Видишь ветер — а вчера было солнце

Хиджиката открывает дверцу шкафчика и обречённо цокает языком — кое-кто утащил последнее печенье и даже не удосужился ради приличия выбросить пакет с крошками. Он достаёт банку кофе и коробку с сахаром, лезет проверить спрятанный за тарелкой кулёк с конфетами и вафлями, обнаруживает его нетронутым и облегчённо выдыхает. В подсобку заходит Саката — вялый и сонный, с неизменной лохматостью и с чупа-чупсом за щекой. Молча наблюдает, как Хиджиката заливает в свою кружку кипяток, и ждёт, когда предложат кофе и ему — не дожидается. — Окиты сегодня не было на моём уроке, где он потерялся у тебя? Хиджиката булькает в кружку кубик сахара и настороженно оборачивается. — Мне он не сообщал, что собирается пропускать, — хмурится он, размешивает сахар и садится за стол. — Позвоню потом выясню. Гинтоки подтаскивает стул и садится перед Хиджикатой — неизлечимое любопытство и готовность за раз выведать все сплетни. — Как у вас вообще дела с ним, расскажи. Хиджиката изгибает бровь в недоумении. — Что я должен тебе про нас рассказывать? И с хера ли вдруг? — О, так значит есть, что рассказывать. — За своим классом следи, — Хиджиката злобно хрустит вафлей. — У тебя Такагуси вон опять чуть под административку не влетел. — Прекрати коверкать фамилии моих учеников, это не этично. — Не хочу слушать про этичность от человека, который снимает штаны посреди пустого школьного коридора. — Ах ну да, ты-то раздеваешься только в запертых кабинетах и при зрителях. Хиджиката корчит лицо, с каким ломают конечность или сворачивают шею, сдерживает ругательство и отворачивается. Гинтоки задумчиво шуршит подобранным со стола фантиком, пытаясь то ли выбесить шелестом, то ли начать разговор. — Слушай… Насчёт вас с Окитой. — Сразу нет. — По школе могут пойти слухи. — Так и скажи, что не пойдут, а ты лично их распустишь. — Я бы не распускал слухи, если бы ты не распускал руки. Хиджиката тяжело вздыхает и проверяет, нет ли никого в классе. — Он пришивал мне пуговицу. — Лучше бы тебе пришили совесть и инстинкт самосохранения. Ты как вообще по настроению, в тюрьму не хочешь присесть? — Господи, как ты задолбал. — Господи, ты его слышал? — Гинтоки поднимает глаза к потолку. — Хорош уже мучить мужика. Хиджиката всячески пытается избежать беседы по душам и прирастает к кружке — пьём кофе и никакого нервного срыва. — Я не буду играть в слепого дурачка, — щурится на него Гинтоки. — Но у тебя хорошо получается. — Ты не отвертишься от меня теперь, ты сам мне пьяный рассказал свои страдашки. — О чём я очень, мать его, жалею. — Ты грозился бросить со мной пить после того раза, когда проспорил мне и пошёл прокалывать сосок. — Вот лучше бы я второй проколол, чем полез с тобой откровенничать. — Ну проколешь в другой раз, а другой раз будет, да-да, потому что ты снова пойдёшь со мной пить, потому что я твой единственный друг, и не надо кривиться мне тут, мне тоже с этого неприятно. Хиджиката сердито дуется, потому что возразить ему нечем. Гинтоки вздыхает усталостью и сочувствием — шутки шутками, но поговорить он настроен серьёзно. — Что ты делать-то будешь со всем этим? Тоширо делает глоток кофе и неопределённо пожимает плечом. — Попытаюсь дожить до конца учебного года. — То есть ты его просто вот так отпустишь? — А что мне, по оценкам его завалить и на второй год оставить? — Да ну чёрт, ну после выпуска же всё иначе будет, ты уже не будешь его учителем, а он уже совершеннолетний, и как бы, ну, вы же… — Саката вертит перед лицом непонятные жесты. — Ну помоги мне, ты же знаешь, я терпеть не могу давать советы в отношениях! Хиджиката улыбается. Саката всегда таким был — пытается притвориться мировым экспертом в области всего и по любому вопросу подогнать совет, и надо отдать ему должное — чаще всего он действительно выдаёт что-то мудрое. — Нет у нас никаких отношений. — Ну у тебя же к нему чувства, — Гинтоки выглядит совсем опечаленным. — И у него к тебе. Это кошмар какой-то, конечно, вот же угораздило пацана. — Вот именно, — Хиджиката невесело усмехается и жалеет, что в подсобке нельзя закурить. — Ему кошмарно не повезло вляпаться в меня вот так. Но сейчас он от меня не избавится даже, я у него перед глазами маячу каждый день почти, отвратно, меня бы уже тошнило от себя, — Тоширо делает паузу и вглядывается в кофейную жижу — внутри горчит мгновенно навалившейся тоской, отмиранием и бессмысленностью всего. — Осталось два месяца, он выпустится и пойдёт своей дорогой, забыв меня как страшный сон. У него жизнь впереди, студенчество и новые люди, на кой хер я ему сдался? Гинтоки напряжённо обдумывает сказанное и скрещивает руки. — Так говоришь, как будто уже, не знаю, в могилу собрался. — Ну а кто знает, какое у меня будет настроение весной. — И с какого вообще перепугу ты решаешь, что для него лучше? — Я старше, я его учитель, и да, я знаю, что для него лучше, и именно лучшего я для него и желаю, — Хиджиката раздражённо стукает кружкой об стол. — А это значит, что точно уж не себя. Гинтоки сомнительно кривится. Жалеет уже наверняка, что припёрся и нарвался на чужое нытьё. — Так он же решит, что ты просто им играешься. — Да что за бред, с чего бы ему надумать такую херню, — Хиджиката пытается отмахнуться, но спотыкается о собственную мысль и застывает в полушоке. — О господи, а он ведь правда умеет надумать херню. Гинтоки постукивает пальцами по столу, поднимается с протяжным пыхтением и ныряет рукой в кулёк с конфетами. — Что ж, разговоры — это не твоё, но всё-таки именно поговорить я тебе настоятельно рекомендую, — он передумывает выбирать, зачерпывает из кулька сразу горсть и прячет в карман. — Вы как тупые персонажи яойной манги, которые не могут никак друг с другом