Это новый день. Недопустимо

[Нора]

Четверг

Я очень устала. От ситуации, от чувств, от себя. Отработки теперь казались мне отдушиной и единственным светом в окошке. И все это было бы смешно, если бы не было так грустно. – Нора, это так ты подметаешь? – голос капитана Леви заставил меня вскинуть голову. – Я готов прямо сейчас забрать назад свои добрые слова в адрес твоей инвентаризации и придумать для тебя что-то новое. И, поверь, тебе вряд ли это понравится. Я с опозданием поняла, на что он мне указывал. Я водила метлой по давно чистому участку каменного пола, а количество опавших листьев в других местах галереи не уменьшалось. – Виновата, капитан. Исправлюсь. Всю ночь шел дождь, временами переходивший в ливень. Он начался почти сразу после того, как мы с Жаном разошлись по комнатам. Наша встреча во внутреннем дворе оказалась короткой. Полночи я вслушивалась в перестук капель: то равномерный, то сбивчивый, то дробный. Мне всегда хорошо спалось под звуки дождя, и, наверное, в конце концов именно он помог забыться сном и спрятаться от давления нового внутреннего противоречия. Зато сейчас в небе сияло солнце и припекало так, что временами хотелось стянуть с себя куртку. Влажная трава ярко сверкала в его лучах, деревья и кусты переливались желто-зелеными бликами, но дождь и ветер сбили с них довольно много листьев и мелких веток, которые теперь валялись по углам двора. Генеральная уборка являлась неотвратимым и обязательным мероприятием для всего штаба. Участие принимали поголовно все разведчики. Мы делились на группы, четко разграничивая зоны ответственности, так, что любая боевая операция позавидовала бы. Меня в свою группу отобрал лично капитан Леви, и мои товарищи единогласно окрестили это незавидной участью. Каждому в Легионе было известно отношение капитана к чистоте и порядку, и, возможно, раньше у меня тряслись бы поджилки от такого плотного соседства с ним, но не сегодня. Я уже несколько дней выполняла его задания и пока что была жива, а утром даже заслужила от него похвалу, когда он увидел упорядоченное после инвентаризации оборудование в подсобке. Однако дело было не только в этом. У меня просто больше не осталось сил думать еще и о реакциях капитана Леви. Конечно, до полного взаимопонимания нам было далеко. Из всех членов своего молодого отряда ко мне капитан присматривался особенно внимательно. На это у него, безусловно, имелись основания, ведь я не прошла через историю с государственным переворотом и не боролась за существование Легиона вместе с остальными. В любом случае я достаточно спокойно воспринимала его замечания. Удивительно, еще четыре дня назад служба и капитан Леви вызывали у меня мандраж, а утешение и поддержку я находила в общении с Жаном. Как быстро все изменилось… В нашем мире человек ни в чем не мог быть уверенным до конца, даже когда не находился на войне. В шуршании метлы и шорохе листьев однозначно было что-то приятное – успокаивающее и отвлекающее, – и я глубоко вздохнула. – Что за вздохи? – капитан, с которым мы сгребали листья в одну горку, посмотрел на меня через плечо. – Тебе опять нужна шоковая терапия? Была ли это угроза, шутка или дельное предложение, от которого нельзя было отказываться, я не знала, но с недавних пор перестала бояться задавать офицерам вопросы. – В каком смысле, сэр? Я подумала, что безразлично отвернувшийся от меня капитан ничего не ответит, но потом он все же заговорил: – Я хорошо помню тебя новобранцем. Ты была самой напуганной и близкой к дезертирству. У нас в разведке не слишком хорошо умеют