Это новый день. Недопустимо

[Нора]

Вторник

Несмотря на все мое уважение к Микасе, я не могла отделаться от ощущения, что тренировки вместе с ней – это какой-то новый для меня вид унижения. Из приюта вчера мы вернулись затемно, и втайне я была очень рада, что Микаса не стала настаивать на обещанной тренировке. Так что я успокоила совесть получасовой зарядкой наедине с собой и пошла спать. К тому моменту сон казался единственным спасением от неприятных, тянущих в груди сомнений. Я так устала от них, что решила подумать обо всем завтра, лишь бы не принимать никаких решений и не делать никаких выводов. Сегодняшний день и первое после долгого перерыва дежурство вымотали меня, а Микаса явно была настроена компенсировать мой вчерашний «прогул». По сути, это не было персональными занятиями – я просто присоединилась к ней в ее ежедневной тренировочной рутине, которая ожидаемо оказалась крайне интенсивной. Сентябрь баловал теплыми вечерами, так что мы договорились встретиться во внутреннем дворе. Здесь было очень симпатично: довольно большое свободное пространство, где-то замощенное, где-то покрытое травой, несколько деревьев и кустов и пара столов со скамьями. Конечно, не мы одни облюбовали это место сегодня, но никто никому не мешал, занимаясь своими делами. На этапе растяжки я была вполне довольна происходящим, хоть и приходилось давить в себе нервозность из-за компании Микасы. Но когда мы перешли к челночному бегу, я увидела, что была не только медленнее нее, но и медленнее самой себя. Пришлось стиснуть зубы и начать лезть вон из кожи – прежнюю форму необходимо было вернуть во что бы то ни стало. Полная ясность наступила на силовой тренировке: на фоне Микасы я выглядела как кадет-второкурсник. Ее комментарии – хорошо, что нечастые – о том, как правильно делать то или иное упражнение с оглядкой на травмы, ситуацию не улучшали. Она знала, о чем говорила, ведь ей тоже совсем недавно серьезно досталось. Она не желала мне зла, наоборот, она хотела помочь. А я, как последняя сволочь, думала вообще не про это. Мы стояли в планке уже несколько минут. Мое тело с каждым вздохом начинало все сильнее дрожать, в то время как Микаса не испытывала ни малейшего затруднения. Меня прошиб пот, и я слабо порадовалась, что догадалась заранее избавиться от куртки. Я не хотела сдаваться, поэтому позволила увлечь себя мыслям, которые атаковали голову на протяжении всего вечера. Неужели я настолько сильно уступала Микасе, что даже самостоятельное восстановление после ранений провела никудышно? Каков на самом деле был мой отрыв от остальных на пороге вылазки? Как много я пропустила? Как же так вышло? Я сжала губы, когда с них невольно сорвался сдавленный стон. Пресс раздирало на части, пока я в десятый раз думала об этой ерунде, не стоящей и грамма внимания. – Если тяжело, не надо себя насиловать. Ограничилась бы тремя минутами, как по нормативу, – сказала Микаса, закончила упражнение и села на колени. Я повалилась на живот сразу после нее, испытывая лютое облегчение. Так, пора было что-то менять. Я буду заниматься дополнительно в любую свободную минуту. Буду втрое усерднее на групповых тренировках. Я должна была сделать все, чтобы не погибнуть на вылазке и больше не выставить себя на посмешище перед Микасой. – Ты же сама говорила, что моего уровня подготовки недостаточно, – я оттолкнулась от земли ладонями и тоже села. Мышцы постепенно приходили в норму, дыхание выравнивалось. Я стерла пот со лба и висков. Пряди, выпавшие из хвоста, я заправила за уши, но потом решила полностью его переделать и распустила волосы. Их длины все еще не хватало для надежной прически. – Говорила, но ты и без меня знаешь, что повышать этот уровень нужно планомерно. А иначе навредишь себе и своему успеху в бою, – менторским тоном пояснила Микаса, встала и протянула мне руку. Я сделала вид, что не заметила, и поднялась сама. – Остался комплекс завершающих упражнений – и на сегодня хватит. Закралось подозрение, что Микаса из-за меня не стала продолжать свой интенсив, хотя могла бы. Я прикусила щеку изнутри и кивнула. Повторяя за ней несложные, размеренные движения, мысленно я ругала себя за беспочвенное раздражение. Надо было с ним срочно заканчивать, и, если оно не уходило просто так, мне стоило прогнать его силой. Я