Что бы я ни натворил — я твой

К концу дня небольшая пекарня окончательно опустела. Последние посетители, постоянные и не очень, покидали зал, шурша пакетами с купленной выпечкой, довольные и не очень; первым тут радостно улыбались, помахивая рукой на прощание, а вслед вторым Анафема позволяла себе ядовито-натянутую улыбку, цедя сквозь зубы "Хорошего дня". В конце концов, их чудесная выпечка могла не понравиться только отбитым зазнайкам, в самом деле. Насколько задницей нужно быть, чтобы не оценить сладкую глазурь на их булочках с корицей и лимоном? Краем уха девушка слышала немного грустный вздох пекаря, который ещё не до конца избавился от глупого желания всем понравиться, и это заставляло её похрустывать костяшками изящных дамских рук. К сожалению, только своих. Зал пекарни погружался в приятную тишину; за окном уже по-осеннему рано село солнце, затемняя небо над высокими домами и зданиями, из которых сонными осенними мухами выползали засидевшиеся работники. Их же закрытый островок за высокими окнами, казалось, стоял по другую сторону пропасти, разделявшей два мира. Ровный ряд ламп под потолком и уютный светильник у кассы, который Анафема сама притащила из дома, окутали пекарню приятным рассеянным светом, мягким, как сладкий аромат выпечки, за целый день работы наполнивший пространство. Краем уха девушка слышала, как на кухне завершаются последние работы, а за окном с шорохом проезжают машины, выхватывая фарами быстрые лучи света. Она удовлетворённо вздохнула. – У тебя всё в порядке? – крикнула Анафема в сторону кухни. В ответ тут же раздался грохот кастрюли, заставивший её плечи дёрнуться, и преувеличенно бодрый возглас: – Да! В полном! Почти закончил! С терпким мёдом привычной обречённости поджав губы, Анафема вернулась мыслями к кассе. Рабочий день закончился, на часах танцевало пол-девятого вечера, тыкая концами обеих стрелок в темень на улице, и пора было закрывать пекарню. Девушка с любовью раскрыла тетрадь и щёлкнула ручкой, с удовольствием погружаясь в мир стройных цифр, точных, как японские солдаты. Так у них повелось ещё три месяца назад, когда Анафема и её парень Ньют решили открыть своё дело. Единственным талантом, который путём сотен неудач открыл в себе молодой мужчина, оказался выпечкой. Сама Анафема Гаджет, считавшая себя современной ведьмой, взяла на себя материальные части: затраты, дизайн, договоры, бюджет и прочее, и прочее. Ещё у викингов математика полагалась загадочной ведьминской наукой, поэтому ей занимались женщины: Анафема не собиралась отставать, несмотря на то, что на дворе с небывалым размахом творил хрень двадцать первый век. Ей до мурлыканья под нос было приятно хотя бы мысленно возвращаться во времена, когда господствовала столь родная ей магия. Дело развивалось степенно, но вполне позитивно, с настроением наконец замотивированного донельзя тюфяка, вознамерившегося изменить свою жизнь в противоположном направлении. Анафема наблюдала за этим с гордой улыбкой; она ни за что бы никому не призналась в том, насколько страшно ей было, насколько больно неуверенность укалывала ее позвоночник своими иглами – разве что Ньюту. Они так и открывали пекарню – боясь вместе, хотя смелости в девушке всегда было гораздо больше; это не помешало им нервно переглядываться, думая об одном и том же, и крепко стискивать вспотевшие ладони друг друга в своих, не менее дрожащих, как провода на осеннем ветру. Внутри свечным огнём теплилась удовлетворённая гордость, мягкая, как воск, и Анафема захлопнула тетрадь, заправив выбившиеся тёмно-каштановые пряди за ухо. Её взгляд обратился к потихоньку затихающей улице, и девушка по-кошачьи прищурилась; выручка сегодня была неплохая, так что настроение только разве что не мурлыкало, как домашний любимец. Их с Ньютом однокомнатная квартирка находилась в этом же здании, на втором этаже, и там их