Это новый день. Недопустимо

[Жан]

Вторник

Близилось время обеда, и я не ошибся, когда предположил, что найду Нору возле столовой, раз она сегодня была дежурной. Завернув за угол, я увидел ее в конце коридора вместе с Отто. Они о чем-то мило беседовали. Наверняка договаривались о совместных тренировках по стрельбе. Я двинулся в их сторону, чеканя шаг, и по пути постарался убедить себя в правоте Армина: общительность Норы – это хороший знак. Даже когда Берта была жива, Нора, замкнувшись в их дружбе почти полностью, особо ни с кем не сближалась. Неудивительно, что смерть Рихтер стала таким сильным ударом для нее. Но видеть рядом с ней Отто мне категорически не нравилось. Пока я добирался до них, он ретировался, и Нора наконец повернулась ко мне. Прежде чем я раскрыл рот, она посмотрела вслед Отто и задумчиво произнесла: – Ничего плохого о нем сказать не хочу, но меня немного напрягает его повышенное внимание. Я удивился тому облегчению, что окатило меня с головы до ног. Конечно, Нора не испытывала к нему интереса. Конечно, она сама все прекрасно про него понимала. И разве я сам этого не знал? К чему была эта глупая ревность? – Чтобы пойти в разведчики после встречи с титанами, определенно нужна смелость, – продолжила Нора и скрестила руки на груди. – Он молодец. Но при чем тут я? Я вдруг осознал, что она будто бы оправдывается передо мной, и шагнул к ней ближе. Нам обоим пора было прекращать вести себя глупо. – Как это – «при чем»? Ты же его кумир, – с беззлобной насмешкой ответил я. – Ну да, конечно, – фыркнула Нора. – Если кто тут и авторитет для Отто, то это ты, грозный куратор. Мне кажется, он сбежал, потому что тебя увидел. Она с улыбкой прищурилась и ткнула в меня пальцем. Рассмеявшись, я наклонился к ней. Теперь я во всех деталях мог рассмотреть ее глаза цвета крепкого чая, несколько мелких веснушек на переносице и пару шрамов, принесенных с вылазок. Ко мне вернулось то чувство, с которым я чуть ли не летел сюда, и захватило меня. Пусть Отто идет ко всем чертям. Но я не успел ничего сделать – она внезапно отпрянула. Я нахмурился, почувствовав, как сердце дрогнуло в груди. Позади я услышал шаги и голоса и увидел, что Нора смотрит за мое плечо. Конни и Армин направлялись к нам в компании Микасы, которая, как и они, была в полном боевом обмундировании. Видимо, устраивала себе дополнительные тренировки. – Мы случайно встретили Микасу и вместе идем сдавать УПМ, – зачем-то пояснил Конни, стоило им поравняться с нами. – Чýдно, – обронил я. – Я вас догоню. – Жан, ты же не забыл про ночное дежурство? – ровным голосом спросила Микаса. – Надеюсь, ты не опоздаешь. – Да разве такое забудешь? – отозвался я. – Обещаю прийти даже раньше тебя. Конни и Армин старательно делали вид, что ничего особенного в нашем общении с Норой до их появления они не заметили, а Микасе просто было все равно. Вот и замечательно. Когда они ушли, я вновь посмотрел на Нору, которая почему-то упорно отводила взгляд. Что случилось? Она что, испугалась? Мне казалось, что вчера в приюте мы преодолели момент со стеснением. Тогда она, забывшись во время разговора, схватила меня за руку, тут же отпрыгнула назад и начала извиняться. Для меня, конечно, ощутить ее прикосновение было неожиданно, но против я ничего не имел. Как выяснилось, она тоже. И после этого мы гуляли под руку на глазах у тех же Конни, Армина, Микасы и остальных. Так что за проблема возникла сейчас? – Мне надо идти, – пробормотала Нора с таким лицом, словно мечтала поскорее сбежать. – Дежурство, сам знаешь. А может быть, она была не так уж и не права. В конце концов, одно дело – проявлять чувства, находясь фактически в увольнительном, на виду старых товарищей, и совсем другое – на службе в штабе Легиона. Однако под ложечкой все равно предательски засосало.