всё выяснить, таким хочется дать по голове чем-нибудь тяжёлым. — Я надеюсь, ты на уроках хоть не делаешь отсылки к яоям? — Вся жизнь — яойная манга, и я в ней фоновой персонаж, который устал закатывать глаза с тормознутости главной парочки. — Вали уже. — И да, привези мне сувенирчик из Киото. — Привезу тебе свой помятый бейджик и отковырянную жвачку из-под стола в конференц-зале, — у Хиджикаты гудит телефон, и до Сакаты ему больше нет никакого дела. Гинтоки морщится на отсутствие гостеприимства и на угрюмость, которым наполнены даже стены, и с фырканьем уходит. — Алло, — Хиджиката слушает представившийся взволнованный женский голос и хмурится. — Да, слушаю вас, Окита-сан. Посиделки на продутой ветром пожарке не проходят бесследно. Сого возвращается домой, бьёт в прихожей по выключателю, пошатывается и стягивает куртку, разувается, едва не влетая носом в плинтус, жмурится от плывущих стен и бредёт до комнаты. Лицо горит, лоб будто чугунный и отдаёт пульсацией в висках. Сого возвращает хомяка в клетку, гладит дрожащей рукой и насыпает ему еды, опасно качается и снова чуть не падает, но вовремя хватается рукой за стол, трёт слипающиеся глаза и идёт до кухни, ведя ладонью по стене. На кухне он берёт градусник смерить температуру — голова тяжелеет с каждой секундой, и Сого со сдавленным мычанием сгибается пополам и упирается лбом в стол. Градусник пищит, туманящийся взгляд цепляет мутные 38,8 — Сого прижимает руку к гудящей голове и идёт рыться в аптечке. Стоять у стола нет сил, и Сого садится на пол, опирается спиной на стену и шебуршит в корзинке, не находит нужные таблетки и раздражённо шипит, выдёргивает из кармана телефон и звонит матери, слушает фоновую музыку и привычный для ресторана шум, спрашивает, где жаропонижающее, ведь было же вроде, куда делось. Мать в ответ паникует и ругается, что Сого сам выкидывал все лекарства с истёкшим сроком и так и не купил новые, и голова вот-вот взорвётся от её голоса, и Сого бормочет что-то в ответ, прерывает вызов и заваливается вбок тряпичной куклой, и у него как-то был подобный эффект после энергетика, когда на улице скачешь и смеёшься мчащемуся на тебя автобусу, а дома в коридоре валишься дурной и без сил прямо на пол, ватный весь и обездвиженный, моргаешь замедленно в потолок или разглядываешь вблизи валяющиеся кеды. Сого так и отрубается — полусидя, уронив на плечо голову, приоткрывая глаза и тут же щурясь от резкого света люстры. А потом в двери поворачивается ключ, стук дверью и скинутые туфли, шаги сначала где-то вне, а потом приближающиеся к кухне, и наконец встревоженное аханье-вскрик, ладонь на лоб и пальцы вцепляются в плечо, чтобы растормошить. Сого неохотно разлепляет глаза, смотрит на примчавшуюся мать размыто и безразлично, поднимается на подкашивающихся ногах и отмахивается от попытки помочь, сонный и злой тащится в комнату, где валится плашмя на кровать и зарывается в одеяло, трясясь от холода и пряча в подушку горящее лицо. Мать носится и суетится, шуршит пакетами и щёлкает упаковками таблеток, даёт Сого жаропонижающее, попутно ворча, что оставлять его одного всё-таки нельзя. Сого хочет возмущённо отозваться и оглушительно чихает — аж у самого в ушах звенит. Мать выпутывает его из-под одеяла, суёт под руку градусник и снова укутывает, с каким-то разбитым отчаянием гладит по голове и снова убегает. Сого думает, что он убожество. Продутое, простуженное, бессмысленное до отвращения. Но с этого даже не обидно — просто напоминание, очередное подтверждение. Мать возвращается, снова лезет в одеяльный раздражённо фыркающий кокон, достаёт сигналящий градусник и бледнеет при виде цифр. — Я звоню в скорую. — Зачем… — Чтобы врач мне точно сказал, что ты не собираешься помереть в ближайшие часы от какой-нибудь пневмонии! — она резко встаёт и уходит в коридор доставать из кармана пальто телефон. Тишина в комнате остаётся какая-то гудящая, оседает на и без того тяжёлой голове, по глазам мажет обрывками мутной пелены. Сого, видимо, считает, что как-то скучно лежит, и начинает закашливаться — сиплым и раздирающим, сгибаясь на кровати и приподнимаясь на локте, потому что скручивает и выламывает. Под рёбрами ноет что-то развороченное, подушка пугающе заляпана чем-то красным, а потом доходит, что это дурацкие цветочки, и Сого сам с себя хочет хрипло смеяться, какой он драматичный и на каждом шагу додумывает трагедию. Надо было в театральный кружок, ну серьёзно, чем думал вообще. Мать носится по комнате и пытается собрать сыну какие-то вещи, если вдруг его всё же увезут в больницу, спрашивает, далеко ли он запрятал свой паспорт, и поглядывает на часы, прикидывая, катастрофичные ли сейчас на дорогах пробки. И во всём этом сумасшествии она успевает заметить хомяка — застывает где-то на минуту, наблюдает за его умилительными умываниями и смотрит на Сого — и не может сдержать растроганной улыбки. Сого этот момент едва улавливает — потом всё будет сомневаться, не причудилось ли ему. Как и не причудился приход врача, чьё присутствие слабо воспринимается и смазывается — перегретая голова даёт сбои чаще обычной. Сого вроде даже садится на кровати, потому что не переживёт валяться беспомощно при ком-то чужом, вздрагивает от холодного кругляшка стетоскопа и отвечает на вопросы. Мать успокаивают, что пневмонии у пацана нет, но всё равно советуют с утра повторно вызвать врача, если температура не спадёт, и выписывают ещё таблеток. Когда в комнате не остаётся чужих, Сого снова заползает в своё гнездо. На лоб плюхается холодная смоченная тряпка, лекарством от кашля хочется плеваться, а от холода спрятаться уже не под одеяла, а сразу под матрас. А потом то ли дремота, то ли причудившийся бред. Мерещится тёмная дорога — загородная, у полосы леса, сырой до черноты асфальт и белые полосы в туманное никуда. Сого дёргается, сморгнув полусон. Он не удивится, если следующим ему привидится свет в конце тоннеля. Мать в это время осторожно умывает его полотенцем, как мультяшного поросёнка. Сого морщится, чувствуя, как холодная капля отвратительно медленно стекает по виску и куда-то за ухо. — Нужно сообщить в школу, что ты заболел, я позвоню завтра твоему классному руководителю. Сого едва сдерживается, чтобы не прыснуть истерикой. Почему завтра, давай позвоним прямо сейчас, я покашляю ему в трубку, а ты поплачешь и попричитаешь, какой у тебя ужасный сын. И обязательно упомяни, как я в детстве таскал твои туфли. А потом он попросит тебя, чтобы ты нас с ним благословила, и я смешно задохнусь очередным приступом кашля. Господи, если Сого сегодня не подохнет, то обязательно сошьёт себе клоунские широкие штаны в горох. Полотенцем то ли снова пытаются умыть, то ли пойти намочить его заново, и Сого защищается рукой от противной капающей тряпки, жмурится в отвращении и шипит — забытые капризы восьмилетки взяли и проснулись в восемнадцать. Мать вздыхает и убирает полотенце на тумбочку к лекарствам и кружке, подсаживается удобнее и кладёт на лоб Сого ладонь, гладит успокаивающе и совсем как в детстве. Сого пользуется редким моментом и разглядывает её такую близкую и притом такую отдалённую — лицо совсем молодое, высветленные локоны и серёжки с отблёскивающим камушком. Родная такая, что аж щемит. — Ты в детстве так постоянно делал, — улыбается она — горечь воспоминаний и понимание, сколько всего с тех времён не удалось сберечь. — Всю ночь от тебя не отойти, ты как кипяток бредящий, температура под 39 и не сбивается, как будто на тот свет рвёшься. А к утру всё проходит. Как будто ты передумал. Сого смотрит на неё из-под полуприкрытых век, одеяло натянуто по самый нос, укутанное тело — контрастная нелепость, плавится почти и всё равно мёрзнет, и потолок как рой чёрных точек, прохладная рука на раскалённом лбу как спасение жизни. мама во мне есть что-то что не пройдёт к утру и не помогут таблетки мама скажи ты примешь меня таким? Из лихорадки удаётся ускользнуть в небытие, которое сшивается в уютное крыльцо, укрытое тенью цветущей сакуры. У Сого в руке пиала — то ли с чаем, то ли с каким-то лекарством, и по поверхности скользит принесённый ветром лепесток. Сого поднимает взгляд и видит сидящего рядом Хиджикату. Почему-то с длинными волосами, убранными в хвост, и в юкате — господи, как ему идёт традиционное. Хиджиката поворачивается к нему — спокойное лицо, обрамлённое прядями, которые не влезли в хвост, чёлка отросшая и взъерошенная больше обычного. — Ты в порядке? — спрашивает он. Сого делает вдох, чтобы ответить, но срывается в хрип. Откашливает в руку, раскрывает ладонь и смотрит на брызги крови. Улыбается — сам не знает, почему. — Да, хоть и ненадолго. Хиджиката понимающе кивает, и розовые лепестки цепляются за его поддетые ветром волосы. Здесь вечный март, переплетённый с апрелем, — слишком заманчиво, чтобы убедить себя не оставаться. День наваливается удалённым гулом отгремевшего, передумавшего под самый конец и отступившего. Спавшая температура, но остаточная слабость и застрявшие в горле хрипы, дневной свет давит на ослабшие глаза. Приснившееся ещё держится отпечатками под веками. Обрывочное и бредовое. Длинные волосы, встречные полосы. Сого приставляет телефон к подушке и подпирает одеяльными складками, потому что держать самому нет сил и особого желания — безразличное, отстранённое, амёбное. И смотрит на приходящие от Кагуры сообщения. хиджиката мне сказал что ты болеешь боже так странно как будто вы вместе живёте так непривычно без тебя в школе и типа блин я осознала что ты так-то балбес но при этом не прогуливаешь?? ты чё такой хороший что ли? в школе всё по-прежнему, и да кстати тригонометрия может гореть в аду просто напоминаю хиджиката мрачный сегодня писос и всё так тоскливо на твою пустую парту поглядывал боже я что в дораме парфешка сказал что нельзя без тебя учебный процесс вести потому что школа только на тебе и держится это было так трогательно и шинпачи аж расчувствовался и громко высморкался такасуги в столовке стоял в очереди и просто ни с хера сделал сальто назад что это было мацудед устроил разнос второгодкам за то что они разъебали ему козла в спортзале, ужас творился, у нас теперь есть седые второгодки короче а и ещё ямазаки зацепился серьгой за штору, может это и не совсем событие но я так смеялась хиджиката на два дня едет на какую-то конференцию филологов в киото ах как умён твой мужчина как мощны его знания полюбому он щас только и думает как там мой сого эх сого мой сого как он там так странно писать тебе сообщения а ты при этом даже не перебиваешь как будто всё летит в никуда или на номер которого не существует я не думала что когда ты молчишь это вот так жутко так неправильно это всё, завязывай прекрати извинись и в школе не хватает твоего привычного бубнежа или как ты ржёшь скотиной на весь этаж боже ты в курсе вообще что у тебя ужасный смех как у деда которого прищемило скорее бы снова послушать так что выздоравливай скорее и возвращайся и снова блистай Сого чувствует отвратительную вину. И очередной укол самоненависти. А ещё думает, что некоторых людей в своей жизни просто не заслуживает. Он ответит потом — отшутится как-нибудь, опустит пару деталей типа пожарки и нарастающего желания сдохнуть. Чтобы не портить настроение, чтобы самому не вспоминать и не ловить затылком холодок. Сого уже почти проваливается в очередной эпизодичный сон, когда телефон перед лицом снова вибрирует и подсвечивает экран. А я тебе говорил, что шапку надевать