ждал чёрный красавец-фамильяр по кличке Хвостатый. Сама Анафема хотела бы жить как можно ближе к природе, но понимала, что для начала им нужен немаленький капитал, который легче заработать в городе с его высокой проходимостью. Аренда в этом райончике Лондона была невысокой – он был более тихим и безлюдным, так что с выбором они не замешкались. За поворотом с шорохом скрылся ещё один автомобиль, словно пытаясь догнать севшее за крышами высоток солнце – Анафема любила смотреть за этой игрой в кошки-мышки, с помощью беличьей кисти своего воображения рисуя вокруг себя захватывающие сюжеты. Правда, в этот вечер ей даже не пришлось подключать фантазию – но, к чести этого района сказать, такое здесь случалось очень редко, и благослови Богиня, что так и было. Внимание девушки привлекла небольшая компания аккурат у фонарного столба, неровный жёлтый свет которого заливал тротуар, и она чуть прищурилась, вглядываясь в странное мельтешение в их маленьких рядах. Ими оказались трое парней – двое вполне себе худосочных, в потёртой тёмной одежде, напоминавшей бандитов из французских боевиков, и один – как белая ворона, в прямом и переносном смысле. Он выделялся среди них белой курточкой и упитанностью – ростом он был ещё и пониже, и всё это выглядело как стандартная сценка ограбления или ещё чего похуже. Когда плотного парнишку прижали к столбу, крепко удерживая с обеих сторон, сердце Анафемы совершило прыжок с тарзанки, разве что не ножками в воздухе болтало, хватаясь за прочный трос. Прямо на её глазах происходило что-то определённо плохое, и от осознания этого кровь схлынула с лица. Оглушительным колокольным звоном сердцебиение отдавалось в ушах, и девушка замерла, не в силах пошевелиться. Свет фонаря любезно предоставил то, как – как назло! – на абсолютно безлюдной в этот момент улице один из парней зажимал рот "беленькому" рукой, второй схватив его за грудки и грубо тряхнув. Анафема судорожно вздохнула, не в силах усидеть на месте. Позвонить в полицию? Лишь бы успели приехать! Вдруг у одного из них нож? Или пистолет? Боже правый! Девушка вскочила со стула, на негнущихся ногах подлетев к двери. Спокойный вечер обычного дня стремительно перепрыгнул через зияющую внизу пропасть, отдающую холодом подземных источников, и превратился в настоящую сцену из фильма, и Анафема определённо не подписывалась на то, чтобы становиться его участницей. Судьба пожала плечами, равнодушно хмыкнула и сделала ручкой, оставив девушку разбираться самостоятельно. Страх пронзил грудь Гаджет толстой стрелой, пробивающей любые доспехи, и Анафема встала у стеклянной двери, не моргая, глядя на улицу. От ужаса у неё закололо даже кончики пальцев, пока она наблюдала за разворачивающимся действом. Паренька встряхнули ещё раз. Он отчаянно замотал головой, не в силах даже сказать слово – тот, что справа, по-прежнему удерживал ладонь у его рта; Анафема могла бы поклясться, что в тревожном сейчас сиянии фонаря увидела на его круглом лице блеснувшие слёзы. Горячая решимость зажглась так же неожиданно, как разгорается порой неумолимый лесной пожар, жестокий и кровавый; от него съёживаются листья, бегут звери, а жизнь вскрикивает и коротко угасает, погребённая в пламени. Анафема крепко стиснула кулаки, так, что ногти оставили в коже глубокие ноющие полосы. Её сердце застучало ещё сильнее. Наблюдает? Она просто стоит и наблюдает?! Ну уж нет, не в её смену! – Ньют, скорей на улицу! Готовься позвонить в полицию! – очень громко крикнула девушка. Её голос стеклянно звенел от страха и дикого адреналина, будто готов был сорваться в пропасть. Едва дыша и только краем уха услышав шорох Ньюта, выскочившего в зал, она распахнула дверь и выбежала на тротуар. Решиться было тяжелее всего. Словно железные цепи, притираясь и отвратительно скрипя, сдавили ей горло; сердце стучало, как барабаны викингов, и Анафема