***

Что-то все же было не в порядке. И меня беспокоил не сам этот факт, а то, что Нора предпочитала отмалчиваться и избегать меня. На обеде она снова села поодаль и, поев чуть ли не быстрее Саши, отправилась на кухню с намерением «подготовить фронт работ, чтобы быстрее начать и быстрее закончить». У меня образовалась масса вариантов, объясняющих ее поведение, и я хотел все выяснить, поэтому недолго думая решил остаться ей помогать. Вспомнился вечер после ее выписки. Нора временами казалась отстраненной и напряженной, чему я не сразу придал значение, а сейчас подумал, что за те дни, что у меня не получалось выбраться к ней в госпиталь, всякое могло произойти. Я вылез из-за стола раньше обычного, вызвав удивление своих товарищей, и понес опустевшую посуду на кухню. Обед был далек от завершения – Норе определенно не стоило так торопиться. Я миновал первое кухонное помещение, где готовили еду, и прошел дальше – на звук постукивающей посуды и плеска воды. Тут было меньше места, потому что на столах и тумбах громоздились кастрюли, тарелки и кружки, но пространства вполне хватало для четырех-пяти человек. Однако, кроме Норы, пока никого больше не наблюдалось. Она, сняв куртку, сидела на стуле прямо по центру комнаты так, чтобы дотягиваться и до стола с грязной посудой, и до деревянной решетки-этажерки, на которой сохла чистая. Вокруг Норы на табуретках стояли тазы с водой, над одним из которых она склонилась, ополаскивая в нем тарелку. Наверняка сама набирала, нагревала и тащила сюда всю эту воду, потому что выглядела она крайне утомленно, когда откинулась на спинку стула, поставила тарелку на сушилку и повела плечами. Это было мгновение, одно из миллиардов, но оно вспыхнуло ярче и тянулось дольше, чем любое другое. Ее скользнувший по комнате отрешенный взгляд. Взлохмаченная челка, которую она сдвинула в сторону, проведя рукой по лбу. Оголенные предплечья, ведь ей пришлось засучить рукава белой рубашки, чтобы они не намокли. Запястья с выступающими косточками и мокрые, покрасневшие ладони. Вода капала с них, оставляя следы на брюках, которые должен был прикрывать фартук, но Нора подняла его к поясу, чтобы удобнее было разместить таз с водой между широко разведенных ног. Я врос в пол и потерял связь с телом. Последним, что я почувствовал, стало ощущение сжавшейся в груди пружины. Вся эта картина почему-то пробрала меня. Небрежная поза, растрепанные волосы и этот чертов таз с водой. Вдруг Нора испуганно дернулась, и сначала я почувствовал себя свидетелем чего-то запретного, а потом осознал, что она поняла, кого видит перед собой. Вспышка угасла. Нора подобралась на стуле, ее взгляд стал удивленным и растерянным. Я же ощутил смущение, ошпарившее лицо и горло, и мне захотелось сбежать вместе с тарелкой и кружкой, в которые я вцепился пальцами. Но я осадил себя силой раздражения из-за собственной реакции. Да, мне нравится, как выглядит Нора. Она мне в принципе нравится. Ничего предосудительного в этом не было. Конечно, возникали вопросы к тому, что меня вогнали в ступор какие-то мелочи, но роли это не играло. – Ты мог оставить это на столе для грязной посуды в зале, – сказала Нора и протянула руку к моей тарелке. – Давай. Передав ей свою посуду, я развернулся к стене, где висели фартуки, щетки и тряпки. Мои щеки по-прежнему коварно горели. Твою мать. Я же пришел не просто так. Я сбросил куртку и повесил ее на крючок, с которого предварительно снял фартук. Накинул его на шею, затянул завязки на пояснице и принялся закатывать рукава рубашки, повернувшись к Норе. Она наблюдала за мной со смесью шока и недоверчивого восторга. Ей редко когда удавалось скрывать свои эмоции, поэтому она удачно отвлекла мое внимание на них. – Что? – усмехнулся я и приподнял брови. – Ты это серьезно? – Абсолютно, – я подхватил свободную табуретку и уселся напротив Норы и ее многочисленных тазов с водой. – Я ненавижу мыть посуду, так что могу представить, как тебе это уже осточертело. – А вот и нет, – она пожала плечами и погрузила руки в воду, берясь за очередную тарелку. – Мне никогда не было в тягость мыть посуду. Наоборот, меня это всегда успокаивало. – То есть сейчас тебе нужно успокоиться? – я ухватился за эту фразу. Нора еле заметно вздрогнула, а я понял, что