надо. Надо же, вроде озноб прошёл вместе с температурой, но вот он опять. Сого трёт глаза — будто в попытке прогнать ведение — и тянет руку ответить. добрый день Хиджиката-сан а я ночью чуть не умер И радостно с этого как-то — не от того, что обошлось, а от того, что какой-то риск всё же был. И непроизнесённое и неотправленное вдогонку скажи что ты бы без меня взвыл скажи что ты бы без меня скучал скажи скажи скажи. Ну и вот какого чёрта ты не отсыпаешься? Твоя мама мне звонила и рассказала, как ты вчера решил учудить и ставить температурные рекорды, что даже скорую вызывали. Где ты так простыть успел, в реку что ли опять нырял? Надеюсь, тебе уже получше. Отдыхай, выздоравливай и больше так не вляпывайся. Сого моргает на подрагивающие буквы — вялость отвратительная, отголоски головной боли всё ещё прокатываются от виска к виску. И это река, из которой он и не выныривал, река как состояние, как конечная без дна, но и на поверхность уже не вырваться. Я вляпался в тебя — не знаешь, когда отпустит? Сого кашляет в подушку, выдыхает хрипом и набирает ответ. слышал что вы в киото едете на какую-то конференцию вас заставили или вам самому интересно? Изначально заставили, но сам я тоже оказался не против. Жалко, что ты болеешь и не можешь составить мне плейлист в дорогу. Какую-нибудь подборку, где каждая песня подходит для того, чтобы под неё поезд сошёл с рельсов. Сого усмехается и вновь закашливается — господи, нашлись же друг другу два помешанных на романтичной драме идиота. Он шмыгает носом — сопляк во всех смыслах — утирается заранее подложенным платочком и сонно жмурится, готовый вот-вот снова отключиться. я всё равно сейчас после всех таблеток даже голову поднять не могу но счастливого вам пути и удачно съездить и если вдруг поезд всё же решит сойти с рельсов думайте в этот момент обо мне Сого собой доволен. Пафос драмкружка и привкус тайного романа двух аристократов. Он мог бы слать Хиджикате письма и всегда в конце просил бы сжечь каждое, приписывая что-нибудь вроде “сожгите это письмо, как сжигаете каждый раз взглядом моё обнажённое тело”. Сого издаёт хохоток и тут же кашляет, глушит хрипы в подушке и укладывается щекой, держа глаза раскрытыми просто из упрямства. Но сон наползает и сам прикрывает веки, и Сого засыпает, так и не дождавшись ответа. Шум спортзала раскалывается носящимся по стенам эхом — крики и смех, визги и ругань, свисток Мацудайры и испуганные вопли, песни и завывания без слов, рэп и какие-то частушки. С трибун суетливая толпа выглядит как зоопарк. Сого вздыхает и бубнит в медицинскую маску, что Шинпачи задолбал верещать каждый раз, когда кто-то из парней поднимает его на руки. Спортивный школьный фестиваль — на деле чехарда и цирк, и все в итоге каким-то образом выиграют и довольные пойдут объедаться и смотреть выступление танцевального клуба. Сого очень ждёт часть с едой — в прошлом году спортивный фестиваль совпал с неделей французской культуры, и Кацура с Сакамото символично подрались багетами, вдруг и в этом году будет что-то интересное. У учителей пока разминочный баскетбольный матч — Хиджиката как раз забрасывает мяч в кольцо, даёт пять пробегающей мимо ликующей Шимуре-сенсей и невзначай задирает футболку, чтобы стереть пот с лица. — Я хочу обратно на больничный, — признаётся Сого, пытаясь отогнать от себя картинки мелькнувшего пресса. Кагура на мимолётные оголения смотрит с усталым равнодушием. Зато засматривается, как Соё распускает волосы и заново переплетает косу. У Кагуры перерыв от беготни и свободное время, чтобы посидеть на трибунах с ворчливым товарищем, который не участвует в соревнованиях из-за освобождения от физкультуры после болезни. — Меряла вчера в магазине платье на выпускной, — Кагура прослеживает вялым взглядом, как брошенный кем-то мяч летит в ничего не подозревающего Ямазаки. — Прикольное такое, мне понравилось, надо будет у своих денег попросить. Только скорее всего придётся вверху какие-нибудь оборочки пришить, — Кагура показывает себе на грудь. — Ну… Чтобы зрительно увеличить. — Хорошо, покупай, я пришью. — Ты… Должен был сказать, что не надо увеличивать… — Аааггххх, да боже мой, — Сого раздражённо жмурится. — Покупай и приноси показывай мне, я скажу чё как. — Ты не эксперт по сиськам, не знаю даже, можно ли тебе доверять в этом вопросе. — Да до лампочки мне все эти сиськи, твои так особенно, и нормальные они у тебя, хватит грузиться. Кагура задумчиво дуется, оценивающе себя оглядывает и пожимает плечом — нормальные так нормальные, ей же меньше забот. Мацудайра тем временем отчитывает за что-то Хиджикату с Сакатой и заставляет их обоих отжиматься — зрелище то ещё, аж улыбка с них расползается под маской. — Я короче думаю, что Хиджиката ждёт не дождётся выпускного, чтобы наконец-то уже от меня избавиться, — Сого печально сопит и натягивает до костяшек рукава олимпийки. — А знаешь, от чего избавился ты? — От чего? — От мозга своего. Сого хохлится и пока не знает, чем возразить. Кто-то стягивает с Ямазаки штаны, и половина стадиона орёт про его трусы с Дональдом Даком, пока Мацудайра не припугивает их всех свистком и не гонит на шведскую стенку. — Всё ещё поверить не могу, что он ответил тебе взаимностью, — Кагура поражённо смотрит вдаль. — Он не говорил, что я ему нравлюсь, он всего лишь сказал, что часто обо мне думает — что я ебанутый, например. — Да, но думает с теплотой и любовью. — Я всё ещё слабо соображаю, что вообще произошло. И зачем. — К этому всё шло, дуралей. Хиджиката вовремя не обрубил всё это между вами закручивающееся, и вот к чему вы в итоге прикатились. Кагура знает и про поцелуй. Ей даже пришлось потом одолжить у Такасуги сигарету и впервые за долгое время закурить. И Сого трагично