замерла на считанные секунды, ещё незамеченная парнями у фонаря. Она очень надеялась, что пистолета у них не было; по крайней мере, эти идиоты по-прежнему просто встряхивали парнишку в белом, и Гаджет нахмурилась. – Эй, ублюдки! Вздрогнув, к ней обернулись все трое. В ушах Анафемы шумело так, что сейчас она не услышала бы и проезжающей машины; отступать было поздно, и она, решительно сжав кулаки, рванулась вперёд. – Отвалили от него! Я сейчас полицию вызову! Каково же было её удивление, светлячком мелькнувшее в затянувшемся тумане эмоций, когда оба парня резко отцепили руки от третьего и попятились назад. Ни ножа, ни пистолета они не выхватили, и вообще попыток напасть никаких не было; это придало Анафеме сил. Она даже не знала, что может кричать так громко и бежать так быстро. Прибавив шагу и чувствуя, как бешено отдаётся внутри сорванный сердечный ритм, девушка подбежала ещё ближе, и парни окончательно отпрянули, переходя на бег и оглядываясь через плечо. Анафема успела разглядеть их шокированные, даже чуточку испуганные лица: похоже, они были даже младше неё самой. Достигнув фонаря, она остановилась, чтобы перевести дух; плечи дрожали. – Придурки малолетние! – крикнула она с такой злобой, что парни окончательно дали дёру; тяжёлый перестук их кроссовок эхом раздавался по улице и в груди самой Анафемы. – Пошли прочь отсюда! Она импульсивно взмахнула руками, едва не подпрыгнув на месте от накатившей бури эмоций. Те драпанули ещё быстрее, окончательно скрываясь за поворотом, и девушка сделала вдох настолько глубокий, что заныли лёгкие, как штормовое море, едва-едва сходящее на спад. Толчками накатывало осознание, и холодный ветер бросил её же прядь волос ей в лицо. Анафема быстро заправила их за ухо, упругим шагом подходя к столбу ближе; пальцы мелко дрожали, а сердце ещё бешено билось, только начиная тормозной путь, и она попыталась переключить внимание на сжавшегося парнишку. Боже мой, да она же как голубей их разогнала. Наверное, светлое чувство гордости за себя – она сделала хорошее дело – заставило её широко улыбнуться, возбуждённо сверкая глазами, и она попыталась выглядеть не слишком дико, обращаясь к пареньку. – Ты в порядке? – спросила она как можно дружелюбнее, стараясь не напугать его ещё больше. Охвативший её ураган буквально зажёг в глазах сумасшедший огонь, и Анафема дышала как можно глубже, поставив руки на талию и с беспокойством заглядывая в лицо юноши. Он был почти одного с ней роста, в белой курточке, за спиной – рюкзак, видно, натирающий плечи; личико у парнишки было милым, как у ангела, и Гаджет даже удивлённо вскинула брови. Бедняжка всё ещё бледнел от пережитого ужаса, но, кажется, постепенно приходил в себя; он выглядел совершенно безобидным, мягким, почти плюшевым, как персонаж из фильма, на которых чаще всего и нападали отбитые хулиганы. Его сияющие глаза впились в Анафему, и та снова попыталась одобряюще улыбнуться. – Да, – выдавил он поспешно, рывком отлипая от столба и нервно передёргивая плечами. Казалось, даже его пухлые щёчки дрожали от пережитого напряжения, а на лбу в свете фонаря блестел пот, и юноша вытер его рукавом куртки, глядя куда-то вдаль. Анафема только сейчас услышала за спиной дыхание Ньюта. – Д-да. Боже. Большое вам спасибо. – Я Анафема, – сказала девушка, указав на себя. – А это Ньют. Мы держим эту пекарню. Зайдёшь? Похоже, тебе нужно немного успокоиться. Девушка протянула было руку, чтобы мягко коснуться его плеча, но застыла на полпути: может, он всё ещё слишком испуган? Она не сделает хуже? Однако к её удивлению юноша постепенно восстановил собственное дыхание, приложив ребро ладони к тяжело вздымающейся груди, и его взгляд перестал блестеть от страха. Он поджал пухлые губы, сделав пару неуверенных шагов, и вдруг улыбнулся с робким облегчением – он был очень хорошеньким парнишкой, заметила