утешать, зато умеют отрезвлять. Мне пришлось прибегнуть к жестким мерам, чтобы вправить тебе мозги. Это мой метод. Никто никогда не будет вытирать тебе сопли и носиться с твоими зашкаливающими эмоциями, но никто никогда не позволит тебе из-за них умереть. Вот тебе и шоковая терапия. Я натурально пребывала в шоке. Командир из капитана Леви определенно был лучше, чем казалось поначалу, когда он угрозами выгонял меня под дождь на тренировку или обещал скинуть со стены за слюнтяйство. Он пытался встряхнуть меня и заботился о моем подавленном состоянии. И, судя по всему, заботился до сих пор, раз поднял эту тему. Мне стало совестно и неловко. За те далекие времена и за сегодняшний день. Я вела себя недопустимо. – Такого больше не повторится, капитан, – заявила я, сжимая древко метлы. – Уверяю вас, сейчас не тот случай. Под фирменным взглядом капитана поблагодарить его за беспокойство у меня все-таки не получилось. – Пока поверю на слово, – он прислонил метлу к стене и развернулся, чтобы уйти. – Собери эти листья в мешок. Я подготовлю все необходимое для подвала. Встречаемся всей группой у спуска. В очередной раз я порадовалась обстоятельствам, в которых приходилось озадачиваться чем-то вроде эффективного распределения по мешкам горы листьев, иначе я давно бы переварила сама себя. Когда я пыталась пережить последствия битвы за Трост, мои терзания и то были более оправданны, чем сейчас. Большую часть моей жизни по-прежнему занимали сомнения. Продолжающаяся борьба с ними спустя столько пережитых кризисов выглядела как-то нелепо. Но я хотя бы научилась брать себя в руки перед лицом долга и приказов. Завязав набитый листьями мешок, я оттащила его в общую кучу и направилась через залитый солнцем двор к подвалу, где уже собралась моя группа. Капитан Леви что в бою, что в быту всегда брал на себя самые сложные задачи. Мы, можно сказать, только разминались, собирая мусор во внутреннем дворе, где было светло, красиво и вкусно пахло утренней свежестью. Основным нашим заданием была уборка в подвале. В отличие от продовольственного погреба и других подземных помещений, где хранились наши припасы, подвал во внутреннем дворе до сих пор не использовался. Теперь на него тоже появились планы, и там требовалось навести порядок. А в заброшенных подвалах, если говорить откровенно, ничего приятного не было. Мы спустились к отсыревшей двери и, открыв ее, прошли вниз в темноту по еще одной лестнице. У ее основания мы по щиколотку утонули в воде. – Проклятье, – выплюнул капитан Леви и переступил с ноги на ногу. – Похоже, из-за ливней где-то протекло. Он долго не думал и раздал всем указания. Кто-то отправился на поиски течи, кто-то взялся вычерпывать воду. Подвал был не самым большим, но работы предстояло чрезвычайно много. Я не могла решить, тяготит ли меня перспектива не выйти отсюда до заката или же, наоборот, воодушевляет. Тренировку с Микасой сегодня можно было без зазрения совести пропустить. Беготня по лестницам с полными воды ведрами – действительно существенная нагрузка, от которой было и тяжело, и потно. Я сняла куртку, засучила повыше рукава рубашки, расстегнула воротник, но это все равно не спасало – выступающий на коже пот то грел, то холодил, а взлохмаченные волосы липли к лицу. Впрочем, я и не думала жаловаться. Мне нравилось ощущать себя вымотанной из-за бытовых проблем. В этом была простота жизни, без всяких моральных вопросов и душевных мук. Когда настало время пересменки, я и капитан Леви поднялись во двор, чтобы немного отдохнуть. Мы сели за стол под ветвистым