молчал, сам толком не осознавая, что шуточки закончились, и всё теперь полетело в ебеня. — Мне кажется, он решил просто воспользоваться моими чувствами, — Сого жалеет, что у него нет сейчас веера, чтобы в него драматично вздохнуть. — Каков негодяй, — Кагура поддерживает театральность, схватившись за сердце. — Вот только если бы он правда хотел тобой воспользоваться, то делал бы с тобой совсем другие вещи в запертом кабинете. Она закатывает глаза и щёлкает пальцами у Сого перед лицом, потому что он залип и начал уже что-то себе представлять. — Как же ты бесишь. — Ты считаешь, что у него ко мне прям ответная влюблённость и забота о моих чувствах? — Сого скептично усмехается. — Херня, он просто проверяет, как можно ещё прикольнуться с этой ситуации. По факту ему на меня плевать. — Если бы ему было на тебя плевать, если бы у него не было к тебе чувств и всякой прочей херни, то он бы давно тебя уже послал. — Значит, он слишком благородный, чтобы послать меня и разбить мне сердце. — Или же ты всё-таки, блять, ему нравишься, и ему хотелось целовать тебя с трогательностью и обожанием в полумраке пустого класса. — Бля-я-я, не напоминай. — Как ты вообще живёшь после такого? — Хуй его знает, если честно. Сам в шоке. Случившееся всё ещё воспринимается как сон, как померещившееся обрывочное в лихорадочном бреду, одним воспоминанием пробирается мурашками по позвонкам и тянет спрятать в ладонях разгорячённое лицо. Вселенная точно надломилась в тот день, и отныне в занавешенном классе всегда будут вырисовываться их фантомные силуэты, которые близко-близко. — Так, что там за отсиживания на трибунах? — громогласный оклик Мацудайры прилетает как раскат грома. — Ну-ка бегом сюда! Кагура не думает даже упираться и поднимается — злить физрука в её планы точно не входит. — Будет очень глупо, если вы оба так и продолжите додумывать всё друг за друга и накручивать себя, — она скидывает олимпийку и повязывает её на пояс. — А вы именно этим и занимаетесь, как мне кажется. Сого обнимает себя за колени, жалобно кривится и смотрит потеряно — ты такая мудрая, научи меня так же. Кагура треплет его по голове и убегает к командам — Соё тянется к ней поправить поднятые хвостики. Кагура с ней так и не поговорила — ты был прав, я тоже ссыкло, я подожду до выпускного и вот тогда всё и испорчу. Сого складывает на коленях руки и прячет в них лицо, чтобы мир вокруг остался темнотой и голосами, и эхо разносит по углам переклички и хоровые считалки, возмущённые ворчания Гинтоки, которого подняли толпой и куда-то понесли, непрерывный писк свистка, потому что Мацудайре лень его выплёвывать, но поругаться всё равно хочется, крик Ямазаки, который до сих пор выясняет, кто в него запулил мячом. Сого поднимает голову от тыка в плечо. Хиджиката стоит перед ним растрёпанный и загадочный — только бы не задирал опять футболку, у Сого может быть слабое сердце. — Скучаешь? Сого склоняет голову к коленям и по-кошачьи жмурится. По тебе — всегда. — Вы как будто сейчас угостите меня коктейлем. — Могу после соревнований купить тебе в автомате сок. Хиджиката садится рядом, и Сого зачем-то опускает маску — и с чего ты это вдруг, целоваться опять собрался? На поле продолжает кипеть жизнь — Кацура теперь учит учеников садиться на шпагат, а Гинтоки показывает кувырки вперёд. Сого не хочет представлять, сколько порванных штанов ему притащат в конце дня. — Отсиживаешься тут, как дед. — Я болел, у меня освобождение, — Сого сердито хохлится. — А вы чего уселись? Спину прихватило? — Я подсел к тебе, чтобы ты не чувствовал себя брошенным. — Я люблю побыть один, а вот на вас сейчас накричит дед. — Хиджиката! — Тоширо от голоса Мацудайры заметно вздрагивает. — Ну-ка бегом взял, что тебе нужно, и марш на эстафету! По спортзалу прокатываются смешки — всегда занятно, когда учителя ругают наравне с учениками. Хиджиката уходить не спешит — вместо этого разворачивается спиной и встаёт перед Окитой на корточки. — Залезай. — Куда? — Сого пугливо озирается. Хиджиката тяжело вздыхает. — Сейчас будет эстафета “Спасение поросят”. — Это Мацудайра названия придумывает? — Ну а кто же ещё. В общем, эстафета, где надо через препятствия пробежать с поросёнком на спине. — А я зачем вам? — Ты — мой поросёнок. — Вы нахал. — Нет, я твой спаситель. — Я просто сижу тут тихо, я даже не в беде, — Сого недоверчиво поглядывает на препятствия в виде расставленных кеглей, перекладин, скамеек, мячей. — А мы точно справимся? Хиджиката оборачивается — улыбается так тепло, что хочется уткнуться ему носом в шею и провести так жизнь. — Мы со всем справимся, обещаю. Сого хочет хныкать — и бесконечно верить в сказанное. Он запрыгивает на подставленную спину, и Хиджиката сбегает с ним с трибун обратно на поле и спешит встать на стартовую линию под аплодисменты и ворчания Мацудайры, который задолбался только их одних и ждать. Стартуют после свистка и под крики болельщиков — Сого почти визжит с того, как быстро Хиджиката вместе с ним вырывается вперёд. Соё едет верхом на Кагуре и размахивает взявшимся откуда-то деревянным мечом. Шинпачи, до этого визжащий с любой попытки оказаться чуть выше пола, теперь гордо восседает на спине Ямазаки и даже уже приловчился им управлять, дёргая его за воротник, как за поводья. Хиджиката бежит так, будто если не его, то жизнь Сого точно от этого зависит — кое-кто миссию спасения поросят воспринял чересчур всерьёз. Но Сого не против быть спасённым поросёнком, повизгивая на особо резких заносах и подгоняя, тюкая Хиджикату коленями по бокам. Хиджиката перепрыгивает через перекладины, петляет через полосу выставленных зигзагами кеглей и подбегает к кучке мячей. — Хватай мяч, нам нужно отбиваться! Сого подбирает сразу три, и