обратилась к самым свежим, а оттого самым ярким воспоминаниям о Жане. О том, как мы под руку гуляли по приюту и общались с детьми, шутили и обсуждали солдатские будни. Как полоскали посуду в тазах, засучив рукава, и изливали друг другу душу. Все это было намного больше, выше и важнее всякой тревожной, надуманной чепухи. Похоже, я основательно погрузилась в себя, потому что, наклонившись к траве в очередном подходе, краем глаза увидела, что кто-то стоит в одной из арок галереи. Я стушевалась, быстро разогнулась и кожей почувствовала осуждение со стороны Микасы за этот необдуманный порыв. Мне не нужно было приглядываться, чтобы узнать Жана. Он наблюдал за нами, подпирая плечом арочный проем. Полуделовые-полувальяжные позы давно стали его отличительной чертой. В галерее за его спиной еще не зажгли лампы, а между тем в свои права вступили сумерки, так что рассмотреть выражение его лица с такого расстояния я не смогла. В солнечном сплетении сладко екнуло. Жан не обязан был приходить мне на выручку пару часов назад и мыть посуду бок о бок со мной. Но он пришел. Его оригинальная манера поддержки вызывала улыбку до ушей, а от того, как он открывался мне, щемило сердце. – Нора, не отвлекайся, – призвала Микаса. – Мы почти закончили. – Как давно он там стоит? – шепотом спросила я и вернулась к прерванному занятию, но, вместо того чтобы сосредоточиться на дыхании и растягивании мышц, мое внимание постоянно цеплялось за Жана. – Минут пять, – сухо сообщила Микаса, а мои щеки обдало жаром. Значит, Жан видел мою позорную планку… Я не удержалась и тряхнула головой в ответ на собственную реакцию. Какая, по большому счету, разница, видел Жан это или нет? В конце концов, я представала перед ним и в куда более невыгодном свете. Мы продолжили тренировку, и я вдруг поймала себя на том, что очень сосредоточенно, плавно и едва ли не показательно выполняю все упражнения. Когда я смущенно одернула себя, Микаса выпрямилась и посмотрела в сторону Жана поверх моей головы. – Знаешь, он спас меня от титана в тот раз, – задумчиво поделилась она, – когда мы возвращали Эрена и они были повсюду. Я отозвалась быстрее, чем подумала, и жестче, чем следовало: – Меня он спасал много раз, – и поспешила добавить: – Жан всегда был очень человечным и благородным. Он не мог поступить по-другому. Я оглянулась через плечо. Он стоял в той же позе, а я по-прежнему не могла разглядеть его лицо, но все равно улыбнулась уголками губ. Он слегка откинул голову, словно задавая мне немой вопрос, и я живо представила его ухмылку и прищуренный взгляд. – Наверное, ты права, – неожиданно продолжила Микаса, из-за чего я обернулась обратно к ней. Что означало ее «наверное»? Уж не хотела ли она сказать, что наконец-то прозрела и разглядела все это в Жане?.. За своими путаными размышлениями и приобретенной тугоухостью я не сразу услышала, как позади зашуршала трава под чьими-то приближающимися шагами. – Вы все никак не закончите, – отметил Жан, и его голос звучал далеко не так насмешливо, как я ожидала. Быть может, он и не улыбался мне вовсе из той арки. Я повернулась, перехватила его серьезный и немного растерянный взгляд и нахмурила брови. Но Жан быстро направил все свое внимание на Микасу. – А ты зачем пришел? – равнодушно поинтересовалась она. – Не поверишь, решил за тобой зайти, – он коротко усмехнулся. – Или ты уже забыла про наше прелестное ночное дежурство? Я словно проглотила гирю, но тут же попыталась убедить себя, что ничего не произошло. Их дежурство не было для меня великой новостью. Жан пришел за Микасой, чтобы у нее просто не было повода отчитывать его за опоздание. А отвернулся он от меня, потому что у него наверняка остался осадок после наших откровений на кухне – все-таки воспоминания мы затронули тяжелые. Ничего необычного. Однако, наблюдая за тем, как они – при мне впервые – вели полноценную, длительную беседу, я внезапно задалась вопросом: выбрал бы меня Жан, если бы поблизости в тот же момент находилась Микаса? Пошел бы он дежурить вместе со мной, если бы в это время его ждала на дежурство она? Спас бы он меня, если бы в это время ей тоже угрожала опасность? Смотрел бы он на меня, если бы рядом со мной оказалась она? Стоя там, в полумраке арки, Жан мог смотреть в нашу сторону, но совсем не на меня.

