Мой граф Дракула

Свет погас не сразу. Лампочка под потолком мигнула раз, другой — и погасла с тихим, жалобным звоном, оставив их в абсолютной, кромешной темноте. Такой темноте, какая бывает только глубоко под землёй — без единого проблеска, без намёка на источник света. Чонгук услышал, как наверху, за тяжёлой металлической дверью, лязгнул засов. Потом ещё один. И ещё. Джонхван запер их основательно — судя по звуку, снаружи опустили что-то тяжёлое, может, балку, может, целую плиту. А потом наступила тишина. — Юнги, — позвал Чонгук в темноту. Голос прозвучал глухо, будто сама тьма поглощала звуки. — Юнги, ты здесь? Молчание. Долгое. Слишком долгое. А потом — шумный, рваный вдох. Как будто вампир только что вынырнул из-под воды. — Я здесь, — голос Юнги изменился. Он стал ниже. Глуше. Чонгук слышал, как вампир сглатывает. Слышал его дыхание — слишком частое, слишком поверхностное для существа, которому вообще не нужно дышать. — Что происходит? — спросил Чонгук, хотя уже начал догадываться. Он чувствовал, как его собственные запястья всё ещё кровоточат. Чувствовал, как рана на шее — та самая, от клыков похитителя, — снова открылась от резких движений и теперь сочится. Не сильно. Но достаточно. — Твоя кровь, — произнёс Юнги. И это не было вопросом. Чонгук замер. Он слышал об этом. Слышал от Хосока. Голодный вампир на четвёртой стадии перестаёт контролировать себя. Инстинкты берут верх. Запах крови сводит с ума. А Юнги... Юнги голодал десятилетиями. Может, больше. — Он специально, — выдохнул Чонгук. — Джонхван... он специально оставил меня в крови. Чтобы ты... Он не закончил. Юнги издал звук — что-то среднее между рычанием и стоном. Чонгук услышал, как вампир отшатнулся от него в темноте. Шаги — неровные, спотыкающиеся. Юнги отходил. Отодвигал себя. Отодвигал как можно дальше в этом каменном мешке. — Не подходи, — голос Юнги сорвался. — Не подходи ко мне. Чонгук замер. Он был всё ещё привязан к стулу — он не мог подойти, даже если бы захотел. Но инстинктивно он дёрнулся вперёд, насколько позволяли верёвки, и тут же застонал от боли в стёртых запястьях. Юнги зарычал громче. Чонгук услышал, как вампир ударил кулаком в стену. Бетон крошится. Ещё удар. Ещё. Он пытается заглушить голод болью. Пытается перебить запах крови запахом собственной разбитой плоти. — Юнги, — снова позвал Чонгук, на этот раз тише. Он старался говорить спокойно, хотя внутри всё дрожало. — Юнги, ты сильнее этого. Ты древнейший. Ты контролируешь себя. Ты же сам говорил Хосоку — такие как вы не сходят с ума от голода. Вы просто голодаете до смерти. Ты можешь. Ты справишься. — Не могу, — выдохнул Юнги. Голос его звучал сломанно. — Не могу, когда ты... когда это ты. И тут Чонгук понял. Понял до конца, всем своим существом. Дело было не просто в крови. Не просто в голоде. Дело было в том, чья это кровь. Джонхван знал. Знал или догадался — ещё тогда, когда допрашивал Чонгука, когда говорил про «запах желания пополам со страхом». Он всё понял. Ловушка была идеальной. Если Юнги поддастся и выпьет Чонгука — он убьёт единственного, ради кого он за последние десятилетия захотел остаться в живых. И это сломает его окончательно. Превратит в того, кем он боялся стать. В монстра. Если Юнги не поддастся — он будет смотреть, как Чонгук умирает. От жажды. От голода. От потери крови. А Чонгук — человек. У него нет вампирской регенерации. У него нет столетий за плечами. Его время в этом подвале ограничено. В любом случае Джонхван выигрывал. Чонгук закрыл глаза. Темнота перед глазами ничем не отличалась от темноты вокруг. Он слышал, как Юнги дышит — рвано, судорожно, с рычанием на выдохе. Он слышал, как вампир сползает по стене, садится на пол в дальнем углу подвала. Как можно дальше от него. — Чонгук, — позвал Юнги через какое-то время. Голос был тихим. Уставшим. Но уже не рычащим — человеческим. Почти. — Я здесь. — Если... — Юнги замолчал. Чонгук слышал, как он сглатывает. — Если я начну терять контроль. Если подойду к тебе. Ты должен попытаться убить меня. Чонгук усмехнулся — горько, хрипло. — Чем? Я привязан к стулу. — В дальнем углу, — произнёс Юнги медленно, с усилием, — за коробками. Я видел, когда спускался. Там лежит монтировка. Старая. Ржавая. Если ты освободишься — хотя бы одну руку — ты сможешь до неё дотянуться. И ударить меня. В сердце. Или в голову. Ртути в ней нет, но... это даст тебе время. Пока я буду восстанавливаться, ты сможешь выбраться. — Я не буду тебя убивать, — отрезал Чонгук. — Чонгук... — Я сказал нет. Тишина. Только вода где-то капает в углу. И дыхание. Два дыхания в темноте — одно частое, поверхностное, другое — медленное, сдерживаемое. — Ты идиот, — произнёс Юнги. Но в его голосе послышалось что-то ещё. Что-то похожее на отчаяние, смешанное с нежностью. — Знаю, — ответил Чонгук. — А теперь давай думать, как нам отсюда выбираться. Вместе. Потому что я не собираюсь тут подыхать. И тебе не позволю. Он дёрнул верёвки снова. На этот раз — с какой-то новой, отчаянной решимостью. Потому что теперь у него была причина выбираться не только ради себя. Но и ради того вампира, который сидел в углу и боролся с самим собой. Ради Мин Юнги, который предпочёл бы голодать до смерти, чем причинить ему вред.

