Мой граф Дракула

Сознание возвращается к нему медленно, нехотя, будто выталкивая его из чёрной, вязкой пустоты на поверхность. Голова безвольной куклой свешивается на грудь, и первое, что чувствует Чонгук — это тупая, пульсирующая боль в висках и адское онемение в руках. Он пытается пошевелиться и не может. Не получается. Руки заведены за спину и чем-то крепко стянуты в запястьях — грубая верёвка впивается в кожу при малейшем движении. Такая же верёвка держит его щиколотки, примотанные к ножкам стула. Чон распахивает глаза. Подвал. Сырой, тёмный подвал с голыми бетонными стенами, на которых оседает влага. Единственная лампочка под потолком, голая и тусклая, качается из стороны в сторону — не от сквозняка, просто криво висит — и от этого свет постоянно ползает по помещению, размывая границы предметов. Воняет плесенью. Затхлостью. И кровью. Чонгук делает резкий, рваный вдох и тут же жалеет об этом — боль в шее простреливает в плечо и дальше куда-то под лопатку. Он не может повернуть голову, чтобы посмотреть, но и не глядя знает: там, куда впились клыки — два прокола. Он чувствует, как что-то тёплое и мокрое стекает по коже вниз, под воротник. Где он? Как долго он был без сознания? И главное — кто? Чонгук заставляет себя дышать ровнее. Паника — непозволительная роскошь. Если он позволит себе запаниковать — он труп. Холодный расчёт. Осмотреться. Оценить. Он повторяет это про себя как мантру, пока глаза обшаривают пространство. Никого. В дальнем углу стоит пара коробок. Возле противоположной стены — прогнивший деревянный стеллаж с каким-то хламом: пустые банки, скомканная ветошь, что-то похожее на старый радиоприёмник. Лестница уходит наверх, к двери. Дверь металлическая, выглядит тяжёлой. Закрыта. Окон нет. Чонгук проверяет верёвки ещё раз. Бесполезно. Затянуты на совесть — так затягивают те, кто знает, что имеют дело не с беспомощной жертвой, а с тем, кто будет пробовать освободиться. Профессионально. И тогда Чон наконец позволяет себе вспомнить. Последнее, что было — как он открыл дверь в свою квартиру. Как в следующую секунду в его шею вонзились клыки. Лица нападавшего он не видел. Вампир. Это был вампир. Чонгука не грабили, не оглушали — его целенаправленно похитили. Кто? Зачем? Из-за Юнги? Или из-за того, что он знает? В голове всплывают обрывки разговора с Хосоком. Древний вампир. Тот самый, который решил «возродить величие своего рода». Черин была у него под контролем. Юнги вытащил её. Значит, тот, другой древний, знает. И если он знает — то знает и о Чонгуке. — Блять, — хрипло выдыхает Чон. Собственный голос звучит чужим в этом каменном мешке. Тишина давит на уши, только лампочка едва слышно жужжит под потолком. Он ещё раз дёргает верёвки. Кожа на запястьях тут же саднит, он чувствует, как по пальцам стекает что-то тёплое — наверно, разодрал до крови. Чон шипит сквозь зубы, но не останавливается. Нужно выбраться. Нужно понять, где он и как давно здесь. Нужно предупредить Юнги. Или Хосока. Или ребят. Мысль о том, что кто-то мог прийти к нему домой и найти только лужицу крови на пороге, простреливает его холодом. Джин-хён, Тэхён, Чимин. Они же будут искать. Особенно, когда он не ответит в чате. Обычно он всегда отвечает. А сейчас телефон скорее всего остался валяться где-то на полу в коридоре его квартиры. Либо его забрали. Либо разбили. Чонгук прикрывает глаза на пару секунд, пытаясь собраться. Мысли скачут, лихорадочные, обрывочные. Страх путается под ногами, мешает думать. Он отпихивает его. Задвигает в дальний угол сознания. Потом. Испугается потом. Сейчас надо оценить обстановку. Чонгук поводит плечами и замечает, что боль в шее немного притупилась. Либо теряет чувствительность, либо рану чем-то смазали. Первое — плохо. Второе — хуже, потому что значит, что с ним уже возились, пока он был без сознания. Сколько прошло времени? Часы на руке — те самые, что подарил Юнги — их, конечно, нет. Сняли. Обыскали. Ладно. Ладно. Он выдыхает сквозь сжатые зубы и снова открывает глаза. Тишина. Только лампочка всё так же жужжит. И где-то наверху — шаги. Медленные, тяжёлые. Приближаются. Чонгук замирает. Сердце сжимается в кулак и проваливается куда-то в район солнечного сплетения. Шаги останавливаются прямо над головой, и с тяжёлым металлическим лязгом начинает открываться дверь. В подвал спускается свет — яркий, режущий, от которого Чонгук непроизвольно щурится. На фоне этого света он видит только тёмный силуэт. Высокий. Широкоплечий. Он стоит на верхней ступеньке, не торопясь. — Очнулся, — произносит голос. Не спрашивает. Констатирует факт. Голос низкий, с хрипотцой, пробирающий до костей. Чонгук не узнаёт его. Силуэт делает шаг вниз. Ещё один. Лампочка под потолком качается сильнее, и свет наконец падает на лицо вошедшего — и Чонгук забывает, как дышать. Это не просто вампир. Он видит это сразу. По осанке. По тому, как воздух вокруг него будто загустевает от давления чужой силы. Это один из древних. Тот самый. Незнакомец останавливается в паре метров от стула, смотрит на него сверху вниз, чуть склонив голову к плечу. На его губах играет лёгкая, почти дружелюбная улыбка, от которой у Чонгука леденеет всё внутри. — Прости за столь грубое приглашение, Чон Чонгук, — произносит он почти мягко. — Но у нас с тобой намечается долгий разговор. И мне очень нужно, чтобы ты ответил на пару вопросов. Чонгук смотрит на него снизу вверх и молчит. Пауза затягивается ровно настолько, чтобы вампир понял: отвечать ему с ходу никто не собирается. Древний хмыкает. Не раздражённо — скорее заинтересованно. — Я ожидал криков, — произносит он, закладывая руки за спину и делая ещё один шаг ближе. — Или мольбы. Или хотя бы вопроса «кто ты такой». А ты молчишь. Любопытно. Чонгук прокатывает языком по пересохшим губам, чувствует металлический привкус. Кровь? Или просто губу прикусил, пока был в отключке — уже не разобрать. — Если бы ты хотел меня убить, — произносит он хрипло, — ты бы не привязывал меня к стулу. Вампир приподнимает бровь. Тёмную, густую. — Логично, — соглашается он. — Хотя должен признать: возможность свернуть тебе шею я рассматривал. В качестве быстрого решения. Но потом решил, что ты можешь быть полезнее живым. — В каком смысле? — спрашивает Чонгук, хотя уже понимает в каком. Вампир улыбается шире. Улыбка неприятная, снисходительная — как у взрослого, которому ребёнок задал наивный вопрос. — Мин Юнги, — произносит он, и от того, как звучит это имя в его устах, у Чонгука сводит челюсть. — Ты с ним знаком. Я это знаю. Я также знаю, что он приходил в твой бордель несколько раз подряд, что в день ареста моей дорогой Черин именно ты прятал его в помещении для персонала, и что до этого именно твои друзья сбили машиной его ручного пса — Намджуна. Он говорит это всё спокойно, размеренно, будто зачитывает сводку новостей. А у Чонгука внутри всё сжимается в тугой, ледяной узел. — Ты неплохо осведомлён, — выдавливает Чон. — Я много чем осведомлён, — отмахивается вампир. — Вопрос в другом. Мин Юнги — старый, очень старый вампир. Он устал. Он выдохся. Он голодает уже чёрт знает сколько времени. Но несмотря на это, он зачем-то суёт нос в мои дела. Зачем-то вытаскивает Черин из-под моего контроля. И зачем-то приходит к тебе в бордель. Снова и снова. Цветочки дарит. Щенков. Мне нужно знать, какие у вас отношения и что он задумал. Чонгук молчит. В висках стучит кровь. Он понимает, что любой ответ может сделать хуже — и ему, и Юнги. Если он скажет правду — неизвестно, как вампир её использует. Если соврёт — древний почует ложь мгновенно. — Никаких особенных отношений, — говорит он наконец. — Я бармен. Он клиент. Приходил, заказывал виски, платил. Один раз заказал сеанс с моим другом. Всё. Вампир смотрит на него. Долго. Не