***

Среда

Пока мы дружили, не обращать внимание на титана в комнате было намного проще. Теперь же мы были больше, чем друзья, и, вероятно, я чувствовала абсолютно естественные вещи, раз не хотела, чтобы Жан был влюблен в кого-то другого. Только от того, что все естественное не являлось безобразным, легче мне не становилось. Неимоверно бесило, что я в принципе придавала этому значение. Тому, что Жан фактически пригласил Микасу на их ночное дежурство; тому, что он то и дело придирался к Эрену, если тот делал что-то неприятное или неудобное для Микасы; тому, что он рискнул жизнью ради нее, как она сама мне сказала; тому, что когда-то в училище он неприкрыто красовался перед ней. Разумом я понимала, насколько это было мелочно и неуместно с моей стороны. По отношению к Жану, по отношению к нашей службе. Ревность была недопустима. Как и навязчивое сравнение своих профессиональных, человеческих, женских качеств с чужими. Допустима была всепоглощающая работа над боевой формой, продуктивностью, стратегией. Но я никуда не могла деться от того, что по всем пунктам проигрывала Микасе. Пару месяцев назад мне бы и в голову подобное не пришло. Сколько мы с ней были знакомы, она всегда и во всем меня превосходила, и я никогда ей не завидовала – я без задней мысли ей восхищалась. А сейчас со мной творилось нечто такое, за что мне было дико стыдно. Перед Микасой, перед Жаном, перед собой и всеми, кто случайно мог об этом узнать. Я не должна была этим заниматься. Я не должна была это чувствовать. Да, разумом я все отлично понимала. Но сердцу было мало. Ему было мало всего того трепетного и прекрасного, что происходило между мной и Жаном. Я ненавидела себя за то, что практически перечеркивала нашу историю своей ревностью. За последние три дня моя жизнь превратилась в нелепые качели, и сердце уже устало подпрыгивать и замирать в груди. Сначала я терялась в догадках, почему Жан не приходит ко мне в госпиталь. На это наложилась его неосторожная фраза, что ему «не все равно», и внутри меня что-то надорвалось. Потом случилась поездка в приют, где Жан развеял мои страхи. Он был рядом, а если уходил, то всегда возвращался. Он рассказывал истории, шутил, помогал, касался, и ему не было все равно на меня. А затем на горизонте появились Эрен и Микаса. Она рубила вместо него дрова, а он всячески этому противился, но Жана было не удержать от колкости. Которая в итоге вместо Эрена уколола меня – да так, что почти пронзила. Перед этим осознанием, как перед титаном, с каждым разом становилось все тяжелее и страшнее вставать: я могла оказаться просто доступной заменой недоступного идеала. В чем никто не был виноват. Жан не понимал этого, Микаса даже не задумывалась об этом, а я не способна была никак на это повлиять. Их совместное ночное дежурство оказалось главным камнем преткновения. Любое упоминание о нем вызывало неконтролируемое отторжение. Я впервые поцеловала Жана именно на ночном дежурстве, а теперь обстоятельства складывались в какую-то очень злую иронию. Я могла бы обсудить свои переживания с ним, как всегда, но я же сама понимала, что они – пустышка, сопливый и несуразный бред, под которым нет никакой основы. Я наделяла ценностью то, что не стоило, и обесценивала по-настоящему важное. И ежедневно боролась с собой. Я так накрутила себя, что не выспалась и, когда пришло время завтрака, растеряла весь аппетит. В столовую идти не хотелось, поэтому тем соседкам, которые интересовались мной, я пообещала встретиться там, а сама осталась в пустой спальне. За окном было пасмурно, собирался дождь, и комната сразу