Хиджиката мчится дальше, пока Сого кидается мячами в нагоняющие их парочки. Ямазаки орёт, что ещё раз мяч себе в лоб он не потерпит, пока Шинпачи одной рукой прикрывает ему голову, а второй отбивается от прилетающих атак. Кагура тем временем успевает снять Соё со спины и теперь несёт её на руках как принцессу. — Э-эй, это же не по правилам! — возмущённо орёт им вслед Сого. — Мацудайра-сенсей, дисквалифицируйте их! — Дева, что несёт на руках деву, — это явление, посланное нам свыше, чудо, способное спасти мир! — лениво открикивается от него физрук. — Бегите, девочки, и будьте богинями! Сого негодующе рычит — может, он тоже богиня и тоже хочет спасать мир, хоть тот не всегда и заслуживает. Хиджиката чуть не спотыкается об очередную преграду, но удерживает равновесие и не сбавляет скорость — я же тебе обещал, помнишь — а потом при заходе на новый круг вдруг отделяется от соперников и под одобрительное хрюканье Сого бежит по другой полосе. — Кто разрешал срезать?! — грохочет по залу крик Мацудайры. — Хиджиката и Окита, вы до финиша можете уже не бежать, вы всё равно теперь не считаетесь! — А нам плевать! — весело откликается Сого, улыбаясь до ушей. — Мы тоже теперь с вами не считаемся! — подхватывает бессовестный настрой Хиджиката и бежит дальше, пару раз прокрутившись на месте. На них решают не обращать внимание — пусть несутся, куда хотят, сбивая кегли и пиная ограды. Сого вцепляется в него и дрыгает ногами, кружится с ним с восторгом ребячьим-космическим, тянется из-за плеча и заглядывает в лицо своему спасителю поросят, и с такого Хиджикаты можно с чистой совестью свихнуться — раскрасневшийся от беготни, глаза искрятся в довольном прищуре, широкая улыбка такая для него редкая, но ярчайшая и самая искренняя. Счастливый, красивый, невероятный. Сого боится думать, что это лучший момент его жизни — вдруг это отпугнёт и не даст случиться новым. Сого зевает, утаскивает из общей пачки последнюю мармеладку и включает машинку. В кабинете расселся частый состав — Цукуё приклеивает перья к будущему шаманскому ободку, Сарутоби перешнуровывает корсет, Нобуме с редкими тяжёлыми вздохами пытается распутать цепочку, которую кто-то в прошлый раз не постарался сложить по-человечески, и теперь предстоит каким-то образом разобраться в скопившихся по всей подвеске морских узлах. Кьюбей — тоже из компании косплееров — обкалывает булавками ремешок сумки, раз всё равно Сого отобрал у неё юбку и не дал прошить всё самой. День какой-то странный — отчуждённость от всего и всех, произнесённые рядом слова доносятся как будто сквозь помехи. — Ой, а разрез у юбки будет? — Цукуё задумывается, вспоминая наряд героини. — У неё ж разрез такой по боку был, разве нет? Сого прошивает строчку — удивительно, но впервые в жизни звук работающей машинки кажется раздражающим. — Я попросила, чтобы без разреза, — Кью опускает глаза и расстёгивает-застёгивает булавку. Цукуё переглядывается с молчаливой Нобуме. Сого не отвлекается от шитья и в разговор не вмешивается. — Что-то беспокоит тебя? — осторожно спрашивает Сарутоби. Кьюбей невесело усмехается. — Косые взгляды в мою сторону и мнение, что я шлюха? Сого доходит до угла и разворачивает ткань, меняя направление строчки. Цукуё хмурится и хлопает устало по колену. — Дай угадаю — опять те мудаки из параллели? — Ой боже, из пятого класса которые? — Сарутоби морщится от одного упоминания. Мудачьё из пятого — проблемная группка парней, избегать и игнорировать которых полезно для нервов. И меньше вероятности влезть в разборки. — Какие ж уебаны, боже, — Сарутоби одалживает одно перо и вставляет его за дужку очков. — Я как вспомню тот пиздец на фесте, когда припёрлись эти уроды, и пришлось им объяснять, что косплееры — не их сексуальная фантазия, и что лапать их, блять, нельзя, ну вот никак, мать вашу ж, ну вот запрещено! — Когда призывать к приличию и морали было бессмысленно, но получилось хотя бы запугать пиздюлями от организаторов и охраны, — другое перо Цукуё втыкает себе в пучок. — Им неймётся, клянусь, они даже осенью пиздели что-то про Кагуру, типа “чё она оделась в мальчика, а не в горничную, ей же есть что показать, чё она выёбывается”. — Ой фу, меня сейчас стошнит, — морщится Сарутоби, злобно ткнув иглой в подушечку. Сого хмуро оглядывает готовую строчку. Где-то он не уследил, и в одном месте от стежков расходятся мелкие складки, как будто ткань немного вздулась. Так-то не особо будет заметно, но злость на самого себя переборет и заставит всё распороть и прострочить заново. — В целом, если подумать, каждая из нас хоть раз получала что-то, мягко говоря, нелестное в свой адрес, — Нобуме отрывается от своей подвески и упирается взглядом в стену, куда-то ближе к плинтусу. — Будь то комментарии к фотосессии или же брошенные фразочки от какой-то проходящей мимо компашки. И сколько людей оценивают не наш образ, а то, насколько мы в том или ином наряде доступны. Причём и не скажешь даже, что мы прям в какие-то чересчур откровенные штуки наряжаемся. Такой бред. — Косплееры всегда на виду, мы сами своими образами выводим себя в центр внимания, зачастую привлекая к себе всяких ушлёпков, — подхватывает Кью, которая тоже явно давно копила и хотела выговориться. — И не только к косплеерам это относится, да любая девушка может вляпаться в проблемы просто из-за того, что кто-то посчитал её наряд к чему-то призывающим. — О господи блять, девочки, я вас умоляю, да пошли они все нахуй! — Сарутоби пытается поскорее сбросить столь нагнетённую атмосферу. — Мне как-то плевать совершенно, что там про меня вякает какой-то мусор на фоне. Сого распускает испорченную строчку. Хорошо, что прошил он не так много — хоть не такая трагедия переделывать. — Ну, не