Туман в воздухе и Песнь духа

— Эй, Хев, я возьму твой ноутбук? Хё сидел в гостиной, окруженный нитями, бисером, камнями и проволокой, как сорока в гнезде, и тонкими пальцами творил ювелирное волшебство. Как-то так и получалась его квартплата. Его украшения не блещут большой ценой, но зато многим нравятся. Умеет он найти подход к людям, этого не отнять: каждому может сделать что-нибудь по душе. Сейчас у него на руках изящной резьбы кольцо — вполне возможно, что дамское, хотя он меряет на собственные пальцы, прикидывая некие одному ему известные параметры. Когда у него нет настроения на бусики-подвески, продает статьи в исторические журналы. Довольно недурственные статьи. А когда мы встретились, подрабатывал на самолете в качестве врачебной помощи. Столько талантов без официального образования — магия похлеще, чем врожденная. — Конечно, — он поднял глаза, протягивая мне легкий, почти невесомый прямоугольник портативного компьютера в цветастом чехле. — А что случилось с твоим? — Непредвиденная авария, — неохотно признался я и устроился с ноутбуком в кресле, ближе к окну. Как оказалось, чай на клавиатуру я пролил еще ночью, задев кружку ногой. Контору ремонта и, заодно, новый ноутбук, если первый вариант безнадежен, я и собирался подобрать. После вчерашней получки проблем с этим не было, но за старенькую технику было обидно. Было раннее утро; пасмурный день за окном вселял в меня надежду, а в квартире было тихо и тепло. Хёва совсем неслышно шелестел проволокой, я — щелкал клавиатурой. Оказалось, мастерская есть буквально в двух дворах от нашего, значит, попытать удачу я смогу. В правом верхнем углу высветилось уведомление от какой-то соцсети: «Кохра! Помнишь, я решил покопаться в архивах…» — Хё! Тебе тут что-то пишут. — Мне? Послышалось шуршание, потом — звон бисера об пол. Рыжий перецепился о плед, но всё-таки склонил голову к экрану относительно целой. — Да, действительно. — Бери, я уже закончил с ним. Оставив Хёву наедине с виртуальным миром, я натянул на себя джинсы, накинул куртку, и взяв коматозный ноут под мышку, побрел в ремонт.

***

Ноут пришлось оставить у незнакомого компьютерщика, чья коморка мало чем отличалась от моей души: маленькая, сумрачная, пропахшая никотином. Но прогнозы от него были хорошие. Хёву я застал на кухне, скорбно доедающим кусок сырного пирога. Скорбно. — Чего это ты? Хё вздохнул: — Что движет человеком, когда он берет себе что-то, что ему не нравится, в надежде, что в этот раз что-то изменится? — Тебе же не нравится эта ягода, чего ты еще ожидал, — я отодвинул от него тарелку и, взяв себе чистую вилку, принялся доедать злосчастный десерт. Черные ягоды как один из компонентов меня вполне устраивал. Как раз потянуло на сладкое. Рыжий не возражал. — Я решил дать ей шанс, — он отложил вилку и решил заварить нам чай. — Тебя не мог расстроить паршивый кусок творога с тестом. — Я не расстроен, — зазвенели кружки. — Помнишь, мне написали? — Да. — Это был мой старый знакомый. Его однажды очень заинтересовала моя метка, и он обязался перед самим собой и всем светом, что найдет хоть что-то, с нею связанное. — И как? Нашел? — Да. Еще на прошлой неделе, но никак не мог написать. — И что же это? Он опустился напротив, стукнув донцами кружек о стол. Вид у него был и правда скорее задумчивый, чем печальный. — Надпись. Упоминание в контексте именного значения, где-то в наземной части материка. — Нашего материка? — Конечно. — Нетипичная письменность для здешнего народа. — Да, потому найти её было проще. — Так ты…хотел бы увидеть это место? Рыжий пожал плечами. — Мне интересно, только и всего. Хочешь со мной? Предложение было спонтанным, но я как будто ждал его. Сам не знаю, почему. Возможно, всё дело в том, каким всегда был Хё. Ни людей, ни магов вроде него я никогда не встречал. Почему бы хоть не разобраться с тем, откуда берутся исключения из правил?.. — Почему бы и нет. — Тогда, закажешь билеты. У меня плохо со всем этим. — Ого. Это далеко? — Поездом, думаю, доедем.