деревом. Здесь был оборудован наш временный склад: груда форменных курток, фляги с водой, переносные лампы, запасные перчатки, тряпки и ведра. Сентябрьское солнце грело по-летнему, и было нестрашно сидеть в мокрой от пота одежде прямо на улице. Мимо по очищенным нашими стараниями галереям активно сновали разведчики: кто со швабрами, кто с метелками, кто со стопками каких-то мешков. Мой случайный взгляд вдруг выцепил из толпы знакомое лицо. Жан тоже меня заметил, но я резко отвернулась, схватила флягу с водой и приложилась губами к горлышку, хотя пить не хотела. – Не увлекайся, – одернул меня капитан Леви. Он сидел ко мне боком, облокотившись одной рукой на стол, и выглядел скучающим, но тем не менее следил за мной. – Вода нам пригодится. Течь мы закрыли, но бегать туда-сюда будем еще долго. – Да, сэр, – я поджала губы, наблюдая за членами нашей группы, которые продолжали выносить из-под земли наполненные до краев ведра. – Заезд в этот подвал снова откладывается, – цокнул языком капитан. – Сушиться он будет несколько дней. Не говоря уже о том, что после такого потопа нам придется выводить плесень. – Это точно, – подтвердила я. – Надо заготовить побольше угля, чтобы он впитывал влагу. А от плесени подойдет уксус. Много уксуса. – Интересно, – обронил капитан. – Не думал, что ты разбираешься в таких вещах. – Просто до армии довелось поработать в разных местах, – пробубнила я и, почувствовав на себе его взгляд, провела ладонью по столешнице, чтобы смахнуть невидимые соринки. Было немного неуютно, я понятия не имела, что последует дальше: разговор, молчание, приказ, выговор. – Ты думаешь, я осуждаю ту выходку, из-за которой Эрвин решил отправить тебя на гауптвахту? – спросил он. Подобной постановки вопроса я никак не ожидала. Капитан всегда источал тотальную невозмутимость, и рядом с ним я смогла забыть, что нахожусь здесь в качестве наказания и стою на особом контроле. – Не знаю, капитан, – призналась я. Он хмыкнул, и я тотчас осознала, что за дурость сморозила. – Да расслабься. Я не собираюсь рассказывать тебе, как было бы правильно, – капитан Леви поднял голову и остановил взгляд на небе. – Даже уборка способна пойти не по плану, так что мы можем предсказать будущее лишь приблизительно. Мы опираемся на опыт и принципы, выработанные на его основе. Поэтому, зная, какие огромные потери несет Легион на каждой вылазке, мы не должны ни к кому привязываться. А отношения на службе и вовсе недопустимы. Ты сама прекрасно знаешь, чем это заканчивается. На языке появился горький привкус. Да, мысли о трагической судьбе капитана Гарци и лейтенанта Реган периодически лишали меня покоя. За прошедшие два месяца я виделась с лейтенантом всего пару раз. Она отбыла положенный срок на гауптвахте вместе с другими выжившими членами нашего отряда, отправившегося за стену. На этом все. Как она себя чувствовала сейчас, мне было неизвестно. Мне в принципе мало что было про нее известно. Однако влияние ее истории любви на меня усилилось, стоило мне свыкнуться с тем, что мы с Жаном теперь тоже были вместе. Я и до этого боялась потерять его, но в последние недели представлять жизнь без него было особенно невыносимо. Ведь потеря сразу после обретения – самая несправедливая и жестокая из всех потерь. Смерти на войне нам было не избежать, но я ни разу не допустила мысли о том, чтобы все прекратить и расстаться, пока не стало мучительно больно. Может быть, я и ожидала такого решения от Жана, но сама даже не думала принимать его. В конечном счете он тоже не стал этого делать. Воспоминания о