моргая. Глаза у него тёмно-карие, почти чёрные — не голодные, как у Юнги, а сытые. Глубокие, с красноватыми искорками в глубине. — Врёшь, — произносит он почти ласково. Чонгук сглатывает. — Твоё сердце бьётся чаще, — продолжает вампир. — И запах. Когда ты произносишь его имя, твой запах меняется. Знаешь, на что это похоже? Он наклоняется ближе. Слишком близко. Чонгук чувствует его дыхание на своей коже — прохладное, пахнущее чем-то сладковатым, приторным. Как гниющие цветы. — На страх пополам с желанием, — заканчивает древний, и его улыбка становится шире. — Ты боишься за него. И хочешь его. Это делает вас либо партнёрами, либо любовниками, либо и тем и другим. Так что — я повторяю вопрос: что он задумал? Чонгук отворачивается. Не потому, что хочет избежать ответа, а потому что не может выносить этот взгляд. Слишком пронизывающий. Слишком понимающий. — Понятия не имею, — говорит он на этот раз почти честно. — Он мне не докладывает. Я даже не знал, что у него есть дочь, пока он её не вырубил прямо в моём баре. — А про дочь знаешь, — замечает вампир. — Уже интересно. — Твой колдун мёртв, — резко выбрасывает Чонгук, надеясь сменить тему и хоть как-то выбить из вампира реакцию. — Тот, которого казнили на площади. Который делал для тебя яд. Без него ты не можешь подчинять новых вампиров, верно? На мгновение в глазах древнего что-то мелькает. Тень. Раздражение? Или Чонгуку кажется? — Колдун был полезным инструментом, — соглашается вампир, и голос его становится чуть холоднее. — Но не единственным. Яды можно варить заново. Вампиров подчинять заново. А вот таких, как Мин Юнги, в мире осталось мало. Очень мало. И когда я закончу, он либо встанет под моё знамя, либо ляжет в землю. Как и все, кто ему дорог. Он делает шаг назад, и Чонгук наконец может вдохнуть полной грудью. Воздух всё ещё спёртый, затхлый, но хотя бы не пропитанный чужой аурой. — Я предлагаю тебе сотрудничество, Чон Чонгук, — произносит вампир. — Ты рассказываешь мне всё, что знаешь. Где Юнги. Где его дочь. Где его логово. А я в ответ, — он делает паузу, — оставляю тебя в живых. И твоих друзей тоже. Чонгук поднимает на него взгляд. Во рту сухо, язык прилипает к нёбу. — Мои друзья ни при чём. — Пока что да, — соглашается вампир. — Но если ты будешь молчать — я начну с них. С бармена по имени Шин Хосок. С парня, который поёт колыбельные — Ким Сокджин. С тех двоих на балкончике, что вечно хихикают и носятся друг за другом. Тэхён и Чимин, кажется? Славные мальчики. Такая тёплая, живая кровь. Чонгука передёргивает. Он дёргает верёвки — снова без толку. Хочется заорать. Хочется плюнуть ему в лицо. Хочется пообещать, что Юнги разорвёт его на части. Но Чонгук молчит. Потому что если он откроет рот сейчас — он либо соврёт и будет раскрыт, либо скажет правду, которую не имеет права говорить. — Я дам тебе время подумать, — произносит вампир, направляясь к лестнице. — У тебя его не так много. Пара часов. Может, чуть больше, если повезёт. Но я бы на твоём месте не затягивал. Он поднимается на первую ступеньку. Потом на вторую. — И ещё, — добавляет он, не оборачиваясь, — если ты думаешь, что Мин Юнги придёт за тобой — то ты глупее, чем кажешься. Он древний. Он умеет ждать. И такие, как мы, не рискуют ради смертных. Особенно ради тех, с кем знакомы всего пару недель. Дверь наверху открывается с тем же металлическим лязгом, что и в первый раз. Свет снова заливает подвал, на мгновение ослепляя Чонгука. Потом дверь закрывается. Лязгает замок. И Чонгук остаётся в тишине. Наедине с качающейся лампочкой, болью в запястьях и медленно закипающей внутри яростью. Он не знает, прав ли вампир. Он не знает, придёт ли Юнги. Он вообще ни черта не знает. Но одно он знает точно. Если он выберется отсюда — он лично всадит кол в сердце этого улыбчивого ублюдка. Сразу после того, как убедится, что его друзья в безопасности.