попал в точку. Мне не понравилось то выражение, что пробежало по ее лицу. – Так ты решил помочь мне? – перевела тему она. – Не совсем. Я решил побыть вместе с тобой. Я надеялся, что мои слова возымеют тот эффект, на который я рассчитывал, и Нора ответит на мою честность своей. Она улыбнулась и слегка покраснела, и у меня язык не повернулся с ходу задать терзающий вопрос: «Что с тобой происходит?». Мы довольно легко сработались, и мытье посуды перестало казаться такой уж адской мукой, хотя число грязных тарелок, кружек и вилок росло с каждой минутой. Объявились напарники Норы и активно взялись за свои обязанности, которые, похоже, они заранее поделили, поэтому никто к нам не лез. Я носил туда-сюда тазы, грел воду и вскоре стал выглядеть так же устало, мокро и взъерошенно, как и Нора. Мы мало разговаривали. Периодически я рассматривал ее, и в какой-то момент мы столкнулись взглядами. Она следила за моими действиями как-то тоскливо и печально, чем вынудила вновь сесть напротив. Нас окружали штабеля посуды, укрывая от любопытных глаз. – Что-то не так? – спросил наконец я. Нора мыльной рукой заправила за ухо прядь волос и опустила глаза. – Нет, все нормально. Я втянул в себя воздух и нахмурился. Я не горел желанием наступать себе на горло и расспрашивать дальше, раз она с упрямством титана отказывалась говорить сама, но в то же время я должен был добиться правды и конкретики. Пока я молча разбирался с этим противоречием, Нора наморщилась и спрятала лицо в ладонях. – Ты чего? – напрягся я. – Прости, – глухо сказала она, – все это так нечестно. – Что именно? Нора провела мокрыми руками по волосам, шмыгнула носом и посмотрела в потолок. – Просто… ты помогаешь мне совсем как Берта. Она всегда оставалась со мной на моих отработках… Иногда я думаю: а не пытаюсь ли я заменить ее и зацепиться за кого-то другого? Она зажмурилась, а я уперся локтями в колени, сцепил в замок пальцы и замер. Вот, значит, оно как. Дело не во мне. Дело опять в Рихтер. Я никак не ожидал, что Нора на полном серьезе допускает такие мысли и как будто ищет способ подменить понятия.  – Это за меня, что ли, цепляешься? – безрадостно хмыкнул я. – Прости, – почти прошептала она. Ее «прости», которое, судя по ее виду, она готова была повторить еще не раз, напомнило мне о том дне, когда я пришел к ней в госпиталь после столкновения с Райнером и Бертольдом. Я пытался объяснить ей свои чувства, а она думала, что я ее обвиняю. Я боялся, что она отстранится от меня, но собственноручно подводил ее к этому, проверял, не передумает ли она. Однако она не колеблясь разрешила мой внутренний конфликт вместо меня, и все пошло как пошло. А сейчас я смотрел на нее, и она казалась мне намного более уязвимой, чем когда лежала в госпитале с ранениями. Ей нужно было утешение, нужна была поддержка, но я не умел ее оказывать. Я мог объяснять, убеждать, отрезвлять, встряхивать, а еще улавливать, когда все это становилось неуместным. В голову не лезло ничего из того, что обычно было принято говорить в такие моменты, и я начинал злиться и на себя, и на ситуацию в целом. – Если ты помнишь, мы плотно общались еще до смерти Берты, – я выделял каждое слово. – И было не похоже, чтобы мы собирались прекращать. Так что она тут ни при чем. Вышло не очень поддерживающе, и Норе мои слова не особо помогли – она оставалась такой же закрытой. У меня возник порыв взять ее за руку, но Нора как специально занялась новой тарелкой, старательно оттирая с нее жирные пятна. Что я еще мог сделать? И обязан ли я был вообще что-то делать? Что творилось у нее в голове? Зачем ей нужно было себя изводить? Я выпрямился и ощутил тяжесть в груди. Честно говоря, если уж кто и пытался кого-то кем-то заменить, то это был я. Но не теперь. Не после всего. Нора выглядела возмутительно беззащитной перед моими высказываниями. Хотя и я далеко не ушел. Достаточно было вспомнить одну на двоих крышу под серым небом Троста, нашу первую неделю в статусе разведчиков, пьянку на ночном дежурстве, многочисленные воссоединения в госпитале и все разговоры последних месяцев. Бессмысленно было отрицать, что мы оказывали друг на друга влияние. Мы тянулись за ним снова и снова не потому, что без остановки подбадривали друг друга и рассыпались