потеряла несколько очков уюта. Я отвыкла жить таким большим коллективом, когда вдоль стен высятся двухъярусные кровати, потому что в старом штабе спальни были маленькими, рассчитанными на троих-пятерых. Но за два месяца личный состав Легиона разведки значительно увеличился. Многие из новичков были очень воодушевлены службой здесь, и мне даже нравилось делить комнату с десятком других девушек – в этом присутствовал отголосок кадетских времен. Заново стали обыденностью передачки из дома, которыми некоторые счастливчики делились с товарищами. Я тоже была в числе тех, кого регулярно навещала семья, и благодаря ей обрастала всякими милыми сувенирами. На общем столе лежала гора яблок, которыми всех угостила я. Большая их часть была привезена из приюта Хистории, но были и те, что передала мне моя сестра Мэри. Ее трогательная, детская забота грела душу. И оказалась, увы, бессильна против моего поганого настроения. Я взяла одно из ее яблок и буквально заставила себя съесть его, чтобы просто не морить желудок голодом. Вздохнув, я подошла к раковине помыть руки и заглянула в небольшое зеркало над ней. Выглядела я не очень-то свежо и привлекательно. Под глазами расцвели синяки, волосы с одной стороны примялись и странно топорщились на макушке, но притягивал взгляд крупный шрам прямо по центру правой щеки. Рана, полученная мной на 57-й вылазке, успешно заросла, но теперь превратилась в некрасивое малиновое пятно. Выглядело так, будто я болею чем-то. Я убрала со лба челку и вгляделась в еще один шрам: толстую, шершавую, ярко-розовую полосу, которая начиналась чуть выше правой брови и заканчивалась у линии роста волос. Не сравнить с тонким, почти изящным шрамом Микасы, который появился на ее скуле после битвы за Трост. Черт! Я плеснула себе в лицо водой. До чего я дошла? Меряюсь с кем-то шрамами! Они являлись не украшением, а немым напоминанием о безжалостной бойне, когда наша жизнь висела на волоске. Здесь не было ничего красивого и изящного. Я вылетела из комнаты, хлопнув дверью. Сегодняшний день, по плану капитана Леви, я должна была посвятить инвентаризации хозяйственного оборудования. Звучало скучно и немного безумно, но в армии быстро учишься к любому приказу подходить ответственно. Капитан сказал мне то же самое вчера, мол, это так же серьезно, как ведение учета УПМ. Он встретил меня вечером после тренировки и объяснил, что от меня требуется. Так что теперь я направлялась в подсобку, чтобы поскорее приступить к работе, которой мне с лихвой должно было хватить, чтобы переключиться. Нужно было найти весь пронумерованный инвентарь по списку, затем составить подробную топографическую опись и разобраться в подсобке, потому что на завтра планировалась генеральная уборка штаба. Я взбодрилась – если закончу пораньше, успею позаниматься с УПМ вместе с новобранцами, у которых в расписании сегодня стояла выездная тренировка. Исключительно всепоглощающая работа, боевая форма, продуктивность и стратегия должны были меня волновать. Сверившись со списком, я решила, что имеет смысл начать с жилых помещений, к тому же капитан Леви предупредил всех, чтобы в спальнях остались дежурные и дождались инвентаризатора. Большинство уже, вероятно, вернулось с завтрака, так что я отправилась с важным видом ходить по комнатам. Дело шло небыстро – порядок с вениками, швабрами и ведрами даже у военных оставлял желать лучшего. И штаб оказался больше, чем я полагала. Мне приходилось носиться по коридорам и лестницам, чтобы хоть как-то ускорить процесс. Поэтому было вопросом времени, когда я в кого-нибудь врежусь. Мы оба