нашем разговоре в госпитале окутывали меня теплом каждый новый день. И это чувство стоило всего. Но что у нас вышло в итоге? Мир – пусть и относительный – оказался ничуть не лучше войны. Он тоже был способен разбить сердце, разрушить ожидания и размазать по земле, столкнув с самых небес. Смерть – не единственный способ уничтожить нежные чувства и причинить боль. Так что с капитаном Леви я бы поспорила. Я молча разглядывала его профиль. Выражение его лица оставалось все тем же: ни один мускул не дрогнул, а его глаза продолжали созерцать облака. Но что-то подсказывало, что таким долгим взглядом без причины на небо не смотрят. – Я могу считать это недопустимым, – продолжил капитан, видимо, догадавшись, что я осмыслила его предыдущие слова. – Эрвин может считать это недопустимым. И много кто еще согласится с нами. Но ты можешь считать по-другому. Выбор всегда за тобой. Я за него никогда не осуждаю. Я снова была поражена до глубины души. Капитан Леви, нелюдимый, жесткий и пугающий, обсуждал со мной тонкие материи и – более того – не препятствовал моим решениям, хотя имел право пригрозить любыми санкциями. В какой реальности между нами вообще мог состояться подобный диалог? Я не понимала, что испытываю: пристыженность за то, что старший офицер уличил меня в чем-то настолько личном и почти запретном, или же признательность за его нейтральную позицию. За ней как будто бы просматривалось уважение ко мне. Я всерьез заблуждалась в отношении капитана. Настоящими командирами становились не только из-за отменных боевых навыков и острого ума. Этим людям вверяли чужие жизни, и им было далеко не все равно на такую ответственность. Я подумала о Ханнесе. Мой самый первый и лучший наставник. Если бы я вступила в Гарнизон, Ханнес точно стал бы для меня идеальным командиром. Вспомнился капитан Гарци, его советы и понимание, его решение взять меня в свой отряд, который обновленным составом просуществовал совсем недолго. Смерть таких командиров редко бывала случайной – чаще всего они погибали в бою, ради спасения своих подчиненных и тех, кто не мог защитить себя сам. Я приложила ладонь к груди и нащупала под рубашкой твердое тельце маленького глиняного человечка. – Эмоции – это не плохо, – капитан Леви развернулся ко мне всем корпусом. – Но они должны работать на тебя, а не ты – на них. Разберись с ними, Нора. Он смотрел бесстрастно, едва ли не холодно, но что-то дернуло меня поделиться с ним: – Не знаю, получится ли у меня когда-нибудь, – я спрятала взгляд и повела плечом. – Капитан Гарци в свое время мне даже успокоительное предлагал, что уж тут говорить. В ответ капитан Леви промолчал и вылез из-за стола, хотя, честно признаться, на этот раз я действительно ждала от него какого-нибудь комментария. Капитан махнул рукой нашим сменщикам, призывая их идти на перерыв. Пора было возвращаться к целительному труду, и я с тихим вздохом тоже встала. – Сегодня после уборки у тебя выездная тренировка с Ханджи, – напомнил капитан. – Да. Знакомство с Громовыми копьями. – А завтра ночное дежурство. Я кивнула. Он же собственноручно составлял мое расписание. Когда мы добрались до спуска в подвал, капитан пошел первым и, не оборачиваясь, произнес: – Будешь в караулке – можешь заварить себе травяной чай. Он успокаивает нервы. У меня там хранится заначка в закрытой полке на стене. Если бы я не отдохнула после нашего подвального забега и у меня по-прежнему гудели бы ноги, я наверняка оступилась бы на этой каменной лестнице и полетела бы с нее кубарем. Капитан Леви знал толк в шоковой терапии.