в словах одобрения. Мы просто говорили о себе и своих переживаниях, как последние эгоисты. Наверное, в этом и крылся весь секрет. – Надеюсь, ты сейчас ни перед кем себя не винишь? – проговорил я, и Нора тут же прекратила тереть тарелку. – Помнишь, я как-то сказал тебе, что привык на всех подряд вешать ярлыки? Для тебя у меня их было несколько. Например, «женская версия Марко». Чем это было, если не попыткой увидеть его в тебе? Во время битвы за Трост вы прям-таки спелись, наперебой вешая мне лапшу на уши про лидерство и благодарность, так что ты сама напросилась, – я выдавил из себя усмешку, наблюдая, как лопаются мыльные пузыри на поверхности воды. – Когда я это осознал, то просто оставил все как есть. Но на самом деле невозможно заменить одних людей другими. Ты никогда не получишь точную копию и рано или поздно разочаруешься. Или вовремя увидишь и оценишь рядом с собой другого человека. Я не Берта, а ты не Марко. И если бы мы не понимали этого, мы бы сейчас обсуждали совсем другие вещи. Сумасшедший никогда не назовет себя сумасшедшим, знаешь ли. Нора смотрела на меня настороженно и пронзительно. Следовало признать, что иногда очень сложно говорить о чем-то и на что-то решаться. В отношении Норы это происходило со мной все чаще. Чем больше мы общались, тем труднее мне было высказываться прямо и честно. Потому что примешивалось ожидание реакции, которая могла все моментально разрушить. Еще одно противоречие. Спустя пару секунд Нора прикрыла глаза, улыбнулась и покачала головой, стряхивая с рук воду. Когда она вновь посмотрела на меня, ее карие глаза лучились из-под завивающихся от влаги волос, и она в очередной раз пригвоздила меня к месту. – Ты прав. Твою же мать. Как моей ничем не примечательной сокурснице Норе Рутс удалось превратиться в человека, который переворачивал все вверх дном и неизменно обезоруживал меня? – Иногда мне кажется, – произнесла она, склонив голову к плечу, – что при всей своей уверенности и прямолинейности ты не представляешь, как много ты на самом деле можешь и как сильно воздействуешь на людей. На меня. Чего только одни твои ораторские способности стоят. Если бы в тот миг суетящиеся вокруг нас дежурные не грохнули стопку кастрюль на стол и не напомнили о себе, я устремился бы навстречу Норе. Не посмотрел бы ни на тазы с водой, ни на табуретки, ни на горы посуды. Пусть все это оказалось бы на полу и разлетелось бы по сторонам – наплевать. «Будь для меня исключительно версией Жана, хорошо?» – всплыло в памяти мягким отзвуком. Как же дико, просто до белого каления, Нора бесила меня тем, что позволяла себе думать, что происходящее между нами – это жалкий заменитель чего-либо. Тем временем она буквально препарировала меня взглядом. Я не оставался в долгу и тоже смотрел на нее в упор. Ее смущение и зажатость куда-то испарились. Она была серьезна и, бьюсь об заклад, опять задумала залезть мне в душу. Да пожалуйста, сколько угодно. – Ты изменился. Дыхание застряло в горле. Это была проклятая фраза для всех нас, и я до жути не хотел иметь с ней ничего общего.  – И я изменилась, – Нора подалась вперед и принялась выводить кончиками пальцев зигзаги на воде. – Это так просто и очевидно. Например, до вчерашнего разговора с Хисторией в приюте мне было сложно перестроиться и перестать называть ее Кристой. Куда уж там – увидеть в ней королеву. А когда мы встретились, то сразу стало понятно, что не нужно никому ничего объяснять и доказывать. Мы изменились, хотя никто из нас не просил таких перемен. Но знаешь, Хистория права. Она сказала мне, что единственное, что нам остается – это замечать в переменах не только печальное, – Нора тепло улыбнулась и подняла взгляд. – Наша подруга стала целой королевой, а я обнаружила, что, помимо Берты, меня окружает еще столько замечательных людей. Например, ты. Разве это плохо? И мы с Марко не зря тогда спелись на твой счет. Нора улыбалась мне и говорила правильные, прекрасные вещи, которые можно было печатать на листовках и сбрасывать с вершины стены на городские улицы, чтобы вселить в человечество веру в лучшее. Но я не чувствовал в себе связи с человечеством. Я изменился? И в этом можно было найти что-то хорошее? Я замечательный человек? – Да, у Марко с тобой точно получился бы