смотрели каждый в свои бумаги, которые разлетелись по полу от столкновения. Мы сами с трудом удержались на ногах и теперь потирали ушибленные места. В первую секунду я испугалась, что встретилась с Жаном, но передо мной стоял всего лишь Армин. Хором извинившись, мы принялись подбирать бумаги. – Чем занимаешься? – спросил Армин добродушно. – Тебя не было на завтраке. – Да, инвентаризация заманила в свои сети, – хмыкнула я, но вышло не очень беззаботно. – А ты? – Собираюсь изучить новую методичку, которую выдали Жану. Я обещал вечером помочь ему с отчетами. – О, это здорово… Напомни, какая комната ваша? – я подняла планшет и зачем-то заглянула в закрепленный на нем список. – А то я не хочу вломиться к Жану, пока он отсыпается после дежурства. Да уж, сказала я определенно что-то не то, поскольку голос как-то странно осип под конец фразы, а Армин загадочно мне улыбнулся. – У нас назначен дежурный, он тебя встретит у двери. Не ошибешься. Я кивнула, поблагодарила его и поспешила удалиться. Мужские общежития, как и женские, не располагались все в одном месте, так что меня не удивило, что в коридоре ни у одной из дверей никто не стоял и не ждал. Значит, комната Жана находилась на другом этаже. Я постучалась в первую дверь и пробежала глазами список. Из спальни раздался протяжный скрежет, затем грохот чего-то, упавшего на пол, приближающийся топот ног и подозрительно знакомые ругательства. Я задержала дыхание, когда дверь рывком раскрылась и на пороге появился раздраженный Жан. Его волосы стояли торчком, а сам он был босой и в пижаме. Это могло бы быть очень мило, если бы не мое смущение, от которого пересохло в горле. Потому что рубашка Жана оказалась распахнута, и под ней я увидела голое тело. Яремная впадина и угадывающийся разлет ключиц, очерченная грудь и рельефные мышцы пресса, частично скрытые за поясом штанов. Светлая кожа, к которой захотелось прикоснуться, а потом с особой внимательностью рассмотреть – вдруг на ней есть шрамы, родинки или веснушки. За этой расстегнутой рубашкой ничего толком не было видно… Я пришла в себя и поняла, что мой рот приоткрыт, а взгляд прикован к торсу Жана. Краска залила щеки, и я вспомнила, что обычно люди при общении смотрят друг другу в глаза. Когда я подняла голову, то увидела, что он больше не был раздражен. Наоборот, он тоже выглядел смущенным и удивленным, но даже не подумал прикрыться. – Прости, я тебя разбудила? – затараторила я, чтобы не дать ему первым спросить, что я тут делаю. А то вариантов напрашивалось много. – Я не знала, что это твоя комната. У меня инвентаризация, и я обхожу спальни. Надо все сверить и составить опись… Прости, мне, наверное, лучше уйти. Зайду позже, когда ты поспишь. А вообще, мне сказали… – Ты меня не разбудила. Я еще не ложился, – перебил Жан, быстрым жестом пригладил волосы и освободил дверной проем. – Заходи. В большой, вытянутой комнате, похожей на мою, кроме него, никого не было. По центру стоял длинный стол. К нему были придвинуты стулья, один из которых валялся на полу. Стол занимал почти все пространство между рядами двухъярусных кроватей. Они тянулись по двум стенам, и только одна из десятка постелей, на нижнем ярусе, была не заправлена. Одеяло на ней лежало бесформенной кучей, а подушка на треть свисала с матраса. – Еще не ложился? – вскинула брови я. – Почему? Ты должен был уже десятый сон видеть. Жан поморщился и взмахнул рукой. – Да не спится просто. Вот ливень начался. Пришлось встать, чтобы закрыть окно, а его заклинило. В итоге оно прищемило рубашку и сорвало пуговицы. И из-за этого я уронил стул. Последовала