про себя Анафема. Школьники вообще бывают такими милыми? Они всё ещё стояли втроём под желтоватым светом фонаря, но мягкие черты юноши словно и сами светились, сияли, как чудные светлячки в пушистом летнем лесу, и она сама почувствовала новый прилив сил – словно после медитации на изумрудной опушке. – Большое вам спасибо, – повторил он слабым голосом. – Храни вас Господь... Не знаю, что со мной было бы, если бы не вы... Его нежный голос всё ещё подрагивал, как натянутая нить, и Анафема очень деликатно подтолкнула юношу в сторону пекарни, и тот не стал противиться. Ньют облегчённо улыбался от уха до уха; испуг заставил сжаться и его лёгкие, и теперь он делал глубокие вдохи, совершая незримое другим усилие. Втроём они зашли обратно, и Гаджет с Пульфицером повели паренька в подсобное помещение. Анафема хотела было повернуться к своему парню, но умница Ньют понял её без слов и торопливо зажёг старенький чайник на плите. Белокурый юноша, напоминавший девушке ангела, осторожно опустился на самый краешек стула, взволнованно теребя водружённый на колени тяжёлый рюкзак. Его щёчки залило здоровым румянцем, который был ему гораздо более к лицу, чем мертвенно-испуганная бледность. – Право, я даже не знаю... – начал он было снова, но Анафема решительно покачала головой, скрестив руки на груди. – Слушай, вообще без проблем. Я очень рада, что нам вообще удалось помочь. Как тебя зовут? – Азирафаэль, – коротко ответил юноша с вежливой улыбкой. Он весь выглядел таким мягким и домашним, что ему хотелось улыбаться в ответ, причём совершенно искренне – неизвестно, как он это делал. Обычно такие до приторного сладкие и послушные мальчики вызывали только зубной скрежет и ноющую боль в дёснах, но этот, напротив, казался только милым, как полевая ромашка. Анафема прислушалась к себе, пока наливала чай в расставленные на столе чашки. Чутьё, острое, как звериный нюх, снова уютным клубком заворочалось в её груди; казалось, она даже ощутила ненавязчивый запах чудной лаванды. Полноватый юноша со странным именем просто зашёл в помещение, а здесь словно стало градусов на семь теплее; он мягко излучал свет каждым движением, и Анафема чуть прищурилась, незаметно кинув взгляд на его смущённое лицо. Нет, ни капли вязкой черноты или туманных клубов, тугих, как сизые петли дыма. Удовлетворённо вздохнув, девушка опустилась за стол, как и Ньют. – Они хотели тебя ограбить? – спросил он, нервно поджимая губы. Азирафаэль, к их большому удивлению, не сжался испуганно, а опустил глаза в чашку, недовольно (!) фыркнув. – Вообще-то, я их знаю. Но я до сих пор не понимаю, почему они ко мне привязались. И что вообще хотели... Боже, я так испугался... Он пробормотал последние слова себе под нос, и Анафема чуть не скривилась от внезапно очнувшегося материнского инстинкта. Дав ему подзатыльник, чтобы отправлялся обратно досыпать, она деловито наклонилась чуть ближе: – Сейчас тебе точно ничего не грозит. Кто-нибудь из твоей семьи может проводить тебя до дома? Азирафаэль испуганно охнул и тут же засуетился, отставив чашку и нырнув в свой рюкзак. – Ох, да, конечно. Нужно позвонить брату. И Вельзевул... Он шумел тяжёлыми предметами, по звукам точно являющимися бесценными источниками знаний, а телефон, как назло, ехидно проскользнул на самое дно. Анафема отпила чай, наконец расслабляясь и прикрывая веки: как же ему повезло, что она выглянула на улицу. Может, эти двое и правда были просто идиотами-мальчишками, никогда не разберёшься, что у них в головах, кроме окурков и крышек от пива... Её едва не передёрнуло, и мысленно девушка спихнула между собой и своими тревожными раздумьями гигантский булыжник. Немного помогло, и она, отряхнув руки, вернулась в реальность. – Ты сказал, что их знаешь, – сказал вдруг Ньют. – Вы... Вместе учитесь или?... – Да, к сожалению, мы учимся в одном институте, – вздохнул