отличный тандем. Лучше, чем у него был со мной. Ведь я никогда не называл его другом, даже в своих мыслях. Пока он не погиб. Я буквально вырвал из себя это признание, и теперь оно лежало как что-то огромное и безобразное прямо перед нами. Марко научил меня многому, но ничего из того, что я теперь умел благодаря ему, он не застал. Я тоже не просил всех этих перемен и лучше бы никогда не менялся. Неожиданно я почувствовал влажное и прохладное, но нежное прикосновение к рукам. Нора взяла их в свои, успокаивающе поглаживая большими пальцами тыльные стороны моих ладоней, размазывая по ним капли воды, и я сглотнул. – Со стороны виднее, Жан. Я никогда не сомневалась, что вы с Марко лучшие друзья. И он тоже не сомневался, иначе вел бы себя по-другому. Он же всегда был очень чутким по отношению к другим. Нора улыбнулась воспоминаниям, которые полоснули по сердцу, и с настойчивостью сжала мои руки. – Если бы не ты, я никогда бы не поняла ни про себя, ни про других массу важных вещей. Мы оба виним себя не заслуженно. Если бы ты только знала… Этот уникальный стиль поддержки Норы через прикосновения добивал меня и в то же время удерживал на плаву. Я сам ощущал возрастающую с каждым днем потребность касаться ее – держаться за нее. Сражаясь с ее терзаниями и эмоциями, я подошел слишком близко к собственным, задвинутым куда подальше. Я ни разу не замечательный человек. Хотя бы потому, что требовал от Норы честности, а сам скрывал от нее кое-что намного хуже, чем все вместе взятые грехи того Жана Кирштайна, которого она знала два месяца назад. Нора продолжала гладить костяшки моих пальцев, как будто размышляла о чем-то своем. А если она догадается? Или кто-то скажет ей? Тот же Отто, например? – Ты знаешь, что по ним можно количество дней в месяцах проверять? – она спокойно и ласково заглянула мне в глаза, и я отрицательно мотнул головой. – Костяшка – 31 день. Ямка – 30 дней. Меня папа научил. Он называл меня ноябринкой, потому что у меня день рождения в ноябре, и я сразу запомнила, где он находится. Вот, – она начала считать костяшки и перечислять месяцы. – Смотри, а апрель и ноябрь расположены зеркально. Ее взгляд засветился от этого совпадения. Как я мог рассказать ей обо всем, что сделал? И тут же потерять последнего незапятнанного человека в моем окружении? Не отпуская меня, она вкрадчиво сказала: – Знаешь, а ведь в детстве мы вполне могли пересекаться в Тросте и не обратить друг на друга никакого внимания. Просто пройти мимо, а может, даже подумать друг о друге что-то, чего уже никогда не вспомним. Это так странно и удивительно, правда? «Только не говори мне ничего про судьбу», – мог бы ответить я. Но я просто молча разглядывал ее. Надо было немедленно возвращаться к работе, чтобы восстановить самообладание. Однако Нора скользнула пальцами по моим запястьям к предплечьям, приподнялась со стула и потянулась вперед, чтобы поцеловать меня, и я не предпринял ни одной попытки пошевелиться и остановить ее. – Так, и что тут у вас происходит? – раздался голос, который мы оба никак не ожидали услышать. Нора не успела воплотить свои планы в жизнь, так что ее действия все еще могли быть поняты как-то по-другому. Что было, безусловно, замечательно, потому что над нами стоял капитан Леви. Надо было отдать нам должное: мы не потеряли лица и встали перед ним, как полагалось. – Вольно, – сказал он. – Нора, продолжай мыть и не отвлекайся. После завтрака твой результат за то же время был лучше. Капитан Леви крайне строго относился к исполнению своих приказов, особенно если они касались чистоты. Нора резво занялась позабытыми тарелками, но по ее лицу было видно, что проверки капитана ей не сильно нравились. – Жан, а ты не жди, что эта инициатива снимет с тебя ночное дежурство. – Даже не думал, сэр. – Тогда работайте дальше. Я в самом деле и думать забыл про ночное дежурство, отчеты и бессонницу, от которой я с помощью всего этого пытался сбежать. Зато теперь разом вспомнил. Когда капитан ушел, я мельком взглянул на Нору, и у меня сложилось стойкое впечатление, что события последних тридцати минут мне привиделись. Потому что она вернулась в то состояние, которое привело меня сюда и вынудило распотрошить потаенные страхи. Что-то по-прежнему было не в порядке.