***

Меня послали за швабрами и сухими тряпками. Всю воду, которую можно было вычерпать, мы убрали, теперь оставалось фактически только помыть пол. После инвентаризации я наловчилась ориентироваться в штабе и строить оптимальные маршруты, поэтому теперь быстро и не задумываясь шла в подсобку. Не стоило заставлять мою группу ждать. Но, услышав знакомые голоса в том коридоре, куда мне предстояло повернуть через несколько шагов, я затормозила. – Да на что ты вообще рассчитывал? – яростный возглас Жана эхом разбился о потолок. – Извини, Жан, – ответил Кас, стараясь, наоборот, говорить как можно тише, – я не думал, что так получится. Я хотел… – От тебя же ничего не требовалось, – перебил его Жан. – Просто не выходить на свое ночное дежурство. И все. Никто бы и не заметил, что вместо тебя я. – Я хотел все сделать правильно и согласованно. – Серьезно? А когда ты шел на поводу у Норы и помогал ей пробраться на стену наперерез всем приказам и логике, у твоей правильности, видимо, был выходной, да? Лучше бы ты тогда побежал докладывать старшим. Пользы было бы в сто раз больше. Я опешила от тирады Жана, кажется, так же, как и Кас. В их разговоре мне решительно ничего не нравилось: ни то, что я вынужденно его подслушивала, ни то, каким тоном Жан говорил обо мне. Разумеется, я была в курсе его негативного отношения к тому, что я устроила два месяца назад не без участия Каса. Однако сейчас меня сильно смущал контекст. Было в этом что-то неприятное. – Это… совсем другое… – промямлил Кас. – Ну конечно. Как потрясающе удобно, – Жан фыркнул, и я невольно представила, как он закатил глаза. – Жан, послушай, на тебе ведь и правда висит большая нагрузка. Офицеры правы: тебе ни к чему еще одна ночная смена с таким коротким интервалом. Лучше уделить внимание отдыху и отчетам… – Обойдусь без твоих советов. Я повернула назад, пока меня не заметили, и сбежала, отправившись более длинной дорогой. Я плохо уловила суть конфликта, но в душе поселилось свербящее беспокойство. Они обсуждали ночные дежурства. Жан хотел поменяться с Касом и выйти вне графика. Ему нужно было свободное время в другой день? Но для этого обычно просят подменить в собственную смену, а Жан свое отдежурил как положено. И теперь хотел выйти еще раз вместо Каса? Бессмыслица какая-то. Жан никогда не стал бы придумывать себе лишнюю головную боль, когда ему и так всучили столько заданий, что он даже не спал нормально. Интересно, а в какой день должен был дежурить Кас? Пожалуй, искать подвох в действиях Жана у меня вошло в идиотскую и крайне вредную привычку, и я поморщилась, сознаваясь себе в этом. С охапкой деревянных швабр в руках и тряпками, висящими на плече, я торопливо возвращалась во внутренний двор, но в галерее опять столкнулась с Жаном. Он беседовал с Эреном и Микасой. Это походило на какую-то безвкусную шутку, которую мне рассказывали из раза в раз, наивно полагая, что я ее забыла. Но разве можно было забыть о том, как неразрывно эти трое были связаны друг с другом? Я напряглась всем телом и на мгновение остановилась. Сложно было сказать, что я хотела сделать, но все-таки решилась продолжить путь. По мере приближения к ним я понимала: ничего нового здесь не происходит. Жан раздувал тему того, что за Эрена все делает Микаса, пока они втроем таскали мешки с листьями. У Жана и Микасы их было по два, а у Эрена – всего один и меньше остальных. Уж не знаю, как так получилось, но разве это стоило внимания? Они заметили меня и замолчали на полуслове. Жан порывисто отложил свои мешки к стене и шагнул ко мне. – Давай помогу. Он с подкупающей готовностью протянул руки к швабрам, а во мне вспыхнуло внезапное возмущение. Если он не понимал, как выглядит со стороны, если он не осознавал до конца своих мотивов, если он запутался в себе, это не означало, что ему разрешалось мной пользоваться. Потому что было ясно как день, что он предлагал мне помощь, чтобы утереть нос Эрену. Мол, смотри, как надо обращаться с девушками. И, быть может, втайне он надеялся, что Микаса оценит его жест, ведь она уже начала смотреть на него