Азирафаэль, наконец застёгивая рюкзак обратно и держа пропажу в другой руке. – Очень неприятные ребята. Я даже не ожидал, что они начнут ко мне приставать... Уголки его губ грустно поползли вниз, и Анафему больно укололо в груди. Она всегда была девушкой решительной, в отличие от своего парня, которого тоже постоянно задирали на учёбе, и ей стало почти физически неприятно за юношу, которого они встретили буквально минут пятнадцать назад. Азирафаэль набрал было номер, а потом вдруг поднял голову – и снова засиял чистой улыбкой, как юное рассветное солнце, только-только преодолевшее шапки розовых облаков у горизонта. В груди Анафемы потеплело, словно этот свет проник в самую глубину. – Вы оказались так добры ко мне, – сказал Азирафаэль с тихим, но сильным чувством. – Спасибо. *** Он снова уныло кинул взгляд на экран телефона, где неприятным ножиком колупалось сообщение из открытой беседы. Сегодня их зал заняла команда по баскетболу – экстренная тренировка, видите ли, поэтому футбольная отменилась. Гавриил недовольно поджал губы, морщась, как от скрежета по стеклу, и упрямо ждал новостей. Казалось, взбаломошный пёс внутри него припал на поджарые передние лапы, мотая хвостом из стороны в сторону, ожидая, когда на дисплей выскочит ещё одно сообщение – о том, что тренировка-таки состоится. К сожалению, сумрачный октябрь только фыркнул и всучил Гавриилу в руки кипу практических заданий, которые ему предстояло сделать вместо приятнейшей тренировочной игры. Он даже позволил себе воздеть очи горе, плюхаясь на стул всем своим немаленьким весом. Хотя, казалось, тяжести и нежелания садиться сегодня за учёбу в нём было столько, что мебель могла бы прямо вместе с ним уйти под землю метров на десять. Зависнув в своих странных мыслях, Гавриил не сразу очнулся: захлопав глазами, как большой филин, он передёрнул плечами и попытался сесть ровнее. Хотя в своей комнате, где его никто никогда не видел, даже Гавриил позволял себе развалиться за столом, чего никогда не позволил бы себе за пределами этого маленького аккуратного мира. Отдых был для него чем-то не совсем естественным, чем-то зыбким, как утренний дорожный туман, постоянно ускользающим из рук и затрудняющим видение дальнейшего пути; Гавриил всегда шёл напрямую к цели, безостановочно, лёгкой неутомимой трусцой, почти напоминающей быструю ходьбу. Поэтому он так не любил, когда что-то вдруг резко на этом пути появлялось. Гавриилу ничего не стоило отмахнуться, оббежать, перепрыгнуть, разбить, в конце концов, тяжёлым крупным кулаком с острыми костяшками – и продолжить путь. А в этот раз туман изогнулся завитком за его спиной, как узор на шторе, и припустил следом, невесомый и неумолимый, заставляя парня почти испуганно смотреть через плечо. Иметь лучшие оценки в школе? Выигрывать в футбольных матчах с другими школами? Становиться буквально лицом любой организации, в которой он состоял? Гавриил добивался всего, чего хотел, благодаря ровно горевшему внутри огню – неяркому, но всегда умеренно горячему. А в этот раз туман тревожно проник в грудь, заставив пламя колебаться, как от ветра, становиться то обжигающе жарким, то почти затухать, и он впервые за всю жизнь не знал, что ему делать. Сначала их с Вельзевул план по сведению братьев казался безупречным, как и всё, за что брался Гавриил – сверкал алмазными гранями на солнце, манящий и идеально гладкий. Кто бы мог подумать, что об острые грани легко порезаться? Что он может разбиться от неосторожного движения с леденящим душу звоном, так, что крошки уже не склеишь? Это было даже весело – обсуждать это с Вельзевул, обмениваться идеями и предположениями, саркастичными комментариями и шутками; сейчас его младший братишка мучился из-за своего лишнего веса, который неожиданно бросился ему в глаза, а Гавриил чувствовал себя козлом за то, что раньше даже не задумывался, что