***

Нам досталось пустое купе — кроме нас двоих там не было никого. Да и в целом вагон полнился десятком человек, состоявших из бабушек, женщин с детьми и полу-живого вида работяг. Я вполне мог понять других людей — по этому маршруту и в туристическое время особо желающих не находилось, а ранней, в середину июля начавшейся осенью сюда и вовсе было нечего ехать. Не то чтобы пригорные поселки были гиблым местом, но далеко, долго и бессмысленно. Разве что проведать праотцов, повидать лоно рода. Но таких было мало. Мы, видимо, попали в их число. — Смотри, машина проехала. Неужели и в такой страшной черноте — есть куда ехать? Желание стянуть Хё с его верхней полки всё-таки не достигло пика. Во всем поезде давным-давно отключили свет, и только за окном время от времени мелькали то фонари, то — совсем уж редко — смазанный росчерк фар. Населенные пункты тоже спали, а крупных городов с вечными огнями тут и не было никогда. — Мы тоже едем. — Мы спим. — Ты нет. И я уже тоже нет. За окном смазанными серыми пятнами мелькали деревья, растущие вдоль дороги, и иногда стучали в стекло наглыми ветвями. Хёва притих, и я вскоре снова заснул. Рыжий, наверное, лежал безсонно еще долго, потому что утром перед высадкой разбудить его удалось только чудом. — На вокзале нельзя курить. — Все курят… Окурок полетел на шпалы, к сотке своих почивших братьев. У Хё в полупустом рюкзаке болтались несколько его невесомых кофт, термос с имбирным чаем, пушистое банное полотенце и зубная щетка; я упрямо стучал по колдобистой брусчатке маленьким чемоданом из ручной клади. Наш полу-бодрый шаг привлек трогательную, сухонькую бабку, которая, горестно покачав головой на совсем уж несчастного рыжего, и сочувственно поцокав моим мешкам под глазами тут же предложила нам свой дом для временного жилья. Всё таки, Хев сказал, что мы в этих краях совсем ненадолго. По дороге к бревенчатой избушке, я мысленно порадовался тому, что сменил маску на высокую горловину свитера, и немного более явно огорчился, что вообще согласился на поездку. Поселок почти вымер; в нем всё было серо и безветренно, и ничто не тревожило немногочисленных жильцов этого места. — Прости, — шепнул Хё, когда старушка оставила нас обживать выделенную комнату, — Мы совсем скоро вернемся в город. — Переживу как-нибудь, балда, — беззлобно скрежетнул зубами я, переплетая волосы в хвост. Жаль что нельзя, как сказочному вампиру, поживится кроликом или бродячим псом. Сидеть на энергетической диете довольно проблематично в глухих деревнях и маленьких поселках. Тем более, на диете из живой человечей крови. По выражению лица рыжего я понял, что если я совсем не переживу такой голодовки, кой-какая пища мне всё же достанется.

***

Пустошь, однотипно разлезшаяся по окрестным пейзажам, сменилась перелеском, затем — давно заброшенными полями, высокой травой достигая пояса, и даже плеч. Дальше — горы, но здесь-то, у земли, раньше жили люди; только очень давно. Среди трав я видел знакомые очертания зарниц-цветка, мяты, волховицы. Одичавшие, почти не похожие на себя. Призраки былых времен. — Там будет тропинка, — я захлопнул дверь дряхлого автомобиля, который нам любезно одолжил кто-то из местных, и скептически посмотрел на своего спутника. — И она не заросла за всё это время? — Увидишь. Мы ступили за стену травы. И я увидел. На сероватой земле, змеившейся через поле сброшенной полозьей шкурой, ничего не могло расти. Она была будто прожжена до самой сути: не только эта земля, но и всё то, чем она когда-либо была; словно сама смерть прошла по этому пути, оставляя след. — Идем, — просто сказал он, и мы двинулись в глубь разнотравного моря. Мы шли молча, и только ветер гудел в ушах, шелестел травами; легкие волосы Хёвы трепало из стороны в сторону, и казалось, голова его охвачена зыбким пламенем. Тропа вовсе не вела к концу этого моря; она всего-то привела нас к цели. Рыжий застыл, не дав мне возможности разрушить эту тишину раньше, чем было нужно. Камень был самый обычный — валун, мне до колена, небтесанный, он порос мхом и лишайником, осел в землю. Трава надежно укрыла его от посторонних глаз, верным сторожем объяв с трех сторон, оставив лишь тонкий зазор для тропки. Надпись осталась. Видимая, различимая — было нетрудно узнать знакомую вязь слов, вытравленных на шее у Хёвы, под кадыком. Он долго смотрел на слова, не отвода взгляд. Казалось, он делает то же, что создателе тропы: проникает в суть, словно не замечая границ материального. Волосы и ветер закрыли от меня его лицо и всё, что я мог понять — оно серьезно. Казалось, прошли века, пока я осмелился нарушить молчание. — Что там написано? Он медленно, как в трансе, склонил голову, опустился на колени. Провел тонкой рукой по резным впадинам в камне. — «Туман над холодной рекой, что ты принесла. Сумев укротить пламя, и не сумев остаться» — Без имени? — Зачем?.. Тот, кто писал это, знал, о ком идет речь. Для остальных же это знание совсем не обызательно. Молчание стало бы для меня блаженством в тот миг; здесь не хотелось больше ни думать, ни существовать, только слушать гул трав в бесконечном поле, подставлять непокрытую голову ветру и дышать. Так жадно, как никогда. Еще один глупый вопрос не сорвался с моих губ, но он ухватил его так легко, словно делал это всегда. — Здесь нет ни плоти, ни кости, если ты об этом, — он поднялся, отряхнул колени от серой пыли, — Это место погребольного костра, и только. Что ж, едем домой? — Где твои ботинки? — Натерли. — И ты их просто снял? — Да. Уже в машине я полунасильно вручил ему плед, и оставил молчать, повернувшись к окну. Накрапал мелкий дождик. Я понимал его. В такой момент, я бы тоже не хотел, чтобы кто-то видел моё лицо. На полпути разразилась гроза, и мы свернули к обочине. Уже стемнело, мы разложили сидения, и решили переждать непогоду в машине. И скорее всего, переночевать. — Втянул тебя в это, — Хё усмехнулся, — прости. Наверное, зря это всё. — Не неси ерунды. Я сам согласился, в конце концов. — Да-да. Он нашарил мою руку в темноте, и крепко сжал в своей, наполняя пространство этой жизни почти неосязаемым теплом. Хотелось возразить, или вырвать ладонь из этих цепких пальцев, но в какой-то момент я понял, что это нужно, возможно, совсем не мне.