под другим углом. – Нет, – я отшатнулась в сторону и прижала к себе швабры. – Не нужно, спасибо. Возмущение перетекло в обиду, из-за которой пекло в груди с каждым шагом все сильнее. Когда эта троица осталась у меня за спиной, я ощутила слезы на ресницах и всхлип, притаившийся в горле. Еще чего не хватало. Но насколько же было больно получить финальный аргумент в пользу того, что я – чья-то замена. Замена… Как иронично, что мы с Жаном буквально на днях обсуждали этот вопрос и даже пришли к каким-то позитивным выводам. Сейчас я догадывалась, что заговорила тогда об этом не только из стремления унять свое чувство вины перед ним. Идея замены подсознательно тревожила меня еще и потому, что Жан тоже ей поддавался, но не из-за Марко, а из-за Микасы. Слезы мешали различать дорогу. Вместо того чтобы смахнуть их, я лишь крепче сжимала швабры. В памяти замелькали смазанные картинки наших с Жаном счастливых минут. Мне ведь они не приснились, и только хуже становилось от того, что это происходило взаправду. Я была ему небезразлична, я много для него значила. Он меня не обманывал, он не притворялся, но все его существо, очевидно, рвалось к другому человеку. В этом не было ничьей вины. Это получилось само собой. Испытывать такое противоречие и разрываться пополам Жану наверняка тоже было тяжело. Поразительно, и вновь мы оказались с ним похожи: оба по своей воле угодили в какой-то любовный треугольник, куда нас никто не звал. Напрасно я собиралась спорить с капитаном Леви пару часов назад. Он знал, о чем говорил. Отношения были недопустимы в принципе – что на службе, что на «гражданке». Страдания из-за любви везде одинаковые. А ведь Касу досталось от Жана, скорее всего, тоже из-за Микасы. Наверное, ее определили в ночную смену с Касом, а Жану так понравилось дежурить вместе, что он готов был сутками не спать, лишь бы проводить с ней время. Что ж, достойный повод для лишней головной боли. Жаль, провернуть эту рокировку не вышло. Да, вот картинка и сложилась. Выходит, чутье у меня – не хуже, чем у Саши. Я с момента возвращения в штаб неспроста ощущала себя лишней, мешающей и упустившей что-то важное. Я жевала губы и пыталась справиться с бессмысленным потоком слез прежде, чем выйду во двор и меня увидит капитан Леви. Его внушение за задержку меня так или иначе не минует, но, если я еще и расплачусь перед ним со швабрами и тряпками в обнимку, это будет совсем уж унизительно. Как ни странно, мне помогли воспоминания о подвале. Грязном, мокром, пропахшем гнилью и плесенью – чтобы привести его в приличный вид, надо будет работать на износ. Такого рода задача мне идеально подходила. Пришлось нагло соврать, что я заблудилась, а глаза у меня слезятся из-за чистящих средств, которыми драили коридоры штаба. После этого ни капитан, ни другие члены нашей группы не обращали на меня особого внимания. Если я чувствовала, что горло сдавливает, а в носу начинает пощипывать, то просто сжимала зубы и терла пол интенсивнее. Что за истерика, в самом деле? Надо было прийти в себя и все обдумать. Однако от одной мысли об этом начинала болеть голова. Я зверски устала. Уборка подвала выжала меня, как одну из половых тряпок, а эмоциональная карусель добила. Когда солнце исчезло за крышей штаба, больше не запуская во двор ни одного своего луча, мы закончили. Никакой тренировки с Микасой я бы точно уже не потянула. Я добрела до нашего стола под деревом и уселась на скамью так, чтобы упираться спиной в столешницу и чувствовать хоть какую-то опору. Немного переведя дух за столом, наша группа наконец разошлась. Должно быть, мы последними отстрелялись со своим вкладом в генеральную уборку. Я одна не успела никуда деться со двора: меня нашла капитан Ханджи, всучила налокотники, необходимые для фиксации Громовых копий, попросила подождать ее здесь и унеслась вглубь штаба по каким-то срочным делам. По-хорошему, мне надо было сходить к себе и переодеться, потому что рубашка насквозь пропотела и пахла соответствующе. Если просто надеть сверху куртку, лучше явно не станет. В конце концов я решила, что отдохну