу обращаться к тебе на “ты” потому что ты больше не мой учитель и потому что у меня проблемы с субординацией и потому что я тебя люблю мы вряд ли уже увидимся но всё же до встречи где-нибудь когда-нибудь Сого убирает телефон обратно в карман и не может понять, стало легче и кажется ли теперь всё законченным. Что-то стрельнуло и прошло насквозь, а всё это пробитое и развороченное — чёрт с ним, заживёт как-нибудь. — Тот, кто был мне необходим, — снова подвывает песне Сого, — слишком чужой, чтобы быть родны-ы-ым. — Ты такой дура-а-ак, — Кагура хохочет с того, как у Сого не получились высокие ноты. Сого смеётся в ответ и прищуривается — мигающие волнами цветные вспышки в темноте век кажутся полусном — и притворяется, что тоже остался в порядке. Закат держится до последнего — как на заказ, как нарисованный, красивый фон для красивого момента, который всё равно отменили. Выпускники разбредаются неспешно, с хохотом и пением, дерутся скрученными аттестатами и фотографируются у здания покидаемой школы, трогательно запускают в небо фонарик, чтобы исполнились все желания, смотрят с застывшими улыбками, как фонарь не долетает и пары метров и падает на асфальт, печально вздыхают и неловко покашливают. Сого дожидается, когда у школы никого не остаётся, проверяет телефон, не обнаруживает ни одного уведомления, усмехается разочарованно и прикусывает щёку. Солнце отсвечивает от крыши школы и слепит, и Сого болезненно жмурится и отворачивается. Кагура бежит откуда-то со двора — переобулась в розовые кеды, потому что каблуки за весь день она прокляла. Сого корчит недовольное лицо. — Где ты ходишь, куда вы сегодня все пропадаете? Кагура прячет взгляд, переминается с ноги на ногу и нервно гнёт пальцы. — Я призналась Соё. Сого настороженно замирает. Ах да, она же собиралась. И чёрт знает, чего ему сейчас ждать — слёз, истерики, завывающих рыданий в плечо. — А она, — Кагура делает глубокий вдох, — призналась мне тоже. Сого немеет. Ступор какой-то дурацкий, даже болтающиеся руки замирают приподнятыми. — Мы… Теперь вроде как вместе? Я не понимаю ни черта, я собиралась ныть до утра из-за того, какая я неудачница, а тут вдруг такие повороты? Дурдо-о-ом. В голове почему-то вакуум. С эхом таким раздробленным, перекатывается ещё смешно. Все, за кого ты держишься, не цепляются за тебя в ответ. Сого отгоняет от себя эту мысль тут же — он рад, господи, он искренне рад за неё. Одуряющее осознание, что чужому счастью можно порадоваться, как своему собственному, а ведь казалось, что внутри отмерло уже всё и прогнило, но внезапно подвезли приятный сюрприз. — Это же охрененно, — ошарашенно улыбается он. И как-то на вселенную теперь даже обиды нет. Потому что не всё так безнадёжно, потому что закат розовым и хоть у кого-то всё складывается хорошо. — Я такой клоун, у тебя клоунского парика случайно с собой нет? — Так ты же и так рыжая. — Я тебя щас ударю, — Кагура срывается в смешок и хватается за голову, переваривая происходящее. — Вот и что мне делать теперь? — Блин, идти с ней?? Что за вопросы вообще? Пиздуй отсюда и будь с ней счастливой. Разве не этого ты хотела и заслужила? Кагура кусает губу и смотрит куда-то в сторону, где спортивная площадка, где забор сеткой и баскетбольные кольца. — А как же ты? Сого усмехается и растерянно разводит руками. — Как и планировал — пойду нахуй. — Ну вдруг он ещё придёт. — Не придёт, а вот ты беги давай, Соё тебя ждёт. — Да как я уйду, блин! — Кагура злобно топает ногой. — Ты тут будешь стоять один и грустить, что я, бляха, не знаю тебя? — Я просто немножко постою здесь и посмотрю на важное мне здание в закате. — Ты такой сентиментальный и такой хороший. — Это моя школа, моя пройденная часть жизни, мой район. — То, что ты ходишь в школу под рэп, ещё не значит, что это твой район. — Так всё, вали, — Сого разворачивает её за локоть и толкает вперёд. — И не ной только, зарёванная что ли к ней пойдёшь, как чушка? Кагура пихает его в плечо, достаёт из кармашка платок и громко в него высмаркивается. — Пиши мне, если что, — просит она и убегает, по пути явно смахивая пробившуюся дурную слезу. Сого выдыхает в прижатые к лицу ладони. Что ж, за Кагуру он наконец-то спокоен — пусть бежит, окрылённая и бесстрашная, и надерёт задницу этому безнадёжному дню. А ещё он точно не станет ничего сегодня писать и своё нытьё будет держать при себе. Сого снова поворачивается лицом к школе — у него момент единения и прощания со всем своим здесь пережитым. Он скользит взглядом по окнам — вот за этими тянется крыло коридора, там нравилось устраивать спонтанную беготню, сбиваться в кучки на подоконниках, пинать по полу звенящее ведро и драться швабрами. А вот окна их класса — к рождеству на стёкла всегда цепляли вырезанные из бумаги снежинки и снеговичков, и Сого этой зимой вырезал какие-то задницы, но уверял, что это персики к праздничному столу, и Хиджиката всё ворчал, что не позволит в своём кабинете лепить жопы на окна, а потом попросил перевесить