однажды Азирафаэль может на полном серьёзе воспринять его грубоватые слова, брошенные вскользь, как камни на реку. Парень вздохнул, постукивая ручкой в колпачке по раскрытой тетради. Он никак не мог сосредоточиться на домашнем задании, а напряжённые мускулы, оставшиеся без сладкого выхода на тренировке, заставляли его ногу нервно постукивать по полу. Что ж им теперь делать-то? Такой резкий скачок, как отцепиться ослабевшими руками от крепкого каната, лететь вниз, нелепо помахивая ногами, пока в животе всё ледяно ахает от пустоты. Вся эта ситуация после вечеринки в корне изменилась – придурок-Кроули кинул камень в русло, и вода с шумом побежала в другую сторону. Всё стало на порядок серьёзнее. Даже к Вельзевул он стал относиться по-другому... Гавриил шумно выдохнул сквозь стиснутые зубы, подпирая тяжёлую голову рукой. Вельзевул. Он думает о ней больше, чем положено; сумрак её острых глаз сердито перечёркивал написанные ровными строками в голове принципы. Гавриил не привык к неровным чернильным пятнышкам, у него повсюду белели чистота и порядок. Вельзевул буквально распахивала пинком дверь за дверью, заставляя парня вздрагивать и наблюдать молча – руки как потяжелели, налились свинцом, и останавливать её уже не хотелось. Экономика выжидающе скрестила руки на груди, топая страничной ножкой, но Гавриил только отмахнулся и снова уставился в стену, подпирая кулаком подбородок. Мысли кружились внутри, как сухие листочки на ветру. Ему стоит извиниться перед Кроули? Они же с Вельзевул так и будут цапаться. Она хоть и делает вид, что её тошнит от своего похотливого похуистичного братца, на самом деле всегда видно – ну, Гавриилу уж точно, – как меняется её лицо, искажаясь беспокойством, от которой ей самой досадно, как звенит её голос, когда Гавриил начинает говорить о Кроули гадости (правдивые и действительные, конечно). В чём-то он её понимал. У них с Азирафаэлем так было в школе. Пухленького мальчишку в очках и с кучей книг за спиной задирали постоянно, и Гавриилу самому было неловко, что у него такой брат – но ни одного его обидчика он не оставлял без внимания. Гавриил совершенно по-детски надул идеально выбритые щёки, опуская подбородок на сложенные на столе руки. Морально он как-то уже подготовил себя к мерзкой ухмылочке Кроули на всё лицо, самодовольному блеску его глаз и отвратительным шуточкам, которые у него включены на постоянной основе вместо нормальной человеческой речи. Ему, честно сказать, надоело цапаться с Вельзевул по пустякам. Вроде хотел нормально поговорить – и опять поругаются; Гавриил не разбирался в женщинах, в отношениях между людьми в принципе, он просто хотел спокойствия. Даже если ради этого придётся извиниться перед рыжим придурком. Азирафаэль же не обидится за него за то, что он извинится перед Кроули? Из груди стойкого футболиста вырвался жалобный полустон. Он просто хотел нормальной учёбы в университете, за которой стояла блестящая работа и всё далее по списку, который ещё маленький Гавриил в детских шортиках гордо протягивал маме. Та улыбалась и покачивала головой; он не понимал её реакции двенадцать лет назад, не понимал и сейчас. Здесь его просто с головой окунуло в бурлящий водоворот, такой, что огромные суда щёлкал, как орешки; страшно было представить, что стрясётся с головой Гавриила к концу учебного года. То, что он чувствовал к Вельзевул, совершенно было непохоже ни на один случай, когда ему всерьёз нравились девочки в школе. Не то чтобы он позволял чему-то такому отвлекать его от обучения, но иногда мозг давал сбои, включавшие в себя неожиданное залипание на красивую и умную одноклассницу; бабочки в животе, тупое заикание и так далее по списку, всё, как рассказывают в глупых романтических фильмах, которые втайне любит смотреть его младший брат. Когда он смотрел на Вельзевул, или думал о ней, или говорил с ней... Всё