Не уметь извиняться

      Наваждение какое-то. Ему уже третий раз снился Джоске. Лица он не видел, но и во сне не было сомнений, кто это. Даже после долгого перерыва он не мог не узнавать удерживающие его за пояс руки, твердый горячий член, который он принимает в себя и хочет ощущать внутри так долго, сколько сможет продержаться. Ему в третий раз снится, как Хигашиката берет его сзади, уложив животом на кухонный стол, движется быстро и размашисто, выбивая воздух из легких, заставляя срывать голос в криках и мольбах не останавливаться. Еще. Еще. Быстрее, глубже.       Да твою же мать.       За что ему это все?       Паршивее самого факта этих повторяющихся снов было только то, что разбудил его на сей раз звонок от их главного героя.       — Йо! Чего так долго не отвечаешь? Ты там дрочишь, что ли?       — Никогда. Я выбираю сублимацию. – Раздраженно пробормотал Рохан, прижимая трубку плечом и растирая виски.       Итак, у него есть слишком громкий голос и глупые шутки Джоске, гудящая головная боль и только усилившаяся после дневного сна разбитость. Впечатляюще. После недолгих раздумий он улегся обратно на диван и почувствовал, что снова проваливается в сон.       — Я все еще могу приходить к тебе, когда захочу, или уже успел провиниться?       — Ты любишь кабачки, Джоске?       — Да я их ненавижу! — с жаром откликнулся Хигашиката. — С чего ты вообще спрашиваешь меня о кабачках?       Действительно. Какого хрена он только что это спросил…? Ах да. Кухня…       — Ты спишь что ли? Ну, тогда в другой раз…       — Эй-эй! Не клади трубку!       Почему бы ее не положить? Что он должен теперь сказать? «На самом деле мне очень, очень нравится тратить на тебя время, нравятся твои глупые шутки, нравится наблюдать за тобой и нравится цвет твоих глаз — не просто голубой, а морозно-синий, как у неба в первые недели зимы, и нравится то, как ты на меня смотришь, когда думаешь, что я не замечаю. Я всегда выпроваживал тебя домой до темноты и никогда не пускал в свою спальню, но хотел, чтобы ты хоть раз остался на ночь. Я скучаю по тебе, я хочу тебя, ты — моя вредная привычка, от которой никак не избавиться. Я так жалок».       — Ты нужен мне… — «Какого черта я несу…?». — На кухне.              *              По всему выходило, что Рохан окончательно ебанулся. Кабачки? Кухня? Передумал быть мангакой, захотел стать бессмертным поваром?       — Какой кабачковый рак случился в твоей голове? — вместо приветствия спросил Джоске, занося пару пакетов в прихожую. — Ты точно в порядке?       — Я всего лишь подумал, что будет полезно попробовать заняться тем, чего я никогда не делаю.       Звучало совершенно неубедительно.       — Кулинарией?       — А почему нет? — вскинулся Рохан. — Ты что, так уверен, что я с этим не справлюсь?       — Если ты пытаешься сейчас найти оправдание тому помешательству под влиянием кабачковых метастазов…       — Ничего я не пытаюсь найти! Ты меня уже бесишь, Хигашиката Джоске. И что это ты здесь натащил?       — Ты же знаешь: единственное, что я хотел бы с тобой приготовить — это кремовый пирог, — Джоске подмигнул не успевшему возмутиться художнику. — Так что здесь всякие сливки и бисквит. Если честно, сначала я подумал было, что на этот раз ты «уронил» кухню…       — Заткнись.       Джоске не находит никакого убедительного объяснения тому, что не хочет прямо сейчас развернуться и уйти. Относит пакеты на кухню, раскладывает на столе продукты, понятия не имея, что с ними делать, молча смотрит на Рохана в ожидании дальнейших указаний. У того как будто потерянный и от этого странно милый вид, и подростку стоит немалых усилий сохранить их дурацкую полутораметровую дистанцию.       — У меня есть условие, — сообщает Хигашиката. — Сегодня я занимаюсь любой ерундой, какую ты придумаешь, но завтра твоя очередь заниматься ерундой, которую придумаю я. Все честно?       К его удивлению, Рохан не возражал, лишь вяло кивнул, продолжая пребывать в каком-то оглушенном состоянии. Особой пользы от него ждать не приходилось, и Джоске порадовался тому, что предпочел потратиться на готовый бисквит, а не приближаться лишний раз к духовке.       — Ты так и будешь просто стоять и смотреть, как я страдаю, да?       — Всегда рад помочь, — зевнул Рохан, садясь в стороне от стола и водружая ноги на свободный табурет. — И смотри, не заляпай здесь все: убирать тоже тебе, раз уж сегодня день моих распоряжений. Хочешь фартушек? Нет? А косынку?..       — Если ты сегодня расфрантишь меня в фартушек, завтра будешь целый день в наряде горничной, — Джоске угрожающе наставил на него венчик. — Было бы миленько, между прочим.       — Нисколько. В отличие от женщин, мужчины в одежде противоположного пола выглядят не более чем нелепо.       — Да брось! Твои ножки просто созданы для чулок.       — Твои представления о форме прислуги базируются исключительно на просмотре хентая? Ну да, чего еще можно было от тебя ожидать, — фыркнул мангака.       — С твоими познаниями тягаться и не пытаюсь. «Куда мне до нее, она была в Париже…» — принялся напевать себе под нос школьник, обреченно добавляя ванильный сахар в отвратительную на вид массу из яиц и сливок.       Рохан сидит на своем господском месте, изредка вставляя замечания на тему «ты все делаешь не так», утомленно вздыхая и не делая ничего полезного.       — Я ослышался, или ты говорил, будто хочешь попробовать заняться чем-то новым? Сейчас ты делаешь ровно то же, что и всегда — эксплуатируешь людей и действуешь мне на нервы. Может, хотя бы размешаешь эту жижу, пока я займусь шоколадом?       Мангака молча принял из его рук миску, забыв напомнить о вторжении в личное пространство, и начал сосредоточенно помешивать ее содержимое, больше не поднимая глаз на занятого растапливанием будущей глазури Джоске.       Все ускоряющееся ритмичное постукивание венчика, нарушающее вязкую тишину между ними. Мучительно медленно поддающиеся теплу куски шоколада в кастрюльке.       — Даже шоколад уже почти растаял, а ты все еще вредничаешь, — школьник опустился на одно колено и попытался поймать его взгляд. Выглядевший до этого целиком поглощенным своим делом Рохан останавливается, стирает пальцем каплю крема со стенки миски, но ничего не говорит. — Как получается?       Джоске мягко ловит его руку и не встречает сопротивления. Слизывает приторный белый крем, берет палец в рот, медленно обводя языком каждую фалангу, посасывает. Неотрывно смотрит в глаза, видит, как на щеках художника расцветает густой румянец. Вот теперь действительно сладко.       — И… как оно? — едва слышный севший голос.       Хигашиката видит, что Рохан не может оторвать взгляд от его губ, даже когда он в последний раз облизывает пропитавшуюся сливочным ароматом кожу и отпускает безвольную кисть.       — Попробуй сам, — Джоске слегка тянет его вниз, приближается, ловя каждый выдох, каждый золотистый всполох на качнувшихся сережках и отражение солнца в его глазах. Рохан податливо склоняется к парню. Замирает в доле секунды от поцелуя.       — Даже с этим справиться не можешь. Ты такой никчемный, Хигашиката! — Он резко выпрямляется, слизывает немного крема с венчика: — У нас тут слишком много ванили.       — Хочешь добавить корицы? — смеется Джоске.       — Пожалуй, нет. — Рохан морщится. — А ты чего хочешь?       — Кроме чулок?... Дай-ка подумать… Хочу тебе отсосать.       — О, господи, нет! Джоске! Это же мерзко!              — Вообще-то есть еще кое-что, чего я обычно не делаю…       — Не извиняешься? Не помогаешь ближнему? Не…       — Не пью алкоголь. — Прервал поток предположений Рохан, выуживая из холодильника пару бутылок шампанского. — Так что сегодня мы с тобой выпьем.       — Подожди-ка! Разве не ты постоянно напоминаешь, что я несовершеннолетний? Мне еще нельзя пить!       — Так и быть, не стану вызывать полицию. — Кишибе пожал плечами и принялся откупоривать первую бутыль. — Сегодня же день моих распоряжений, не забыл?       — А как я приду домой пьяным? Ты об этом подумал вообще?       — Не моя проблема. — Мангака разлил шампанское по двум определенно редко бывавшим в употреблении бокалам. Добавил, немного помолчав: — Можешь остаться на ночь. Но только сегодня!       — Шикарно!       Джоске почти залпом осушил свою порцию, о чем сразу пожалел: горло обдало непривычным жжением от газированного спирта, на глаза навернулись слезы. Тем не менее, вкус оказался совсем не так плох, как он ожидал. Необычайно уродливый торт, покрытый комками шоколадной глазури, тоже вышел вполне съедобным.       После второго бокала шампанское вроде бы обрело приятный вкус, торт перестал быть сахарным до неприличия, и даже Рохан будто бы немного подобрел:       — Я рад, что ты пришел, — пробормотал он, ковыряясь вилкой в кусочке магазинного бисквита.       — Э-э… Ну, без проблем, короче, да.       — Я рад, что ты ко мне приходишь.       — Я знаю, — улыбнулся Джоске. — Неужели так сложно было это сказать?       — Отстань.       В груди тепло от алкоголя и еще больше — от вида нахмурившегося Рохана, его мутнеющего взгляда и упрямо сжатых губ. Приятная тяжесть разливается по конечностям. Мир вокруг зажигается яркими цветами и немного плывет, но продолжать разговор становится легче.       — Почему ты не можешь просто говорить, чего хочешь? Я же сказал тебе про чулки.       — Ты придурок и лжец.       — Ну вот опять, — Джоске пробирает усталый смех. — Скажи хотя бы, когда я тебе врал?       — Не знаю. Я просто чувствую, что ты врешь.       — Мне кажется, ты все же подсознательно догадываешься, какой ты невозможный засранец, и поэтому никак не можешь поверить, что тебя кто-то любит. Вот и ищешь подвох во всех моих действиях…       — Постой! Чем это запахло? — Рохан живо повертел головой в поисках невидимого источника запаха. — Ах, вот оно что! Запахло дешевыми попытками в психоанализ! Какая гадость, уберите это немедленно из моего дома, юноша.       — Хорошо, хорошо. — Поднял руки в примиряющем жесте Джоске. — Больше никакого дешевого психоанализа. Просто напомню, что ты всегда можешь использовать Heaven’s Door, если во мне сомневаешься.       — Вот и использую — чтобы ты отстал от меня навсегда. Ну или хотя бы пошел спать.       — Только вместе с тобой.              Головокружение, плывущая перед закрытыми глазами темнота, запах алкоголя и чужой кожи. Джоске прижимается теснее, зарывается лицом в мягкие волосы и понимает, что его пиздец как ведет. Ладонь неспешно, с нажимом проходится по хорошо ощущаемым под тканью ребрам, опускается на талию и бедро, Рохан со сдавленным стоном выгибается, потираясь задом о его твердый член. Джоске скользит губами по его шее, собирает кончиком языка солоноватый привкус, прикусывает тонкую кожу над каротидной пульсацией. Тело пробирает дрожь. Подросток горит изнутри, когда Рохан легко проскальзывает под его рукой, разворачиваясь лицом. Достаточно близко, чтобы почувствовать, что он возбужден не меньше Джоске. Жаркие, ловкие пальцы блуждают по торсу, мимолетно пробираясь под одежду, рисуют невидимые узоры на груди. Художник уклоняется от поцелуя, сбивчивое жгучее дыхание и легкий укус опаляют ухо:       — Вали спать на пол.