пять минут и займусь этим вопросом. Но как же мне несказанно повезло, что капитан Леви сегодня взял меня в группу. Более действенного способа отвлечься от навязчивых переживаний, чем работа до умопомрачения, я не знала. К алкоголю для этих целей я больше не прибегала. Тут скрывались опасные воспоминания. Вино и нервный срыв когда-то стали моей точкой невозврата в этой истории. Если бы не они, я, наверное, смогла бы оставить Жана одной из глав битвы за Трост, перелистнуть страницу и пойти дальше. Мы бы существовали в статусе надежных товарищей с вероятностью дружбы в обозримом будущем. Нас бы бесспорно устроил такой расклад. Но я взяла и все испортила. Горячие слезы выступили на глазах, дождавшись повода. Я не сдержалась, кратко всхлипнула и уткнулась носом в кулак. Это было нечестно, я не хотела говорить о своих чувствах так, словно они являлись чем-то плохим. Но что если я сама навязалась Жану и заставила его все это испытывать ко мне, воспользовавшись тем, что у него внутри, как и у меня, зияла глубокая рана, которую отчаянно хотелось закрыть? Поэтому он оставался со мной, но безотчетно стремился к Микасе. А мне так хотелось верить в наш исключительный шанс на счастье. Было все равно, сколько оно продлится – я верила в него искренне и без оглядки. Вера толкала меня на безумные поступки, и она же помогала мне жить. Одинокая слезинка скользнула по щеке, и я задрала голову к небу. Его вечерний цвет одновременно и успокаивал, и навевал бескрайнюю тоску. Еще один день подходил к концу. Вылазка неотвратимо приближалась. Чем она для нас обернется? Выживу ли я? Может, Шаганшина – это то самое место, где мне было суждено умереть? Может, мое время пришло? Вернуться домой и умереть. В этом даже был какой-то смысл. А я не понаслышке знала, что такое бессмысленная смерть. Берта, мой самый близкий, чудесный и лучший друг, погибла так внезапно и так беспощадно, что я до сих пор не могла принять это. Вот бы сейчас смотреть на небо Троста вместе и придумывать, на что похожи облака… Я бы ей обо всем рассказала. Она бы меня выслушала и непременно бы обняла. А потом, скорее всего, пошла и прописала бы Жану по лицу. Сквозь слезы я улыбнулась своим мыслям. Ты будешь смеяться и крутить пальцем у виска, Берта, но я загнала себя в очередное болото. И тебя больше нет рядом, чтобы вытащить меня из него. Кто еще, кроме тебя, на это способен? Жан? Я усмехнулась. Определенно – да. Но чем он мог помочь сейчас, когда я увязла в нем самом? «Не надо растворяться в другом человеке. Мертвом или живом». Так сказал мне Жан перед битвой с Бронированным титаном. Проблема состояла в том, что по-другому я не умела. Я растворялась и в мертвых, и в живых, следом переступая черту критической подавленности. Я растворилась в Жане, хотя он никогда об этом не просил. Микаса растворялась в Эрене и в упор не видела Жана, чем его одновременно и бесила, и привлекала. Эрену не нужна была щенячья преданность Микасы, а Жану, видимо, – моя. Но мы дружно продолжали ходить по этому замкнутому кругу. Объяснение напрашивалось одно: мы просто привыкли страдать. Боже, какой редкостный абсурд. Я беспомощным жестом приложила руку ко лбу, зачесав челку назад, всхлипнула и тут же постаралась выровнять дыхание. Подушечки пальцев нащупали под собой длинный, рельефный шрам. Ладонь сама собой сползла к правой щеке, где красовалось еще одно пятно шрама, в порыве стереть его вместе со слезами. В галерее раздался веселый смех, и я обернулась на звук. Это два новобранца прогуливались, наслаждаясь вечером после тяжелой работы. Я могла себе представить, каким приятным он для них сейчас ощущался. Проводив их взглядом, я неожиданно вспомнила, где находилась и что делала. Я поспешно вытерла мокрые глаза, шмыгнула носом, поднялась на ноги и воровато огляделась по сторонам. Я действительно полностью оторвалась от реальности на какое-то время, не замечая ничего вокруг. Хорошо, что капитан Ханджи еще не пришла. Она никогда не отличалась пунктуальностью. Зато вместо нее в арочном проеме я увидела Жана. И он пристально смотрел на меня.