***

Время в темноте течёт иначе. Оно не идёт — оно вязнет, застревает в горле, растекается по углам подвала чёрной патокой. Чонгук не знает, сколько прошло. Час. Может, два. Может, всего пятнадцать минут, просто растянутых до бесконечности его собственным страхом. Юнги в дальнем углу всё ещё дышит. Это хорошо. Это значит — держится. — Поговори со мной, — просит Чонгук. Голос у него сел, губы пересохли. — Если ты будешь молчать, я начну думать. А если я начну думать — я свихнусь. Пауза. Потом — шорох. Юнги меняет позу, и Чонгук слышит, как его спина трётся о бетонную стену. — О чём? — голос вампира звучит глухо, сдавленно. Он явно старается дышать через рот, чтобы не чувствовать запах. — О чём угодно. О тебе. О Черин. О Хосоке. О том, какого хрена ты вообще в это ввязался. — Я в это ввязался, — медленно произносит Юнги, — потому что ты — единственное, что заставило меня захотеть жить за последние сто лет. Чонгук замирает. Он не ожидал такого прямого ответа. От Юнги — особенно. Тот всегда говорит загадками, уводит в сторону, прячет мысли за иронией и молчанием. — И ты решил сказать мне об этом сейчас? — спрашивает Чонгук. — В тёмном подвале, пока мы оба на грани смерти? — Лучше поздно, чем никогда. Чонгук фыркает. Это почти смех. Истерический, на грани, но всё-таки смех. Он откидывает голову назад, ударяется затылком о спинку стула — не сильно, просто чтобы почувствовать хоть что-то, кроме боли в запястьях и липкого страха в груди. — Знаешь, — произносит он, — когда ты подарил мне Шерри, я подумал: «Это самый странный подарок, который мне когда-либо делали». Но теперь... теперь я понимаю. Ты просто хотел, чтобы у меня был кто-то. На случай, если ты не сможешь быть рядом. Юнги молчит. Молчание — тоже ответ. — Я назвал её Мон Шерри, — продолжает Чонгук. — Точнее, ты назвал. Но я не стал переименовывать. Она жутко наглая. Ест только с рук. Ворует резинки для волос. И у неё пунктик на сладкое — вечно пытается выхватить у меня изо рта печенье. Прикинь? Шпиц-сладкоежка. Это вообще нормально? Он говорит и говорит. О Шерри. О Тэхёне, который однажды попытался научить её команде «голос» и получил такой заливистый лай, что соседи вызвали охрану. О Чимине, который носит её на руках как ребёнка, закутав в свой шарф. О Джине, который поначалу ворчал, что собака — это слишком шумно и слишком много шерсти, а теперь тайком подкармливает её кусочками курицы, думая, что никто не видит. Юнги молчит. Но его дыхание становится ровнее. Медленнее. Чонгук не знает, помогает ли это вампиру бороться с голодом, но самому ему становится легче. Говорить — значит не думать. Не думать — значит не бояться. А потом сверху раздаётся звук. Они оба замирают. Это не шаги — шагов они не слышали уже давно, с тех пор как стих шум борьбы. Это что-то другое. Скребущий звук. Как будто кто-то пытается сдвинуть засов с той стороны. — Хосок, — выдыхает Чонгук. — Или Намджун, — добавляет Юнги. Он поднимается — Чонгук слышит это по шороху одежды, по тому, как вампир опирается рукой о стену. — Если они справились с охраной... Скрежет становится громче. Потом — глухой удар. Ещё один. Кто-то долбится в дверь снаружи, размеренно и тяжело. А потом — голос. Приглушённый, но узнаваемый. Хосок. — Юнги! Чонгук! Вы там? Отойдите от двери! — Сюда! — кричит Чонгук, и его голос срывается почти на визг. — Мы здесь! Мы оба здесь! Он слышит, как Юнги делает шаг в сторону двери — и останавливается. Замирает. Чонгук не видит его в темноте, но чувствует его колебание. — Юнги? — Я не могу, — голос вампира тихий, сдавленный. — Если дверь откроется, и я почувствую запах чужой крови... Хосока, Намджуна, кого угодно... я могу не сдержаться. Я едва сдерживаюсь сейчас. С тобой. Чонгук понимает. Господи, он понимает. Юнги на пределе. Он держится только потому, что они в замкнутом пространстве, где есть только один запах — запах Чонгука. К которому он уже немного привык. Но если внутрь ворвётся свежий воздух, а с ним — запахи крови и боя, которыми наверняка пропитан весь склад... — Тогда я скажу им, — решает Чонгук. — Пусть сначала сломают дверь, а потом отойдут. Подальше. Наверх. А ты... ты выйдешь первым. Один. Найдёшь кого-нибудь. Утолишь голод. И вернёшься за мной. — А если я не вернусь? — Вернёшься. — Чонгук... — Ты. Вернёшься, — отрезает он. — Ты Мин Юнги. Ты древнейший вампир. Ты пережил столетия голода, войны, потерю семьи. Ты справишься. А я... я подожду. Я умею ждать. Я бармен, в конце концов. У меня вся работа — ждать, пока клиент допьёт. Юнги издаёт странный звук. Не то смех, не то всхлип. Но он делает ещё один шаг к двери. Потом ещё один. — Хосок! — кричит Чонгук. — Слушай меня! Дверь открывайте, но сразу отходите. Все. Наверх. Юнги голоден, ему нужно уйти первым. Понял? Пауза. Потом голос Хосока, уже спокойнее — он явно взял себя в руки: — Понял. Дверь открываем. Ждите. Скрежет возобновляется. На этот раз — громче, интенсивнее. Что-то тяжёлое сдвигается снаружи, с противным металлическим скрежетом. Чонгук слышит, как Хосок командует Намджуном — неразборчиво, но по тону ясно: они работают вместе. А потом — скрип петель. Тяжёлая дверь поддаётся. В подвал врывается свет — тусклый, серый, но после часов в абсолютной темноте он кажется ослепительным. Чонгук щурится, отворачивается, пытаясь привыкнуть. Юнги стоит в проёме. Его силуэт на фоне света — чёрный, напряжённый. Он оборачивается на Чонгука. Всего на секунду. Но Чонгук успевает увидеть его глаза. Они уже не карие. Они чёрные. Полностью чёрные — как у того вампира в борделе, только глубже. Страшнее. Но в них — он видит — всё ещё есть что-то человеческое. Что-то, что держится за него. За Чонгука. — Я вернусь, — говорит Юнги. И исчезает. Просто размывается в воздухе. Сверхскорость. Чонгук даже не успевает моргнуть, а его уже нет. Только холодный порыв ветра — и тишина. А потом в проёме появляется Хосок. Запылённый, с разбитой губой, но целый. За его спиной маячит Намджун — в человеческой форме, но с неестественно длинными когтями на одной руке и рваной раной на плече, которая, впрочем, уже затягивается. — Живой, — выдыхает Хосок, бросаясь к Чонгуку. — Чёрт, Чонгук, ты живой. — Живой, — подтверждает Чонгук. — И дико хочу пить. И есть. И в душ. Но сначала — развяжите меня. Хосок уже возится с верёвками на его запястьях. Его пальцы — холодные, вампирские — подрагивают. То ли от ярости, то ли от облегчения. Чонгук не спрашивает. — Джонхван? — спрашивает он вместо этого. — Ушёл, — рычит Намджун. — Как только понял, что мы прорвались через его охрану. Трусливый ублюдок. Но мы его найдём. — Обязательно, — подтверждает Хосок, и в его голосе звучит такая сталь, что Чонгук на секунду почти жалеет Джонхвана. Почти. Верёвки наконец поддаются. Руки Чонгука падают вниз — он тихо стонет от боли, когда кровь приливает обратно к онемевшим конечностям. Хосок перехватывает его за плечи, не давая упасть со стула. — Тихо. Тихо. Я держу тебя. — Юнги, — выдыхает Чонгук. — Он... — Знаю, — перебивает Хосок. — Я всё знаю. Он справится. А ты — в больницу. Сейчас же. — Я в порядке. Просто царапины. — У тебя на шее две дырки, запястья стёрты до мяса, и ты не ел почти сутки. Ты не в порядке. Ты поедешь в больницу, даже если мне придётся тащить тебя туда силой. Чонгук слабо усмехается. Спорить нет сил. Совсем. — Ладно, — соглашается он. — Только... позвони ребятам. Джин-хёну, Тэхёну, Чимину. Они там, наверно, с ума сходят. — Уже, — говорит Намджун, поднимая чей-то телефон. — Я уже позвонил. И Чонгук впервые за последние несколько часов позволяет себе выдохнуть. По-настоящему. До конца. До дрожи в коленях. Потому что он жив. И Юнги жив. И Джонхван просчитался — его ловушка не сработала так, как он хотел. Она не разлучила их. Только сблизила.