секундная заминка, и Жан буркнул: – Только не смейся. Конечно, я тут же заливисто рассмеялась, прикрыв лицо планшетом, и на мгновение забыла о стеснении, стыде и тревоге. – М-да уж, а тут еще я со своей инвентаризацией. Жан хмыкнул в ответ. Одной рукой он потер затылок, а вторую положил на пояс, отодвинув в сторону полу рубашки. Косые мышцы живота предстали во всей красе. Натренированным телом в разведке было никого не удивить, но Жан был бесконечно особенным. Я поперхнулась и поспешно отвернулась к окну. На улице шумел дождь, стеной загораживая обзор и барабаня по карнизу, что я заметила лишь сейчас. – А где ваш дежурный? – я оглянулась на дверь, словно мне экстренно понадобился третий человек в комнате. – Черт знает, где носит Отто, – процедил Жан. – Ничего нельзя ему поручить. – Да ладно тебе, – с сомнением протянула я и вздохнула. – Но раз так, то показывай ты, где у вас тут ведра, швабры и прочие ценности. Я давно не чувствовала такой удушливой неловкости, из-за которой деревенеют пальцы, разбегаются мысли и даже самые неотложные дела выпадают за переделы концентрации. Я по нескольку раз перепроверяла номера на щетках и швабрах, поскольку не могла их запомнить, ощущая Жана спиной. На полу, где я сидела на корточках и разбирала цифры на дне видавшего виды ведра, нашлось несколько пуговиц. Собрав их, я поднялась, обернулась и замерла со сжатым кулаком. Жан обнаружился позади меня. Почему-то совершенно обычное расстояние между нами показалось мне крошечным, а Жан – очень высоким, хотя я давно привыкла к нашей разнице в росте. Он выглядел как-то по-другому, и от этого подгибались колени. Дело было не в пижамных штанах и проклятой рубашке, не в очаровательно растрепанных волосах, а в его лице. Уставшем и заострившемся. В его глазах, которые смотрели на меня так проникновенно, что захотелось одновременно и поцеловать его, и раскрыть ему все свои секреты, и сбежать прочь. Меня пугало, каким родным и близким в эту минуту он казался. И как было бы невыносимо больно, окажись, что это работает только с моей стороны. – Пришить тебе пуговицы? – хрипло спросила я. – Нет, – сказал Жан. – Я сам. Спасибо. Я сглотнула, протянула руку и пересыпала пуговицы в его ладонь, а он вдруг неуклюже поймал и сжал мои пальцы. – Какое же дурацкое задание дал тебе капитан, – выпалил он. – Твое не лучше, – в тон ответила я, едва шевеля губами. Все свелось к тому, насколько крепко были сцеплены наши руки – неудобно и даже болезненно. Шанса узнать, последует ли что-нибудь дальше, нас лишила бесцеремонно открывшаяся дверь. Через порог переступил Отто, и за ним следом в комнату ворвалось гудение голосов в коридоре. Никогда не замечала, что в штабе в это время так шумно… – Ох, Элеонора, ты уже здесь? – воскликнул Отто и указал рукой себе за спину. – Извини, меня задержал Армин. Что от меня требуется? Что тебе показать? Я готов. – А я уже как раз закончила, – выдохнула я и прижала к груди планшет. – Пойду. – Наш договор на субботу в силе, да? – Отто подступил ко мне, когда я торопливо проходила мимо. – Пока вроде ничего не изменилось, – я задержала шаг возле него и качнула головой. Он широко улыбнулся, а потом вспомнил о Жане, оставшемся стоять на том же месте. – Жан, хорошо, что ты не спишь. Я хотел у тебя спросить, – Отто с воодушевлением направился к нему, – по поводу отчетов… Я, разумеется, не стала подслушивать. И оборачиваться тоже не стала. Отто за своей хваткостью, которую пытался разбавить дружелюбием, абсолютно не видел потребностей и эмоций других людей и, возможно, только что испортил важный момент.