все такие крутые, как ты, — грустно улыбается Кьюбей и вновь возвращается к своим булавкам. Сарутоби прикусывает губу и смотрит на неё с каким-то сочувствующим отчаянием, поправляет очки и прикладывает к корсету кружевную ленту, прикидывая, нужно ли её пришивать или хватит уже украшений. Цукуё отвлекается на ободок в перьях, потому что иначе она бросит всё и просто сядет у окна, подопрёт рукой щёку и будет с досадой вздыхать и нервно сгрызать с ногтей лак. Нобуме облегчённо выдыхает, распутав наконец один из узлов. Сого начинает строчку заново и смотрит на вставшие настенные часы — в который раз забывает, что надо сменить в них батарейку. Вообще-то это что-то вроде защитной реакции — не замечать. Ни резанувших взглядов, когда едешь на спине кого-то из парней, дурачась на одной из перемен. Ни брошенных фразочек, когда в наряде горничной раздаёшь по школе листовки. Ни мерзких ухмылок, когда бежишь со свёртками тканей к ребятам из театрального. Идеальное окружение — такое ещё может случиться, но идеальный мир — никогда. А значит, что если не от своих, то от чужих будет прилетать напоминанием, что какой-то ты по мнению большинства не такой. Правда в том, что Оките плевать, когда дело касается только его — на презрительные взгляды и оскорбления ещё можно как-то дерзко ответить — но не драться, потому что Хиджиката запретил — или же просто проигнорировать, но за других всё же хочется влезть в неприятности. Сого находит их за школой, да они и не прячутся. На него смотрят выжидающе и с издёвкой, держа наготове набор ядовитых реплик. Типичное сборище, от которого не уйдёшь без проблем. — Чё, портниха, пришла зазывать клиентов в своё ебаное ателье? — спрашивает один из них, сплюнув себе под ноги. Сого с ними уже как-то дрался — тогда они полезли сами. А сейчас он бьёт первый — без разговоров и объяснения причин, сразу переходит к делу. Одному против четырёх высовываться как-то самонадеянно, но Сого берёт молниеносностью атак и накопившейся яростью. В щёку прилетает удар, но и лица противников не остаются целыми, и Сого не знает, какой у этой драки он планирует исход, потому что мысли сейчас несутся в одном повторяющемся моменте, и кулаки их всё равно обгоняют. Один из четвёрки действует на каком-то порыве ненависти и явной попытке прикончить, подхватывает с земли железную урну и ударяет ею Сого по голове. Выходка оказывается неожиданной даже для его друганов — судя по их заминке и бледнеющим лицам. Сого пошатывается и тянет к ударенному месту руку — лоб под чёлкой отзывается жжением, и на ладонь падают первые кровавые капли. “Должно быть, есть какой-то особый смысл в том, чтобы быть ударенным именно мусоркой”, — думает Сого, пока мир решает убавить резкость и выплыть за края. В медкабинете распахнуто окно — как ироничный призыв выйти. По стенам растянуты полосы отсветов, штора на безветрии едва покачивается, по небу чиркают редкие стайки пролетающих птиц, и кажется почему-то, что вот эта картинка — раскрытое окно и стены в свету — останется в памяти чуть ли не навсегда. Но пока Сого остаётся здесь, сидит на кушетке в настоящем, прикрывает время от времени глаз и поглядывает на обрезанное оконной рамой бесцветное небо, пока медсестра Хинова перевязывает ему голову. — Я считаю, что в этой школе меня не уважают, — заявляет Сого обиженно. — Кратковременной спутанности сознания не было? — Хинова всматривается в его зрачки. — К примеру, не понимал, где ты находишься, забыл на пару секунд своё имя или имена тех, кто стоит перед тобой? — Да вроде нет… — Не бредил он? — спрашивает медсестра уже не у Сого. — Сложно сказать, у него это в порядке вещей. Сого фыркает. Хиджиката стоит сбоку, нависает осуждающей тенью и всю перевязку не сводит глаз. Окиту с разбитой головой он увидел один их первых — и не забудет, наверное, уже никогда. — Нет, погодите, у меня была спутанность, — Сого испуганно выпучивает глаза. — Я видел Такасуги. — Он тебе не мерещился, я тоже его видел, — успокаивает Хиджиката, положив руку ему на плечо. Такасуги спас день, на самом деле. Драку застал именно он — какая-то неведомая сила потянула на место разборок, в которые посмели не позвать его любопытную морду. Оценил неравенство сил и разбитую голову Сого, ухмыльнулся и влетел помогать отбиваться, а потом на драку примчал ещё народ — Такасуги успел разослать сообщения своей компашке, и они как на боевой клич сбежались со своих клубов на подмогу. Четвёрку, которой Сого изначально пришёл раскрашивать лица, повели к директору, а самого Сого Такасуги под руку потащил в медпункт. Сого не терял сознание, даже боли особой не чувствовал, только жаловался, как противно на глаз натекает кровь. Ворчливым и окровавленным его и застал в коридоре Хиджиката и вместе с Такасуги повёл его к медсестре — он привычно сохранял спокойствие, но по взгляду было ясно, что парочка микроинфарктов его всё же посетила. В медпункте Такасуги получил геройский пластырь возле губы, оставил Окиту, по его мнению, в надёжных руках и пошёл уже в кабинет директора, где рассказал обо всём, что видел, получил от Кондо благодарный кивок и зачем-то конфету, пожал плечами и перед уходом попросил не сообщать о случившимся Сакате-сенсею, а то для него Такасуги сейчас вообще-то на дополнительных курсах, а не благородничает за углом школы. В целом вышло весело — Сого и не думал, что ещё устроит перед выпуском нечто подобное. — Его всё равно надо отвезти в больницу на снимок, — Хинова убирает остатки бинтов и поглядывает на притихшего Сого. — Точно не тошнит? — Только если от самого себя. — Отвечай нормально на вопрос врача, — злится Хиджиката. — Не тошнит, — бурчит Сого и опускает взгляд на закапанный кровью рукав. Отвращения к себе могло