было настолько по-другому, что Гавриил даже всерьёз задумался. Экономика уже устало махнула на парня рукой, и он пустым взглядом окинул тетрадь в уже сотый, наверное, раз. Надо было что-то делать со всем этим, но не прямо сейчас, конечно; сейчас надо садиться за домашнее задание, иначе он просрёт свои уверенные цели на шикарную работу. И вообще... Гавриил немного нахмурился, подвигаясь вместе со стулом поближе к столу. Азирафаэль что-то задерживается... Не успел он приподнять покрывало этой мысли и заглянуть внутрь, как телефон, лежавший на столе и до того сонно-безмолвный, откликнулся громкой вибрацией. Гавриил невольно дёрнулся, и от имени на экране у него магнитно ёкнуло: Азирафаэль. Что-то случилось? Преследуемый вспыхнувшей красной лампочкой, парень ответил на звонок. – Гавриил, привет, – прощебетал голосок младшего брата в трубке. Это можно было бы и спихнуть на помехи связи, но в последнее время наблюдательность Гавриила обострилась донельзя, как у охотника на поздней ночной вылазке в шуршащий сухими ветвями лес; он тут же уловил напряжённые, нервные нотки, как натянутую струну. – Привет, с тобой всё нормально? – перебил его парень. Экономика окончательно оттолкнулась и уплыла на хлипкой лодочке в воды небытия, а моментально задетый Гавриил вскочил со стула. Азирафаэль сконфуженно вздохнул в трубку. – В общем... До меня... Эм... Докопался Хастур. Ну, помнишь, вы ещё в сентябре сцепились на трибуне? Сейчас со мной всё в порядке! – торопливо прибавил Азирафаэль, повысив голос. – Я в пекарне на Десятой улице. Меня спасла очень милая леди, она работает здесь... Я в полном порядке, не переживай, просто... – Я сейчас буду, – прервал Гавриил, прижимая телефон головой к плечу. Волнение прописало сердцу такого леща, что, казалось, пульсация отдавалась даже в костях. Он почти не заметил, как переоделся; кровь стучала в ушах, и тело буквально пело от сладкого напряжения мускулов. Те будто дети, выпрыгнувшие из постелей, в которых залезли с большой неохотой; энергия вернулась к нему одним бешеным толчком, и Гавриил уже знал, с какой скоростью выплеснет её на умеренно стремительной пробежке до Десятой улицы. Он выдохнул с облегчением, слетая вниз по лестнице и сжимая во вспотевшей ладони телефон; не хватало ещё, чтобы с Азирафаэлем сейчас что-то случилось. Что вообще понадобилось этому мудаку? Первого раза не хватило, под угрозой исключения? Хотя таким идиотам вообще на всё наплевать, Гавриил насмотрелся на таких ещё в школе. Правда, по наивности своей думал, что к университету они уже набираются мозгов... У Хастура же в немытой голове шуршали древесная труха да сожжённые окурки, и Гавриил совершенно непрочь был бы вытряхнуть это насильно – с его стороны это вообще было бы любезностью. Холодная злость обожгла его грудь изнутри; каким бы тряпкой не был Азирафаэль, обижать он его не позволит. Мамы дома не было, и к лучшему. Естественно, Гавриил ей потом всё расскажет, а сейчас накаченные ноги, заскучавшие без тренировки, сами несли его на улицу, и задерживаться сейчас ой как не хотелось. Выскочив на улицу, парень тут же поёжился от холода и быстро застегнул куртку, которую успел схватить с вешалки в коридоре; угрюмо-жёлтые деревья снаружи удивлённо на него вылупились, и Гавриил задержался на месте на несколько секунд. Всё его существо уже рвануло вниз по улице, огибая сонных уставших прохожих, словно придавленных катком осенней хандры, а он стоял, глубоко дыша, и вспоминал что-то. А он вообще что-то забывал? И тут как пулей снайпера из ниоткуда вонзилось в грудь – надо сказать Вельзевул. Любые обиды и недоговорки отпрыгнули назад гибким мячиком, скрываясь в тени, и Гавриил рванул по дороге, прикладывая смартфон к уху и соблюдая дыхание. Правда, от быстрого бега оно даже так не сбивалось, как от одной дурацкой мысли, что он сейчас услышит её голос.