***

Инвентаризация задержала меня до позднего вечера. Правда, с учетом того, что я ее прервала, отпросилась у капитана Леви и все-таки посетила тренировку по пространственному маневрированию. Слова Микасы о том, что перед вылазкой мне придется вспоминать УПМ, не выходили из головы. Даже вернувшись в штаб после тренировки с не самым разочаровывающим результатом, я не переставала думать, что делаю недостаточно, что не использую все ресурсы, какие у меня есть. Голос Микасы, дающий оценку моим навыкам, постоянно всплывал в памяти. Наша вечерняя тренировка отменилась в последний момент, потому что Микасу вызвал командор Эрвин. Поставив меня в известность об этом, она посоветовала позаниматься самостоятельно. Как будто без нее я бы не сообразила и радостно побежала бездельничать, не иначе. Твердым шагом я вышла во внутренний двор. Дождь кончился еще в обед, но трава к вечеру так и не высохла. Холодные тучи висели в небе весь день, а в воздухе витал запах влажной листвы. Одним словом – осень. И я могла выбрать общий тренировочный зал или собственную комнату, но зачем-то заявилась сюда и принялась за растяжку в одной из арок. Отвыкшие мышцы немного ныли после УПМ, и, наверное, не стоило выжимать из них все соки интенсивом имени Микасы. Однако моя объективная слабость в сравнении с ней заставляла меня скрипеть зубами от досады и тянуться к земле усерднее. Я вновь не сразу расслышала шаги, хотя стук сапог о каменный пол тяжело было не заметить заранее. Из-за поворота галереи появился Жан, и мое сердце сделало сальто. Видеть его в форме – во всех смыслах этого слова – было непривычно. Как будто я изо дня в день только и делала, что наблюдала его сонным и полураздетым… Он стоял напротив и выглядел крайне серьезно – видимо, он оказался здесь неслучайно. На долю секунды мне захотелось сбежать. Это стало еще одной позорной каплей в кипящем чане самобичующих мыслей. Я думала об этом с самого утра. О том, что мой стремительный уход из его комнаты мог расцениваться как бегство, по крайней мере, чувствовала я себя именно так. На самом-то деле я стабильно избегала Жана со дня выписки из госпиталя. Причем я делала это, когда меня захватывала неуверенность, и, вероятно, тем самым я только подпитывала ее. Сама раскачивала свои качели. Осознание всколыхнуло что-то в груди, и я поняла значение долгих, пронизывающих взглядов Жана – он обо всем догадывался. Это было похоже на испуг, смешанный с решимостью. Я подошла к Жану вплотную, скользнула ладонями по его бокам, встала на мыски и прижалась губами к его щеке, оставляя поцелуй на прохладной коже. В животе все затрепетало, словно это он меня поцеловал, а не я его. На редкость тупо было бегать от него и заниматься самоедством, когда я обладала удивительной возможностью обнимать и целовать его в любое время. Надо было просто почаще себе об этом напоминать. Судя по всему, Жан был со мной солидарен. Он улыбнулся своей коронной улыбкой и положил руки на мои лопатки поверх куртки. – Приятно, конечно, что ты так рада меня видеть, – низким, насмешливым голосом проговорил он, – но скажи-ка, где Микаса? Я думал, что найду ее здесь. Я застыла в его объятиях, перестав их ощущать. Трепет поднимался все выше – живот, грудь, шея, – пока не добрался до горла и не превратился в сухой, душащий ком. – А зачем она тебе? – спросила я у кармана куртки Жана. – Мы с Армином занимались отчетами, когда его, Микасу и Эрена вызвал командор. Армин попросил меня сходить на вашу тренировку и сообщить Микасе, что ее ждут. Опять Микаса. И опять он пришел за ней, а встретил меня. Должно быть, ужасно разочаровывающий поворот событий. – Не волнуйся, ей все передали, – пробормотала я. – Она, наверное, уже у командора. – Правда? Ну… хорошо тогда. Я отступила назад, и руки Жана сползли с моей спины. В этот миг мне стала очевидна настоящая причина, по которой я избегала его и боялась рассказать о своих переживаниях. Пока я ничего не озвучивала, все как будто еще могло оказаться неправдой, как будто еще могло сохранить за нами право на самообман. Ведь если я заведу этот разговор, Жан раскроет глаза на свои истинные чувства и наверняка выберет не меня.