их над доской. Хорошие были времена — такие не повторяются. Вакуум так и не отступает, сдавливает и все звуки отводит куда-то на задний фон, или наоборот на передний, а самого Сого отбрасывает назад случайной кляксой в самый угол или вовсе куда-то за края холста. А потом прорывается приближающимся рёвом мотора. Сого застывает, ждёт, что рычащее и мчащееся снесёт его и протащит по асфальту, но оно тормозит и стихает, и Сого медленно оборачивается. Молчит в ступоре, оглядывая, и усмехается. — Ну и что это за цирк? — Решил эффектно к тебе подкатить, — отзывается с мотоцикла Хиджиката. — Запрыгивай. Сого смотрит на него, как на очередную спутанность сознания. Хрен его знает, вдруг он опять успел приложиться обо что-то башкой и не помнит, а последствия теперь предстали перед ним во всей красе — ещё и сложились в какую-то тайную фантазию, о которой сам ударившийся особо до этого момента не подозревал. Сого подходит ближе. — Снимите шлем, когда разговариваете со мной, Хиджиката-сан. Тоширо выполняет просьбу, растрёпывает и без того взъерошенные волосы и убирает шлем под руль. Сого в один шаг сокращает между ними расстояние, обнимает за шею и нетерпеливо целует. Хиджиката притягивает его к себе одной рукой, и Оките потом стоит усилий первым прерваться и отстраниться. — А если бы я не остался ждать вас и ушёл? — Я бы позвонил тебе и узнал, где ты. — А я бы не брал трубку. — Ну тогда я бы просто ездил по городу и искал бы тебя. — А я бы прятался от вас по подворотням. — Да ну что ты вот начинаешь выделываться? — Я ничего не начал, я лишь представляю, как бы я выделывался. Сого садится на мотоцикл боком — как будто на минутку, как будто вот-вот всё равно прогонят. Опускает глаза и вертит на руке браслетик из бисера — подарок от Цукуё. — Поверить не могу, что вы ни разу не сказали мне, что умеете ездить на мотоцикле. — Ну умею и умею, чего бубнить-то, — Хиджиката поворачивается к Сого и касается его руки. — А ещё я не сказал тебе, что ты мне нужен и я совершенно не готов тебя отпускать. Сого смотрит на их руки — своя в браслетике и в каких-то мелких царапинах и рука Тоширо в кожаной перчатке. Хорошо так с этого — и правильно до невероятного. — Ну вот и терпите меня теперь. — Ну вот и буду. — Я теперь как лох выгляжу с тем своим сообщением. — Оно трогательное, я перечитал его четыре раза. — Смеялись? — Ага, до слёз, всю пачку из-за тебя выкурил. — Вы такой сентиментальный. — Кто бы говорил — стоишь тут, сопли дуешь на здание школы. — Ну я прощаюсь с ним, я больше никогда не переступлю его порог. — Кто тебе сказал? Ты в любое время можешь прийти сюда. Хоть пошить, хоть поесть, хоть просто посидеть поговорить. Сого замолкает в раздумьях. Тоширо пока пользуется тем, что он не дёргается, и надевает на него мотошлем. — И что же это, я прям не такой уж теперь потерянный и неприкаянный? — не верит Сого. — Ну как ещё тебе объяснить, — Хиджиката застёгивает ремешок и похлопывает по макушке. — В школу — пошить, у меня — пожить. Пока Хиджиката упаковывает свою голову тоже, Сого думает, что идея зашить Хиджикате рот никогда его не покинет. А ещё на прозвучавшее предложение надо бы что-то ответить, но Сого лишь подаётся вперёд и легонько стукается с Хиджикатой шлемами. Мир вокруг какой-то притихший и затаившийся. Только птицы поют, но они дурные — они последнюю неделю и среди ночи о чём-то щебечут. — Щас, секундочку, — Сого достаёт телефон. — Маме отпишусь, что не приду домой ночевать. Хиджиката понимающе кивает и отворачивается, чтобы не подсматривать. Сого быстро строчит подрагивающими пальцами сообщение. хиджиката не пришёл он блять приехал на мотоцикле ты прикинь увезет меня щас в закат писос я клоун который всё это время жил в яойной манге подруженька я такой счастлииивыыыый Он ждёт с минуту, уже не надеется получить ответ от пропавшей на сегодня Кагуры, но телефон всё-таки жужжит в руках. божемоооооой вот и катитесь оба и чтобы я вас никакими кроме как счастливыми не видела Сого лыбится в экран, прячет телефон и усаживается на мотоцикле как положено. — Ты давай только там держ… Хиджиката не договаривает, потому что просить Окиту держаться крепче нет смысла — он хватается сам, обнимает и прижимается к широкой спине, замирает в этом ощущении-слиянии, чтобы наконец уже осознать происходящее хоть немного. — Куда мы теперь? — спрашивает он, не отстраняясь. — Куда пожелаешь. — Желаю к реке, там, как стемнеет, будет крутой вид. — Хорошо, по пути тогда заскочим в магазин, купим чего-нибудь пожевать. — Гадость всякую накупим? — Да, и сигареты, а то у меня последняя осталась. — А в реку камушки покидаем? — Конечно, и имена из них наши выложим. — А целоваться будем? — Обязательно. Сого планом мероприятий остаётся доволен — хорошо, что под шлемом можно спокойно лыбиться до ушей и даже краснеть. Мотоцикл срывается с места, поднимает за собой столб пыли и уносится в закат и дальше — спрятанный за оранжевыми облаками космос не обрывается даже на горизонте.