быть и поменьше, но это так — врождённый недочёт. Хинова говорит о чём-то ещё — голос звонкий, но не режущий по ушам — и уходит, оставляя пострадавшего под присмотром его учителя. Хиджиката присмотр обеспечивает — сердитый такой, но всё же заботливый. Он садится рядом с Окитой, не успевает словить отвёрнутый взгляд и гладит растрёпанную макушку. — Надо же, какая крепкая голова оказалась, — усмехается Хиджиката. — Дурная, но крепкая. — А вы давно хотели проверить? — Я же вроде говорил, что никогда не смогу тебя ударить. — Ну мало ли. Я с тех пор стал непослушным. Сого замолкает и отстранённо подковыривает обивку кушетки. Хиджиката разглядывает плакаты — что-то про вакцинацию, статья про осложнения после простуды, алгоритм действий при солнечном ударе. А вон и плакат о вреде курения, который рисовали его шалопаи. — Ты расскажешь мне, из-за чего полез в драку? — А вы не допускали мысль, что я мог просто так? Ну там злость выплеснуть, ну или просто у меня крыша поехала? Вдруг у меня проблемы с неконтролируемыми вспышками гнева. — Нет, я так не думал. Я знаю, что даже для самых безумных поступков у тебя всегда есть причины. Сого даже немного теряется от такой уверенности в его сокрытом благородстве. И эта трогательная вера в то, что Сого не стал ведомым жаждой крови психопатом — с этого щемит, если честно. — Я заступался, — говорит Сого нехотя. — За кого? — За всех. — То есть, не все герои носят плащи, а конкретно ты у нас носишь фенечки? — Ну слушайте, ну они про девчонок всякую срань несут, — Сого чешет затылок и шипит от накатившей волной боли. — И это я ещё мягко выражаюсь. Они уроды, и вы знаете, что я не выдумываю. Хиджиката знает. Он лично присутствовал на разбирательствах в кабинете Кондо, когда запуганная ученица сквозь слёзы признавалась, что банально боится возвращаться домой одна. И не особо даже хотелось говорить, скорее просто тянуло разбить пару носов, потому что всё это бред — воспитательная беседа для отморозков, которых школа никак уже не переделает, но всё равно обязана доучить и выпустить в жизнь. Их вроде тогда удалось припугнуть — но не раскрывать свою пасть они так и не перестали. — И что, думаешь, это как-то исправит их? — Нет, но какое-то внутреннее удовлетворение мне эта драка всё равно принесла, — Сого улыбается, и на щеке натягивается пластырь. Дверь в медкабинет открывается, и Сого оборачивается, ожидая увидеть вернувшуюся медсестру, но вместо неё видит Кагуру — та стоит на пороге и выразительно молчит. Сого отвечает тем же. Кагура приветственно кивает Хиджикате и подходит к кушетке, встаёт перед Сого и осматривает его перевязанную голову и рубашку в кровавых пятнах — осуждение, упрёк, сочувствие и облегчение от того, что балбес хотя бы остался живой. На смеси радости и злости даёт ему подзатыльник — несильный, но при его травме ощутимый. Затем кладёт ему на колени круассан со сгущёнкой в прозрачном пакетике, снова кивает Хиджикате, на этот раз прощаясь, и уходит из кабинета. Хиджиката молчаливо провожает её взглядом. — Переживает за тебя, — улыбается он. — Да как-то, блин, больно она это делает, — ворчит Сого, прикладывая к перевязанной голове руку и шурша обёрткой круассана. Сого этого немного не понимает. Переживают пусть за тех, кого действительно не хочется потерять, кем дорожат и прочее. Как он попал в эту схему — загадка. — Какой-то учебный год несчастий у меня, — осознаёт Сого и впервые сам за себя тревожится. — Может, я какую-нибудь бабку случайно локтем задел, а она меня прокляла? — Ты сам кого угодно проклянёшь. — Да ну послушайте, у меня аномальный год. — В прошлом году ты подвернул ногу. — Да, но в этом году со мной случилось куда больше бед. — Ты понимаешь, что все твои беды случились по твоей дурости? — Понимаю ещё как, уж с осознанием того, что я ходячая проблема, у меня трудностей точно нет. — Я не это имел в виду, а тебя уже понесло не туда. — Вы и не представляете, как меня заносит, мне самому порой страшно. — Уж прекрасно представляю, поверь, как ты накручиваешь себя и сам на себя наговариваешь всякий бред, и вот завязывал бы ты с этим. Сого прикусывает дёрнувшуюся губу — хочет поныть в своей любимой манере, растягивая гласные и тычась носом в плечо. — Я не могу отделаться от мысли, что я какой-то критически неправильный. — Глупости это всё, нет в тебе ничего неправильного. — Зря вы меня тогда спасли из реки, Хиджиката-сан. — Чш-ш-ш, — Хиджиката притягивает его к себе и прижимается губами к перебинтованному виску. — Я спасу тебя столько раз, сколько понадобится, и сколько бы ты ни падал в реку, я каждый раз буду тебя вытаскивать. И нет, это не вызов тебе, даже не думай. Всё-таки хорошо, что окно открыто. В него хоть дышится, и если в него не прыгать, то хотя бы кричать до сорванных связок. — А если вернётся медсестра и увидит нас обнятыми? — переживает Сого. — Поймёт, что зашла в неподходящий момент, и вежливо снова уйдёт. — Это её кабинет. — Да, в который она пустила бессовестных людей. Сого укладывает голову Хиджикате на плечо. Обвитый руками, всё ещё чувствующий поглаживания по ноющей голове. И как будто надёжно спрятанный. Как будто нужный. — Мне кажется, это смысл моей жизни — баюкаться у вас на ручках. Рука с головы соскальзывает вниз, пальцы осторожно дотрагиваются до заклеенной щеки — невесомое касание, успокаивающее и исцеляющее. — Мне тоже нравится — так я хоть спокоен, что ты здесь и рядом, а не где-то без моего ведома попадаешь в беду. По небу снова кляксами проносятся птицы, и Сого улыбается едва поднятыми уголками рта в объятьях парадокса — ограждённый от наружной беды, но вряд ли до конца спасённый. Обычная с виду картина — раскрытое окно и стены в свету — теперь запомнится точно.